Про котов и некотов

Фигура Макса стала демонизироваться. Одна странного вида тётка несколько раз приставала к нам, чтобы мы продали ей кота. Она явно мнила себя местной ведьмой. Мы ей отказывали с формулировкой: «Он нам самим нужен!» Какие-то бабки спрашивали Володю, не колдун ли он, когда видели его с чёрным котом на поводке. А одна пьяная женщина даже вызвала милицию, увидев у себя под окнами две зловещих фигуры…

У тогдашнего ректора нашего пединститута была маленькая собачка из тех, каких сейчас активно носят на руках и женщины, и мужчины. Но тогда мода была другая, собачку эту водили на поводке. Вот шёл, значит, ректор со своей малявкой, а навстречу ему Володя с Максом. Издалека ректор принял кота за собаку, раз на поводке. Его питомица вдруг стала рваться и увела хозяина на другую сторону дороги. Вскоре ректор разглядел, кого именно испугалась его собака, и воскликнул: «Надо же, кот больше собаки!»

Вскоре судьба свела нас со странным типом. Был он преподавателем истории, а выглядел, как бродяга. Как-то зимой идём мы с Володей к институту, вдруг подходит молодой мужчина, здоровается, начинает говорить с Володей о каких-то делах. Я смотрю и поражаюсь: надо же, бывают ведь такие люди… На нём был длинный желтоватый потрёпанный «милицейский» полушубок без пуговиц, надетый внахлёст, подпоясанный верёвкой, и облезшая страшная лисья шапка с торчащими вверх ушами. Весь вид был какой-то неопрятный и архаичный, как будто из тайги вышел то ли старообрядец, то ли беглец. Нас представили друг другу. Оказалось, что моего коллегу с исторического факультета зовут Саввой.

Он вечно попадал во всякие истории, причём часто был инициатором и провокатором событий, от которых впоследствии сам же страдал. О его внешнем виде не судачил только ленивый. Он (внешний вид) настолько не соответствовал представлению о норме, что однажды появился приказ по институту, запрещающий Савве появляться в главном корпусе вуза, где располагался ректорат. Это было нечто неслыханное и невиданное. Другой человек на его месте со стыда бы сгорел, а ему хоть бы хны. Просто он не обращал внимания на свою внешность. Рубашки всегда были мятыми и грязными, часто застёгнутыми не на те пуговицы, брюки – короткими, ботинки – с оббитыми носками и развязанными шнурками, пиджак и пальто – с оторванными пуговицами, в нечёсаных волосах торчали перья от подушки.

С одной стороны, было смешно и странно на это смотреть, с другой – возникало ощущение, что он в чём-то свободнее остальных, которые так дорожат общественным мнением и правилами этикета.

Нам не очень хотелось общаться с таким типом, но он просто преследовал Володю, просил, чтобы тот принял у него кандидатский экзамен по французскому языку. Савва клянчил, Володя находил отговорки, чтобы отказаться. Так прошёл год. Приятель Саввы, Ринат, преподаватель английского языка, тоже подключился и стал просить за него. Когда Володе всё это надоело, он согласился. Как раз в это время из Москвы приехал профессор, бывший научный руководитель Рината, собрали комиссию, и Савва сдал французский.

После этого он от нас уже не отходил. Как-то само собой получилось, что Савва стал часто приходить к нам в гости, худенький, скромненький, бедненький, мне было его жалко, приходилось поить чаем и угощать. Однажды Володя поступил нескромно: открыл холодильник и показал пиалы с мясом для Макса. Савва смотрел и глотал слюнки.

Такие же голодные глаза мы видели в одной поездке. Когда прошёл первый год аспирантуры и мы с Володей уже намеревались пожениться, то, чтобы отдать дань традициям, решили съездить «за благословением» к его маме. Она с сыном Колей жила в Чите. Из Питера мы сначала заехали в Тобольск к моей маме, а потом рванули в Читу, ехали больше трёх суток, и это при том, что поезд был скорый и порой так мчался, что трудно было ходить: вагон мотало из стороны в сторону, и от этой страшной тряски тошнило. Продуктов у нас было мало (Володя тогда ещё не устроился работать в гостиницу), мы их экономили, но на лёгкость желудков не обращали внимания: мы были влюблены друг в друга и жили взглядами, прикосновениями, общением.

