Про котов и некотов

Кто-то из врачей сказал, что год – это особый возраст, определённый рубеж, которого надо достичь, и тогда можно уже не волноваться за здоровье ребёнка: дескать, доживёт до года, значит, будет жить. Поэтому мы так ждали этой важной даты.

Но на что жить втроём, если наши зарплаты не увеличились?

К этому времени Ринат переехал в Сургут и звал с собой Володю: дескать, на Севере денег куры не клюют, перспективы и всё такое прочее. На семейном совете решили: муж едет один в Сургут, пробует устроиться в местный вуз, а там видно будет. Володя уехал и стал работать в Сургуте на полставки преподавателем латинского языка, за это ему платили в два раза больше, чем за ставку в Тобольске. Больше часов не было, но и это пока нас очень выручало. Большую часть своей зарплаты муж пересылал мне, чтобы нам с доченькой было на что жить.

Так прошло полгода. Без папы было не очень-то весело, мы скучали по нему и ждали, когда он приедет. Однажды раздался стук в дверь. Я открыла – стоит мальчик лет десяти. Спросила, что ему нужно, а он: «Дайте что-нибудь поесть, пожалуйста». Я опешила. Как раз был сварен куриный суп, целая кастрюля, от которой шёл вкусный пар. «Заходи, – говорю ему, – у меня есть суп, поешь». Мальчишка мнётся: «Да я не один». – «А сколько вас?» – «Четверо».

Я растерялась. В квартире только мы с малышкой, которая недавно научилась ходить, а тут четверо неизвестных мальчиков. Но колебалась я только секунду: сердце всё решило за меня. «Заходите все!» – и дверь широко распахнулась. В прихожей топтались мальчишки, они были смущены, растеряны, плохо одеты. Мне, наверное, надо было бы стать многодетной матерью, да Бог только одного ребёнка дал.

Ребята сняли куртки, обувь, от которой сразу натекли лужицы, в мокрых носках прошли на кухню. Весь суп был разлит в четыре тарелки, хлеб нарезан горкой, мальчишки сели и дружно застучали ложками. Моя дочка была немного напугана и собиралась уже заплакать, но я взяла её на руки и стала говорить успокаивающим голосом: «Ты что, моя девочка? Посмотри, какие мальчики хорошие, какие славные!» Не знаю, кто сильнее нуждался в увещевании, честное слово.

Суп был съеден, по лицам мальчишек я видела, как они довольны. Я стала их осторожно расспрашивать, чтобы не обидеть, и услышала, что у них дома плохо, родители пьют, есть нечего. Обувь у всех дырявая, одежда не по сезону, на улице холодно, и, чтобы не замёрзнуть, они прячутся где-то в теплотрассе и в других укромных уголках, пережидают до темноты, а потом идут домой ночевать. В школу то ходят, то не ходят.

Я слушала откровения этих детей и переживала: как же так? Почему в конце двадцатого века у нас снова появились беспризорники? Так жаль было мальчишек. А чем им помочь? Тут один робко спросил: «Может, у вас носки ненужные есть? А то у меня совсем плохие». Я обрадовалась, что могу ещё что-то сделать, стала искать и нашла несколько своих уже неновых носков, но их ещё можно было надевать. Все носки были разобраны, ребята тут же их надели, стали натягивать куртки. У двери тот мальчик, что зашёл первым, спросил: «А можно нам иногда приходить к вам?» Я сказала: «Каждый день нельзя. Видишь, у меня маленький ребёнок, а денег мало. Я просто не смогу вас прокормить». – «Ну хоть раз в две недели?» – «Конечно, можно, приходите». И они ушли.

Больше я их не видела.

Потом как-то мама, которая иногда приходила посидеть с внучкой, чтобы я могла выйти по делам, сказала: «Тут без тебя какой-то оборванец приходил, поесть просил, я его не пустила, дала лепёшек, и он ушёл». Я поняла, что это самый смелый из четверых, тот, что примерно две недели назад постучал в мою дверь. Так хочется верить, что мальчишки выросли хорошими людьми, не стали бандитами, наркоманами, не спились, не пропали. Я на это очень надеюсь.