В нашем купе ехала семья: мама и два её сына. Один мальчик был уже школьником, второй – мальчуган лет пяти. Их мама была ещё молодая, но уже весьма потрёпанного вида женщина с испитым лицом, старший сын что-то понимал в жизни, был наблюдателен и насторожен, зато младший – истинное дитя природы – весёлый, жизнерадостный, шумный, наивный. Он вечно хотел есть, потому что «заботливая» мамаша ничего не взяла в дорогу. Что уж она ела со старшим, не знаю, но младший всё время бегал по вагону, заглядывал в каждое купе и выпрашивал еду, точнее, напрашивался на еду, его жалели, угощали, ребёнок же.

В тот день мы ели особенно мало, так как оставалась только одна консервная банка с рыбными фрикадельками в томатном соусе и что-то хлебное. Утром попили жидкого чаю с чем-то, может, с галетами, а в обед предвкушали съесть консервы. Вот подошло время обеда, я стала выкладывать на столик хлеб, ложки (или вилки), поставила консервную банку. Тут вижу: что-то мамаша засуетилась и тихо зовёт с собой старшего мальчика, манит его рукой, тот немного поколебался и нехотя вышел из купе. Смутная догадка зазмеилась в моём сознании, и тут раздалось незабвенное: «Что, кушать будем, да?»

Младший отпрыск этого семейства уже сидел напротив меня наизготовку, пожирая глазами открытую консервную банку… Я не смогла есть. То есть пощипала хлеб, попила из стакана и вышла из купе, сказав Володе: «Ешьте». Крупному мужчине, конечно, нужно больше, чем хрупкой женщине, – Володя поел, но потом признался, что взял всего две-три фрикадельки, а остальное слопал чужой отпрыск. Нам кусок не лез в рот. Можно было подавиться от смеха, настолько это было забавно-нелепо. Да и как отбирать у ребёнка, который из-за голода, точно зверёк, пренебрегал всякими приличиями и условностями? С тех пор фраза «Что, кушать будем, да?» стала одной из наших любимых.

Вернёмся к нашим тобольским приятелям-преподавателям. Вечно голодный Савва в другой раз пришёл с Ринатом, теперь Володя показывал мясо, предназначенное для кота, уже им обоим. Опять прозвучало заветное: «Хочу быть Максиком!»

Время было голодное, зарплата у рядовых преподавателей нищенская, нас с Володей спасала моя мама, подкармливая тем, что давала ей дача, – картошкой, овощами, вареньем, пирогами с морковкой, капустой, ягодами. А мы даже тогда умудрялись покупать коту мясо, чтобы он был сильным и здоровым. Если на говядину не хватало денег, покупали курятину. Макс в пару укусов разгрызал куриное крылышко, в три приёма – голень, только хруст стоял.

Новые Володины приятели не только доставляли проблемы, но и смешили, порой до слёз. Жили они в другом общежитии, студенческом, где некоторые блоки администрация института отдала молодым преподавателям.

Савва и Ринат были соседями, назывались друзьями и при этом всё время ссорились и выясняли отношения. Ринат запросто мог взять Саввин паспорт, чтобы со смехом показать любому гостю, что именно написано в графе «национальность», а Савва, вместо того чтобы ухаживать за заочницами, которых приводил Ринат, тыкал им в нос свой красный университетский диплом, которым он очень гордился, а потом удивлялся, почему девушки над ним смеются, а с Ринатом милуются.

Соседом Саввы и Рината был историк Павлик. С ним произошла удивительная история.

Началась она с того, что любвеобильный Ринат познакомился с некой студенткой, начал с ней тесно общаться, потом уже решил её бросить, как вдруг родственники студентки узнали от кого-то, что её соблазнил преподаватель. Кто именно, им не было известно. С Севера приехал отец девушки ещё с каким-то мужчиной, начали искать соблазнителя. Им указали блок, где жил Ринат. Родственники падшей девицы стали стучать в дверь, чтобы расправиться с ловеласом. Дверь открыл Савва, он понял, что сейчас его приятеля Рината будут бить, и решил спасти его, выведя на сцену другого своего приятеля – Павлика. Что у Саввы было в голове в тот момент, неизвестно, но Рината он спас. Значит, вытолкнул Савва за дверь ничего не понимающего Павлика на растерзание, сказав: «Вот он!», а Павлик всегда был худенький, тщедушный, из тех, что качаются от ветра. Мужики посмотрели на него – какой смысл такого бить? Ударишь, так убьёшь. Сказали: «Ладно, женись тогда», – и бить не стали. И Павлик женился. На чужой девушке.