Ещё два слова о детях. Задолго до замужества я уже думала о своих будущих малышах: мне хотелось мальчика и девочку. Мальчика я бы назвала Геной в честь папы, а девочку – Ангелиной. Оба имени хорошие, благозвучные, и значения у них символические: «Геннадий» означает «благородный», «Ангелина» – «вестница». Я не заметила, когда именно во мне проснулся материнский инстинкт, но один случай запомнился.

Мне было лет шестнадцать, когда мы всей семьёй ехали в душном поезде, в плацкартном вагоне, переполненном взрослыми и детьми. Ехали откуда-то с юга домой, на север. Поезд тащился, подолгу стоял непонятно почему, видимо, пропуская другие, спешащие, важные поезда. Было скучно ничего не делать, поэтому дети бесились, бегали, залезали на все полки, травили анекдоты, веселились, как могли. Тогда я впервые услышала выражение «темно, как у негра в …», что меня очень насмешило. Я тоже лежала на разных полках в нашем купе: то на своей верхней, то на одной нижней, то на другой. Потом недалеко от нас освободилось боковое место внизу, и я там тоже прилегла для разнообразия. Лежу бездумно, смотрю в потолок, вдруг пробегает девочка лет трёх, останавливается, подходит ко мне, улыбается и начинает что-то лепетать, трогая меня за правую руку. Я немного удивлена, но тоже улыбаюсь, что-то ей говорю, а она ведёт себя со мной уже как со своей мамой: прижимается к моему лицу, к груди. И тут со мной происходит что-то, по телу разливается блаженство, истома. Потом я поняла: так чувствуют себя матери, кормящие грудью желанного ребёнка. Это счастье.

К сожалению, бывают и нежеланные дети. Когда я лежала в роддоме, в нашей палате была молодая татарочка, которая сразу написала отказ от младенца. Её уговаривали и врачи, и медсёстры, и мы, роженицы: оставь ребёночка себе, ты полюбишь его, мир не без добрых людей, тебе помогут. Но девушка упрямо твердила: он мне не нужен. Я тогда всё думала: как он будет расти без мамы, этот малыш?

Дородовая палата была большая, коек на восемь, а послеродовая меньше, на четырёх матерей. Что меня приятно удивило, так то, что одна женщина хоть и была инвалидом (у неё было что-то очень несоразмерное с конечностями, перекрученный позвоночник, она еле ходила) и врачи запретили ей рожать, но она родила ребёнка, причём здорового, и муж каждый день приходил её навещать. Я смотрела на неё и радовалась за любимого долгожданного малыша, который появился на свет вопреки всему.

А потом, немного позже, когда нас с дочкой из роддома перевезли на скорой в детскую соматику, довелось увидеть брошенных детей, о которых я только слышала в роддоме. Лежали мы с малышкой в боксе для тяжелобольных, а за стеной была палата, где под присмотром медсестры находились младенцы без матерей. Она состояла из двух боксов и поста медсестры, – собственно говоря, коридора между двумя комнатами; в первом боксе временно лежали дети, чьи матери находились в этой же больнице и могли их навещать, кормить, пеленать, потом этих детей с матерями переводили в другие палаты или выписывали; во втором боксе были отказники.

Я сама сначала приходила в первый бокс: там в прозрачной пластиковой кроватке лежала моя дочь. После операции я была ещё слабой, всё болело, еле хватало сил поднять ребёнка, но мне трудно было оторваться от личика моей девочки – такого беленького, нежного, самого прекрасного на свете. Медсёстрам приходилось меня выгонять. Этажом выше была палата для матерей. Уставшая физически и психологически, я приходила, падала на койку и засыпала мёртвым сном. Последней мыслью было: как же я встану, ведь меня невозможно будет разбудить? Знаете, что меня поднимало? Мне снился плач моей дочери – это единственное, что имело значение. Тогда я вставала и снова шла пеленать и кормить.

Потом нас перевели в отдельный бокс, дочь долго лечили, ставили множество внутривенных уколов и капельниц, давали кислород, и всё это время моё сердце замирало от страха: выживет ли она? Прогнозы врачей были осторожными, они ничего нам не обещали, говорили, что случай сложный. Мы потратили все отпускные, чтобы купить антибиотик нового поколения, я выполняла все предписания, очень старалась. Когда наш лечащий врач сказала, что нужна кровь, Володя поднял на ноги родственников и знакомых, около десяти человек пришли, чтобы сдать кровь, и нашей малышке потом ставили капельницы с плазмой.