Когда мы об этом узнали, то сначала не поверили. Потом до слёз смеялись. А ведь это сущая правда.

Девица была с иняза, с какого-то младшего курса. Мы как-то приходили в гости к Савве – она лежала на его кровати. Объясняю: она не была девушкой Саввы, просто ей так нравилось. Могла прийти к кому угодно из знакомых Рината, своего «бывшего», и вот так развязно себя вести.

После рокового объяснения с родственниками девицы Павлик на ней действительно женился, и прожили они вместе года три или четыре. Мы удивлялись этой странной парочке, а они ходили по улицам под руку, вели немудрящее хозяйство, завели кошечку, какого-то маленького котёнка. Узнали, что у нашего Макса есть кожаная попонка, и решили сшить своей кошечке такую же, но Макс-то был в сравнении с их питомицей как слон рядом с моськой. Попросили, значит, молодожёны у нас чёрную попонку, посредником был вездесущий Савва. Ну, тот как взял, так и принёс сразу: попонка была слишком большой, кошка прямо вываливалась из неё.

Был ещё случай. Павлик со своей благоверной приходили посмотреть на нашего кота: он ведь к тому времени стал знаменитостью. Володя, несмотря на мои упрёки («Хватит кота мордовать!»), всё время Макса мучил: прижимал к своему лицу, а тот после этого шипел. Незваные гости об этом не знали, и Володя их разыграл. Он взял Макса на руки, якобы чтобы лучше показать, поднёс его к своему лицу, потом – раз – развернул на них резко, и кот зашипел, как дракон, разинул свою страшную пасть с красным языком и белыми клыками, и они в страхе отпрянули.

Жена Павлика всё-таки осмелилась и решила погладить Макса. Володя предупредил, что это небезопасно, но для некоторых глупцов нет слова «нельзя». Она всё равно протянула руку к коту, и Макс ударил её правой лапой в висок. Хорошо, что без когтей. Потом Павлик жаловался: «У моей жены три дня голова болела». Эти чудики уехали через какое-то время в Свердловск, где Павлик учился в аспирантуре. Историк не оправдал ожиданий своей благонравной супруги, и вскоре они развелись.

Итак, Павлик уехал, а Савва и Ринат остались. Они оба были болтунами и сплетниками, целый день ходили по кафедрам, узнавали новости, пересказывали слухи. Савва подходил к кафедральным столам и пытался прочитать каждую бумажку, лежащую на них. Это была настоящая мания – «Хочу всё знать!».

Володя не раз заявлял: не надо мне таких приятелей. Но отвязаться от них было невозможно. Они висели на большом простодушном Володе, как репей на хвосте собаки. Однако тот привык уже к своей свите и порой защищал и в шутку, и всерьёз: да ладно, они хорошие, посмотри, вон какие орлы… Как-то зимой мы с Володей шли к институту, а навстречу нам по заснеженным тропам ползли, то есть шли, конечно, шли, но согнувшись в три погибели, скользя, спотыкаясь, хватаясь друг за друга, эти самые гордые птицы, и я не удержалась от восклицания: «А я думала, что орлы летают!»

Ринат, в отличие от Саввы, сначала производил благоприятное впечатление: высокий, стройный, скромно, но прилично одетый, он держался уверенно, много говорил о лингвистике и казался умным человеком. Но вскоре становилось понятно, что это большой лентяй, который любит потрепаться, но совсем не любит работать. Занятия по исторической грамматике превращались непонятно во что: сначала Ринат опаздывал минут на -дцать, потом рассказывал анекдоты, потом произносил пару умных фраз, давал какое-нибудь задание и уходил курить, иногда до конца пары. И его компетенция, увы, начинала казаться фикцией. Попугая ведь тоже можно научить повторять слова за людьми, так и некоторые двуногие в аспирантуре, например, нахватывались фраз, терминов, проблемных вопросов, а потом повторяли их с попугайской регулярностью и неосмысленностью.

Он, как и мы с Володей, защитился не в аспирантуре, а позже. Но мы не особенно страдали из-за этого, хотя было обидно на третьем году обучения в РГПУ (ЛГПИ) узнать от петербургских корифеев (профессоров кафедр романской филологии и русского языка), что темы наших диссертаций недиссертабельны. Наши научные братья и сёстры, даже «молочные», то есть аспиранты у одного научного руководителя, благополучно защитились. Ну, относительно благополучно, не случайно же процедуру защиты народ назвал «два часа позора», но всё-таки получили вожделенную учёную степень.

Приехав в Тобольск, мы, как говорит молодёжь, забили на это, стали преподавать, жить интересной жизнью. Своим студентам я давала такие темы курсовых и дипломных, чтобы самой как можно лучше разобраться в них. Больше всего мне нравилась психолингвистика. Из этих исследований потом выросли и наши с Володей диссертации, после многочисленных лингвистических экспериментов, хождений по садикам и школам с магнитофоном, рисунками, листочками, блокнотами, после работы с обширной студенческой аудиторией, насчитывавшей в совокупности не одну тысячу человек. Но это всё (оформление накопленного материала) будет потом, в Сургуте, куда мы переехали, спасаясь от нищеты.

Ринат пошёл иным путём: он сам ничего не мог написать, даже отзыв на чью-то работу, а московский научный руководитель ему ничем не помог (как, впрочем, и нам наши шефы), так что интуиция подсказала великому тюрку, как мы его шутя называли, присосаться к какой-нибудь, так сказать, акуле учёного пера наподобие рыбы-прилипалы. Кто ищет, тот всегда найдёт. В пединститутской вотчине кого только не было… Нашёлся человек, кому Ринат мог сказать, как Маугли: «Мы с тобой одной крови». Он был старше, опытнее и, да, умнее, по крайней мере, умнее Рината.

Ринатик вскоре с ним побратался и стал ходить по пятам за своим старшим собратом, а тот за несколько месяцев сделал для брата своего меньшего довольно грубую компиляцию, защитить которую можно было только при известных обстоятельствах. Поэтому Ринат поехал в Казань, и не с пустыми карманами. Но это тоже будет немного позже, в сургутский период нашего общего жития-бытия.

А пока мы жили в Тобольске, были молодыми, полными сил и надежд, работали, отдыхали, ходили друг к другу в гости, ели пироги у мамы и тёти Али, устраивали танцы под магнитофон, мечтали, надеялись, любили, ненавидели, кого-то уважали, кого-то презирали, ругались и мирились, гуляли с котом. Наш гениальный инфернальный Макс занимал в этой жизни очень важное и достойное место.

Вскоре он так вырос, что соседские дети (была в общежитии такая семья с пятью малявками) всерьёз сравнивали себя с нашим котом. Володя брал Макса за передние лапы, ставил на ноги, и маленькие человеки подходили мериться. Тот, кто дорос до Макса, очень радовался и гордился, остальные чуть не плакали от огорчения.

Однажды Володя уехал в командировку. Нас время от времени администрация просила съездить в какой-нибудь северный город (Салехард, Новый Уренгой), прочитать курс лекций и провести практические и семинарские занятия за пять-семь дней в местном колледже. Это было ново, даже интересно, но студентам-очникам давать материал в такой форме – значит обрекать их на незнание, полузнание, некомпетентность. Значит, Володя уехал, и мы остались вдвоём с Максом.

Я не смогла выгуливать его ночью: мужества не хватило; но даже днём без сильной мужской руки возникли проблемы. Там, где Володя спокойно ходил с котом на поводке, меня ругали местные тётки, на кота набрасывались огромные собаки, а он даже не мог убежать, ведь был в попонке на привязи, мне приходилось сажать кота на плечи и отбиваться от злых псов, которых некоторые хозяева даже специально науськивали на бедного Макса. Прогулки превратились в пытки.

Вернувшись домой после очередного происшествия, я задумалась: вот кот, ему уже два года, а мы до сих пор считаем его младенцем, у него нет никакой личной жизни, грешно держать дома такое генетическое богатство. Ну и всё в подобном духе. Я не оправдываю себя. Да, мне духу не хватило гулять с Максом каждый день по несколько раз. И в то же время я наконец посмотрела правде в глаза: боясь за жизнь кота, мы лишали его свободы. Тяжело вздохнув, я открыла дверь перед Максом. Он не верил своим глазам: как, его одного выпускают? Неужели это возможно? Кот недолго колебался и резво выбежал на улицу, а я провела день в страхе, моля неведомые высшие силы защитить родное мне существо.