Несмотря на боли в животе, я часами носила доченьку на руках, постоянно разговаривала с ней, восхищаясь её нежным светлым ликом, тихонько пела ей колыбельные. Когда через месяц наступило долгожданное улучшение, к нам в бокс стали приходить врачи со всей больницы, как на экскурсию, чтобы посмотреть на ребёнка, который вроде бы был обречён; некоторые не скрывали своего удивления: надо же, выжил. Меня даже не коробил их цинизм, так я радовалась.

Был день, когда за стеной раздался плач. Какой-то ребёнок плакал громко и непрерывно, я не могла это спокойно слушать, посмотрела на дочь – она спала, и тогда я рискнула ненадолго оставить её. Заглянула в соседнюю палату – первый бокс пуст, медсестры нет, прошла по коридору во второй бокс. Там в прозрачной высокой кроватке лежал один малыш и заливался горьким плачем. Я взяла его на руки – он сразу замолчал и стал смотреть на меня. Пелёнки были мокрыми и холодными, но где взять чистые, я не знала, да и боялась, что меня накажут за самоуправство. В любую минуту могла вернуться медсестра и, конечно, стала бы ругаться. Но сразу положить этого бедного мальчика я не могла, так было его жалко. На кювете было написано его имя, теперь я не могу его вспомнить, что-то очень простое, типа Ваня Иванов. Мальчик был крохотный, лёгкий, личико узенькое. Я стала говорить ему что-то ласковое, и вы бы видели, как удивлённо-благодарно засветились его глаза, как он взглядом потянулся ко мне, этот махонький человечек, от которого отказалась мать.

В конце коридора послышались голоса медсестёр, значит, скоро к этому ребёнку должны прийти, перепеленать, накормить. Я положила его и вышла из палаты, вернулась в бокс, где лежала моя дочь. Меня душили слёзы. Было так жаль этого мальчика, что я решила: усыновлю его. Когда пришёл Володя, чтобы навестить нас, я сразу ему всё рассказала, но реакция мужа была совсем другой: он отказался, чужой ребёнок ему не был нужен. Наверное, это было разумное и правильное решение: мы были без средств, с больной дочерью на руках. Но я до сих пор жалею, что мы не усыновили этого младенца. Ему точно было бы лучше у нас, чем в детском доме.

И теперь, когда я вижу молодых людей возраста своей дочери, особенно неряшливо одетых, неухоженных, каких-то заброшенных, потерянных или развязных, наглых, крикливых, то вспоминаю этого Ваню и думаю: «Жив ли он? Какой он теперь?» – и чувствую свою вину перед ним, моим несостоявшимся сыном.

Но что-то я сильно отвлеклась, а ведь хотела рассказать, как мы переехали в другой город и у нас появился новый кот.

Вернёмся к нашим м-м-м мужчинам. Троица «Володя-Савва-Ринат» временно распалась, так как Володя и Ринат жили в Сургуте, а Савва остался прозябать в Тобольске. Потом наш папа Володя рассказал почти фантастическую историю воссоединения троицы.

Ринат в Сургуте жил в одной съёмной квартире, Володя – в другой. Когда им было скучно, они ходили друг к другу в гости, пили, болтали, сплетничали (этим в основном занимался Ринат), обсуждали местные новости, работу и коллег. В тот вечер сидели у Рината. Учебный год заканчивался, впереди лето, отпуск, можно расслабиться. Приятели хорошо выпили, закусили, добавили. Тут Ринат заплетающимся языком сказал: «Знаешь, что-то скучно без Саввы: даже поржать не над кем». Володя промычал: «А давай его сюда привезём». – «Давай!»

В квартире был телефон (это ещё была эпоха стационарных телефонов, до мобильных дело пока не дошло), и Ринат стал звонить в общежитие тобольского пединститута, где по-прежнему жил Савва. И ведь дозвонился, и Савву ему нашли и позвали к телефону. Пьяный Ринат что-то ему говорил, наверное, что без него они жить не могут, звал, смеялся. После этого наши доблестные рыцари мела и тряпки уснули как убитые.

Утром их разбудил звонок в дверь. Ринат еле продрал глаза, сонный подошёл к двери, открыл – перед ним стоял Савва…

Ринат не поверил своим глазам, стал трясти головой – видение не исчезало. Оно стояло в домашних тапочках, с чемоданом в одной руке и кактусом в другой. Чемодан не закрывался, поэтому был перевязан верёвкой, из щелей торчали рукава рубашки. «Как?! Ты здесь?! Ты же…» – еле проговорил изумлённый Ринат. Но Савва уже точно был здесь, радостный оттого, что друзья позвали его. За Ринатом топтался Володя, он еле сдерживался от гогота, так всё было смешно и нелепо.

Видение запустили в квартиру, стали щупать, расспрашивать. Ларчик открывался просто: едва услышав, что друзья ждут его, Савва покидал в чемодан свои вещи, взял любимый кактус и поехал на вокзал. Он успел на поезд, всю ночь ехал, а утром был уже в Сургуте. Адрес Рината он знал, люди подсказали, где эта улица, где этот дом. Теперь он сидел, как именинник, на кухне, где совсем недавно над ним смеялись и сыграли шутку, которая теперь обернулась почти что кошмаром.

Кошмаром был сам Савва, до того убого выглядевший, что идти с ним в вуз, чтобы просить за него, было просто невозможно. Чувствуя свою вину, Ринат принялся за дело. В чудо-чемодане была найдена относительно чистая рубашка, её отгладили, брюки тоже, начистили зимние ботинки гуталином (даже летом это солиднее, чем тапочки), Савву причесали, умыли, посмотрели на него – теперь было немного лучше, но не настолько, чтобы походить на преподавателя высшей школы.

Возник вопрос: кому его показать? К кому из начальства привести, чтобы человека сразу не отбросили за ненадобностью, как его чемодан? Савве дико повезло: как раз в этом месяце временно исполняющим обязанности проректора по учебной работе был один старый мудрый еврей. Когда вслед за Ринатом в дверь робко просунулся Савва, взгляд врио проректора сразу потеплел: соплеме-енник!.. И он нуждается в помощи!.. Тут же младшим соплеменником было написано заявление на имя ректора об устройстве на работу и подписано старшим. Ура!

Чудеса случаются. Учебный год закончился, занятий не было, а Савва уже получал зарплату, как штатный сотрудник. Володя с Ринатом не верили своим глазам: их приятель, этот ходячий анекдот, притча во языцех, одиозная личность, устроился лучше, чем они сами. И кому за это нужно было сказать спасибо? Самим себе. Меньше пить надо.

Летом за нами приехал папа Володя, и мы тоже уехали в Сургут.

У меня там сразу не было работы, я полгода сидела дома с дочкой и помогала мужу с диссертацией, потом устроилась редактором-корректором в издательство вуза, а когда открылась кафедра общего языкознания, стала преподавать. Жили мы в служебной квартире, доча росла и радовала нас, а мы старались покупать ей красивые вещи и игрушки.

Когда доче исполнилось пять лет, она стала просить котёнка.

Мы призадумались. История Макса была ещё очень свежа в памяти – нам, взрослым, не хотелось снова заводить кота, привязываться к нему, а потом терять. Но ребёнок так просил… Решили купить породистого, стали смотреть объявления в городской газете. Нашли: продаются персидские котята, цена полторы тысячи рублей. Тогда для нас это было дорого, но захотелось порадовать дочку. Созвонились с хозяевами, приехали посмотреть.

Нам показали пушистую маму-кошку, чтобы мы были уверены, что котята породистые. Но мы в этом ничего не понимали, верили на слово. Котята были ещё слепые, три девочки и два мальчика. Мы сказали, что нам нужен только мальчик, договорились, что недели через две его заберём. Но прошло дня три, и я стала беспокоиться: а вдруг нашего мальчика уже отдали? Позвонила хозяевам – они стали юлить, предлагать девочку. Оказывается, одного мальчика уже продали и второго кому-то пообещали. Нет, извините, мы первые. Тут же, вечером, поехали и купили котёнка, завернули в широкий шерстяной шарф, сунули за пазуху и привезли домой.

Господи, ему было всего две недели… Глазки только открылись, лакать ещё не умел, ходить тоже – лапки разъезжались. Его так рано оторвали от мамы, что он потом всю свою жизнь её искал, как мы говорили, то есть любил зарываться мордой в мех или шерсть, во что-нибудь даже синтетическое, но пушистое, напоминающее шкурку мамы-кошки.