Когда Володя вернулся, он узнал новость: Макс сам гуляет, домой приходит только поесть и поспать. Спать он любил на старом чемодане, который нам казался довольно большим, но кот на нём едва помещался. Однажды, проходя мимо, я бесцеремонно потрепала Макса по голове, взглянула на него и остолбенела: кот смотрел насупившись, так мрачно и пристально, что мне стало не по себе. Я поняла, что переступила черту: нельзя вот так, грубо, походя, невнимательно, слишком фамильярно относиться к этому достойному существу. Я присела на корточки и стала нежным голосом разговаривать с Максом, извиняясь за своё поведение, уже не смея прикоснуться к нему, – взгляд кота смягчился, черты лица (да, лица!) расправились, расслабились. Он меня простил.

Тут нет никаких преувеличений. Кому-то это дано, кому-то нет. Многие из людей не знают, что такое на самом деле чувство собственного достоинства, самоуважение, гордость, просто слышали такой звукокомплекс [ч’ýствасóпств’инавадастóинства]. Макс в русской фонетике и семантике разбирался плохо, а вот с осознанием собственной значимости у него было всё в порядке.

Вырвавшись на свободу, кот загулял. Если мы встречали его на улице и звали, Макс делал вид, что не слышит, отходил подальше и шёл, куда ему было нужно. Мы, вздохнув, тоже уходили. Вскоре в нашем районе было замечено появление множества чёрных котят, выросших потом в больших чёрных котов. До этого единственным чёрным был Макс. Мы радовались: теперь везде будут дети, внуки и правнуки нашего любимца.

Кот любил риск: он перебегал улицу прямо перед машинами, дрался с овчаркой и другими собаками, ловил огромных крыс, воевал со своими собратьями, чтобы иметь право на территорию и любую кошку. Однажды в поисках приключений Макс залез на крышу нашего общежития и спрыгнул оттуда на козырёк над балконом одной из квартир. Это была ловушка: вниз с пятого этажа прыгать очень рискованно, а наверх не допрыгнуть. Я шла с работы, подходила к дому, как вдруг услышала знакомый голос кота. «Макс!» – позвала я. Крик стал яснее, он шёл откуда-то с неба. Я взглянула наверх и увидела… Боже, какой ужас! Побежала на пятый этаж, к соседу, у которого было пятеро детей, стала спрашивать, нельзя ли с его балкона достать кота. «Нет, ничего не получится. Ваш кот уже давно там. Идите на крышу, только осторожнее: там есть оголённые провода».

Я полезла через чердак на крышу, ступала медленно, боясь, что меня ударит током. Толстые и тонкие провода были всюду, и натянуты они были во всех направлениях на всех высотах, поэтому мои передвижения на крыше со стороны точно выглядели очень странно: то присела, то чуть не проползла, то перепрыгнула. Наконец добралась до края, где внизу виднелась бетонная плита козырька. На ней сидел бедный Макс и с надеждой смотрел на меня. Спуститься туда я бы не смогла: страшно, потом сама не выберешься. Расстояние действительно немаленькое. Я ложилась животом на край крыши, тянула руки вниз, Макс вставал на задние лапы – нет, не достать. На крыше были доски разной длины. Я нашла самую длинную, осторожно опустила вниз так, чтобы не задеть кота. Он понял, пытался залезть на неё, но съезжал вниз. Это было опасно, можно было грохнуться и разбиться. На мне была какая-то лёгкая куртка, я сняла её, спустила вниз, держа одной рукой куртку, другой – доску, а Макс, поощряемый моими призывами, делал одну попытку за другой. Наконец ему удалось залезть настолько высоко, что я его схватила за лапы и вытащила.

Как колотились наши сердца! Как я прижимала к себе своё сокровище! От пережитых треволнений кот позволил нести себя на руках до квартиры, потом стал вырываться. Я всё-таки занесла его, предложила еду, умоляла остаться и отдохнуть, но Макс вскоре ушёл. Свобода для него была дороже всего.

Но на воле коту удалось погулять только несколько месяцев, и роковую роль в этом сыграли крысы.

В нашем общежитии водилось много крыс из-за мусоропровода, который чистили так нерегулярно, что голохвостым созданиям всегда было чем кормиться. В доме было три представителя кошачьих: наш Макс, соседский Барсик и кошка Муська, хозяином которой был сантехник. Муська, маленькая, невзрачная, тем не менее была кошкой сообразительной и смелой. Именно она научила Макса правильно охотиться на крыс. Муська ждала, когда крысёныш побежит, прыгала на него сзади и душила. Наш кот освоил эту технику и, видимо, добавил свою, так что стал настоящим крысоловом. Есть свою добычу он не ел, но отгрызал у неё лапы.

Однажды отец пятерых детей сказал Володе, что видел страшную схватку Макса с огромной крысой. Наш кот одолел противника, но досталось и ему: правая щека стала раздуваться, как шар. Мы отвезли Макса к ветеринару, тот назначил инъекции антибиотика. Я сама колола бедного кота. Может, мне надо было стать врачом или медсестрой? С тех пор как в институте на курсах гражданской обороны нас, студенток филфака, научили ставить уколы, а потом мы прошли практику в нескольких больницах города, я всех стала лечить, включая себя, естественно, и наставила столько уколов себе, родственникам и котам, что страшно представить.

Сколько уколов я поставила Максу! Мать моя! Он же чем только не переболел! И чумкой, и гепатитом, и катаром верхних дыхательных путей, и стригущим лишаем, и лапы себе страшно резал, и собаки его кусали, один раз чуть полхвоста не отхватили… Господи! Я только успевала его лечить. От одного вылечишь – тут же какая-нибудь новая болячка начинается.

От крысиного укуса удалось вылечить довольно быстро. Макс давно усвоил: вид шприца означает насилие над его личностью и боль. Ещё маленького, когда жили в Питере, его приходилось крепко держать, чтобы он не вырывался, иначе инъекция была невозможна. Когда кот стал взрослее, его приходилось держать двум людям. Как-то я сдуру кинула на пол маленький шприц без иглы – на, Максик, поиграй! Шприц покатился по полу, а кот забился под кровать и долго не вылезал оттуда, недоверчиво глядя: ага, вылезу, а вы, черти, опять мучить будете…

В каждом общежитии есть комендант, у нас тоже какая-то тётка была. Видели мы её редко, в наши дела она не вмешивалась: мы ж не студенты и даже не аспиранты, а преподаватели. Но вот однажды наш кот пропал. Когда его не было день, мы не особенно переживали, так как Макс уже не раз уходил на сутки. Но вот два дня прошло, а кота всё нет. Я страшно беспокоилась, места себе не находила от волнения и страха. Третий день провела в слезах и душевной муке, а когда он прошёл, поняла: нашего Макса больше нет. Я ещё ничего не знала, но предчувствие не обмануло меня.

Позже выяснилось, что комендантша решила избавиться от крыс, насыпала в помойку крысиного яду, при этом никого не предупредив, хотя знала, что в доме живут кошки. Пропал Максик, пропал и Барсик. Спаслась только Муська благодаря (если только можно за это благодарить) чёрствости своих хозяев. Сантехник с женой и дочерью уехал на три дня, а кошку забыл дома. Без еды и воды она еле выжила, потеряла голос, зовя на помощь. Мы этих криков не слышали, так как квартира сантехника была далеко от нашей. Потом долго ругали эту семью в своих беседах: разве можно так относиться к животным?

Я очень страдала из-за потери Макса, постоянно думала о нём до боли в сердце, иногда появлялась судорожная надежда: может, он жив? Эта ложная надежда иногда питалась словами соседей, что, дескать, видели вашего кота, приходил он к общежитию. Мы недоумевали и ждали, а потом выяснилось, что один из отпрысков Макса невероятно на него похож, издали так просто один в один. Сами однажды увидели чёрного кота метров за пятнадцать от подъезда и вскрикнули: «Макс?!» Когда тот подошёл ближе, стали видны небольшие отличия. Но сходство было поразительным – неудивительно, что соседи считали его нашим котом.

А через несколько месяцев, когда из подвала откачали воду, Володя залез туда и вынес труп Максика.

Понимаете, кот, почувствовав себя плохо, конечно, подходил к нашей двери, ждал, что люди ему откроют, помогут, а нас не было дома, мы ведь работали, вели занятия в институте, иногда по несколько пар сразу. И тогда, обессиленный, измученный, ушёл в подвал, где и скончался в муках, один.