Первые дни я кормила это чудо из пипетки тёплым молочком, потом пушистый комочек кое-как научился сам лакать из блюдечка, тычась туда всей мордашкой и захлёбываясь, залезая передними лапами прямо в молоко. Зима была холодная, а в квартире тепло, да и на пол мы котёнка старались не отпускать, он всё по дивану ползал да по нам. Однажды разбежался и – шмяк! – упал с дивана. У меня прямо сердце оборвалось, но ничего, обошлось.

Зато, когда папа стал приучать детёныша ходить в лоточек, случилось ЧП. Володя потерял терпение после очередной лужицы на полу и сильно потыкал котёнка мордой в лужу и в лоток – в результате одна из лапок стала подворачиваться. Я ругалась на чём свет стоит: изуродовал котёнка, изверг! Пришлось везти к ветеринару. Тот наложил шину, но детёныш её стал грызть и быстро сорвал. Хорошо, что через несколько дней хромота прошла сама.

Называть кота нужно так, чтобы в имени был свистящий звук, – об этом я где-то когда-то прочитала. Порода – персидская шиншилла, так чего проще – назвать Перс, и всё тут. Но это как-то совсем примитивно. Мы что, не в состоянии придумать что-нибудь более оригинальное? И мне пришло в голову: рыцарь кот, рыцари Круглого стола, король Артур, Ланселот, Галахад, Парцифаль, он же Персеваль. Вот оно, имя! Персиваль, с буквой «и», чтобы яснее была связь с персидскими кошками. Так наш питомец стал Персивалем, в обиходе – Персиком.

Как только мы не изощрялись, называя наше сокровище: Персик-Шмерсик, Персюнечка, Манюнечка, Мормышонок, Брахмапутрик, котик, котик-шмотик, котинька, котинька-шмотинька. Хотелось без конца сюсюкать с прелестным малышом, и мы его тискали и сюсюкали: «Ктё этё? Ню ктё этё? Ктё этё тякой маненький? Этё моя ма-ню-ю-ня!»

У нас и фразеология своя появилась для Персика, например: «Давай кота тискать-мыскать». Это означало брать его на руки, прижимать к себе и целовать до потери сознания. Был и шутливый заманивающий призыв играть: «Перс-с-с…» Звук [с] нужно было тянуть долго и сильно, и котёнок с радостью откликался.

Время шло, комочек рос, но мы не видели в нём признаков его породы и начали сомневаться: кого же нам подсунули, уж не полукровку ли, а может, вообще беспородного? Конечно, мы и такого его будем любить, но всё-таки обидно. Подростком Персик как-то не очень походил на шиншиллу, просто пушонок неопределённый, и всё тут. И только ближе к году мы поняли: нас не обманули.

Кот вырос всем на загляденье: роскошная белая шуба с тёмной вуалью, белые пушистые «шортики» и хвост, развевавшийся белым парусом, а глаза, глаза! Не случайно в книжках пишут про сладкие мордочки персов: у них маленькие носики и большие круглые детские глаза – сама невинность. У нашего красавца очи были светлые, бездонные, цвета морской волны. Эти прекрасные прозрачные аквамарины на свету были настоящими драгоценными камнями, зато в поддиванной темноте горели, как адские зелёные фонари. Я в аду не бывала, да как-то и не стремлюсь, но ассоциация возникла именно такая, когда впервые заглянула под диван, где прятался кот. Сначала ничего не увидела, а потом на меня полыхнуло бело-зелёным пламенем, так что я вскрикнула от неожиданности. Дочка последовала моему примеру (ей с детства нравится всё страшное) и тоже взвизгнула. Потом, когда приходили её приятели , она демонстрировала этот тихий ужас – шоу пользовалось успехом.

Самыми верными друзьями были Дамир с Игорем, ровесники нашей дочурки, ну, может, в несколько месяцев разница. Дело в том, что у нас был компьютер, компьютерные игры, много мягких игрушек, мультфильмы, роботы-биониклы разных моделей, всякие человеки-пауки и так далее. Всё это пользовалось большим спросом, мы детей не гоняли, наоборот, поощряли их игры, пока они не превращались в настоящую бесильню, так что мальчишки приходили чуть не каждый божий день, причём о своём доме забывали настолько, что родители их теряли и приходили забирать вечером, иногда и поздним.