Все одиноки перед лицом смерти, в иной мир каждый уходит сам. Я не знаток в этом деле, ещё не умирала, рассказать не могу, но ведь понятно, что разделить эту смертную муку с другими никто не может. И всё-таки мне кажется: когда рядом в этот последний момент жизни будет кто-то по-настоящему близкий, тот, кто уходит, почувствует себя менее одиноким.

Проведя в тоскливом ожидании несколько месяцев, я уже должна была свыкнуться с мыслью о смерти кота, но, когда увидела его (в ледяной воде он сохранился настолько, что его можно было узнать), зарыдала в голос. Я стояла у общежития под нашими окнами, куда Володя вынес тело Максика, конечно, соседи слышали мои крики, но я не могла их сдержать. Володя старался утешить меня, но было так больно…

Потом он похоронил Макса недалеко от дома, в сырой земле, под каким-то деревом. Я была прибита этим горем, плакала несколько дней, проклинала себя за то, что не дождалась кота, ушла на работу, бросила его на произвол судьбы. Эти мысли терзали меня долго, очень долго. Понадобились годы, чтобы воспоминания о Максе перестали автоматически вызывать щемящую боль в сердце и угрызения совести.

Глава пятая. Страдалец Питер

Чей стон раздаётся?..

Макс пропал в марте, нашли его тело в мае, а ранней осенью Володя увидел котёнка. Он крутился у другого дома, через дорогу, куда тоже бегал Макс. Котёнок был примерно двух месяцев от роду, чёрно-белый, и мы решили, что он внук нашего Макса – так нам хотелось думать, вот мы и сказали сами себе, что это тоже родная кровиночка, да и похож он чем-то был на нашего любимого кота, и вполне мог быть его потомком.

Котёнок был худющим, кости да кожа, весь изъеденный паразитами. В чём только душа держалась? Его срочно надо было спасать, и я принялась лечить и откармливать малыша.

Существо надо было как-то назвать. В народе раньше говорили: без имени ребёнок – чертёнок. А котёнок без имени кто? Просто котёнок, никому не нужный комочек шерсти с маленькой душонкой.

Как же его назвать? Стали мы раздумывать, рассуждать. Котёнок – внук Макса, привезли мы Макса из Питера, значит, назовём внучка Питером. Так в нашей семье появился Питер.

Белых пятен у него было мало, основной окрас – чёрный, глаза жёлтые, морда очень напоминала дедушку Макса. Когда Питер открывал пасть, то на верхнем нёбе были видны чёрные пятнышки, которые были и у Макса. Кто-то говорил нам, что у злых котов чёрное нёбо. По-моему, это ерунда, но именно ерундовые вещи запоминаются очень хорошо и надолго. Или это только у меня так?

Питер был очень игривым, резвым, бегучим и прыгучим. Конечно, в дедушку! Правда, дедушка не лазил по шторам, зато Питер взлетал по ним, как белка по дереву. Был он лёгким, как пёрышко, ласковым, благодарным, сразу оценил нашу заботу и внимание. Играть с ним было одно удовольствие. Берёшь верёвочку, и он уже весь твой: и кусает её, и ловит, и встаёт на задние лапы, пытаясь поймать ускользающий кончик передними. Ещё Питер очень любил играть с клубком ниток: его можно схватить, как мышку, покусать, полягать, отбросить – напасть. Вот потеха!

Лежит Питер на синем одеяле, сам чёрный, как чертёнок, худой, лапки-палочки торчат, хвостик тоже длинный и тонкий, а когти цепкие, глаза жгучие, как у дедушки. В передних лапах держит серый клубок шерсти, пристально смотрит в объектив фотоаппарата – такой он на снимке 1996 года. На другой фотографии видно, как он стоит на задних лапах, схватив передними узелок верёвочки, голову откинул назад, пасть открыл – готовится заглотить добычу.

Хорошо, что люди придумали разные способы остановить время, запечатлеть мгновение. Когда-то писали картины, портреты маслом, но позволить себе это мог далеко не каждый, да и вúдение художника могло искажать реальный облик человека. Потом появилась фотография, вот она-то стала зеркалом реальности. Конечно, и тут не без греха: или совершенно случайное, нехарактерное выражение лица выхвачено, или сам снимок размытый, нечёткий, или цвета неестественные. Но это люди позируют, выкаблучиваются, а коты не знают, что их фотографируют, притворяться другими не умеют, всё у них натурально и честно.