Когда они втроём сидели за компьютером и играли в «Тома и Джерри», речь лилась бесконечным потоком: комментарии, ссоры, вскрикивания, похвальба, звукоподражания. Я часто сидела на диване за ними, но дети меня не замечали, увлечённые вечной борьбой кота с мышонком:

– Том и Джерри апшу- / апшуз- // как это? // апсуж- / -дают! / што если им купят брелок сигаретка / то они будут курить.

– Сейчас я из тебя сделаю шампанскую котлету!

– Сейчас ты у меня дадэ'каешься!

У меня были, конечно, свои дела: я что-то читала, или штопала, или подчёркивала на отпечатанных листах ключевые слова будущей лекции, но краем уха слышала детскую болтовню и порой удивлялась её эмоциональности, разнообразию, смешным ошибкам и словотворчеству.

– Мы гордые!

– А мы ещё гордее вас!

Или:

– Ура!

– Ещё не пара урáкать / мы ещё не победили.

Защищаясь от летящих в неё мягких игрушек, Ангелина кричала:

– Дамир, хватит кидать, хватит! Ну ты вапще меня искидал.

Когда дети играли в компьютерную игру «Ники 2», звучало:

– Этот гад высосил из нево силы.

Или:

– Этот мальчик Ники кушал сытно и обедно.

Потом детей увлекла игра «Принц Персии»:

– Принц! / принцык!

– Проткнём через сквозь сердце.

На одном из уровней игры появлялись стражники, с худыми было легче сражаться, толстый стражник был самым искусным противником. Ребята называли его «стражник-важник»: «Стражник / берегись! // я из тебя буду делать полный стражниковый суп».

Несколько месяцев дети пытались пройти все уровни игры «Геркулес». Там были и кентавры, и титаны, и циклоп, и прочие атрибуты античной мифологии. В Геркулеса, с которым себя ассоциировали играющие, летели камни, колонны, огненные шары, куски льда, вихри и прочие смертоносные прибамбасы, от них нужно было вовремя уворачиваться:

– Берегись!

– Я буду берегица.

Красавец Геркулес преодолевал все преграды, если дети были достаточно быстры, ловки и сообразительны. Они успевали не только лихорадочно бить по клавишам, но и комментировать происходящее со скоростью пулемёта:

– А вот на этом уступне стоит Геркулес.

– Эта сушные кенатавры.

– На девятом этапе дидан.

– У него сколько головы'?

– Три га- / у циклопа три головы' // представляешь? // у циклоба.

– И так все-все надо головы отрублять.

– Летучий конь.

– Шкура немецкого льва.

– Эта такая столбá / ну колонна.

– Ну хóхайте / хóхайте…

Интереса добавляла возможность сравнить компьютерного Геркулеса и мультяшного, ведь к этому времени мы купили кассету с мультфильмом «Геркулес», и все игроки успели его посмотреть.

– А кто это ледяной был в мультфильме / который всех замерзал?

– У циклопа была жена циклопиха и дети циклопята / циклята.

– Ты представляешь / а Геркулес двадцать один призраков победил!

Гротескные титаны из мультфильма давали много пищи для воображения, особенно их крики: «Заморозим!», «Задуем!» и прочие. Тут же пошло развитие темы: «Зазеленуем! // зафиолетим!»

Был суровый период викингов, когда появилась игра «Руны»; вместе с мальчиком Кином в игре «Keen» дети сражались с орлами и синими зубастыми шарами, в других играх становились Аладдином, Тарзаном, Клейтоном, гориллами, Симбой, хоббитами, Алисой и другими персонажами:

– Когда песочные часы все вытекут / ты превратишься в камень.

Ребята так вживались в происходящее, в свой образ, как, наверное, могут не все актёры:

– Ты / Дамир / меня оживёшь // нет / ты его оживёшь / а я буду играть.

– А ты умер / и я умер.

– Я в колодеце.

– Я больше не буду умирать.

– Банановую саблю найди / я ему буду голову отрублять.

– Я не вовремя стала двигать мечом // вот почему он в меня уколол.

– Я победил / потому что я ещё хорошо сражался.