Для меня фотографии – возможность освежить свою память, это будто следы прошлого, а прошлым я очень дорожу. На фотографии с верёвочкой видны деревянные невысокие стеллажи. Они все заставлены книгами. Тогда я покупала много фантастики и с удовольствием читала её.

Началось это увлечение намного раньше, в детстве, когда я приезжала в посёлок Заречное к бабушке Ане и дедушке Феде – маминым родителям. Они были местной интеллигенцией: бабушка работала заведующей детским садом, а дедушка – директором школы-интерната. Он был единственный в посёлке, кто выписывал периодические издания. В одной из холодных кладовок их дома я нашла горы старых журналов. Какие-то то ли «Атеисты», то ли «Пропагандисты», то ли «Агитаторы» мне были совсем не интересны, но вот журнал «Вокруг света» сразу привлёк моё внимание броскими фотографиями на обложках: негры, папуасы, экзотика.

Я стала раскапывать это богатство, сортировать номера по годам, потому что некоторые фантастические романы в сокращённом варианте печатали по частям на протяжении нескольких месяцев, и, чтобы прочитать их, нужно было всё разложить по порядку. Так я познакомилась с «Пасынками Вселенной» Роберта Хайнлайна, «Неукротимой планетой» Гарри Гаррисона и другими замечательными произведениями зарубежных и отечественных фантастов.

Недели и месяцы, проведённые на летних каникулах в Заречном, были счастливым временем. Там была и рыбалка, и походы в лес по ягоды и грибы, и общественная баня с тазами и мочалками, и пекарня с удивительно вкусным ноздреватым хлебом, и больница, где мама родила мою младшую сестрёнку, и детский сад, где бабушка Аня распевала с малышами нехитрую добрую песенку: «По малинку в сад пойдём, в сад пойдём, в сад пойдём и малинку соберём, соберём, соберём…» Но больше всего мне запомнилось, как я читала «Вокруг света» и грызла вяленых чебаков и подъязков, лёжа на животе на тёплом полу за печкой в деревянном доме бабушки с дедушкой. От солёной рыбы губы пересыхали, начинали как будто натягиваться и ныть, но отказаться от пиршества тела и духа я не могла.

Какие-то каникулы потребовались мне и теперь, после окончания аспирантуры: хотелось отвлечься, отдохнуть от трёхлетнего напряжённого периода, полного тревог и страхов, поэтому, как только появлялась денежка, я покупала очередной фантастический роман или сборник рассказов в яркой обложке и жадно читала. Не всегда это было так уж интересно, хотелось новых идей, яркого стиля, художественных открытий, а получалось по-разному.

Стеллажи с книгами стояли на полу, так что нижние полки быстро пылились. Пока с нами был Макс, он время от времени метил все углы в квартире, порой давая струю и по книгам. Какой это был стойкий запах… Правда, мне удавалось кое-как оттереть метки ваткой с одеколоном, потом они опять обновлялись. Питер, спасибо ему, такого себе не позволял. Он вообще вёл себя деликатно, только со шторами не церемонился.

Терпения и жизнелюбия ему было не занимать. Когда мы подобрали котёнка, я даже боялась, что он умрёт у нас на глазах от истощения – так он был худ и слаб, так сильно торчали его рёбра, а шерсть была словно побита молью. Уши казались огромными на голове со впалыми щеками и острыми скулами. У Питера были глисты, клещи и блохи, они его дружно доедали, когда котёнок был найден Володей. Уши внутри были почти так же черны, как снаружи, их пришлось долго и упорно чистить, капать туда лекарство и снова чистить. Бедный Питер всё терпел.

Его можно было схватить, зажать, держать – он только попискивал иногда. Характер у него был явно мягче, чем у Макса. Вот от того я раз даже серьёзно пострадала.

Это было, когда мы ещё водили кота на поводке в попонке. Как-то зимой ходили мы в гости к тёте Але, вернулись уже довольно поздно. У Володи разболелась голова, видимо, от палёной водки, он лежал и мучился, таблетки не помогали. Я-то не пила, поэтому чувствовала себя нормально, вот мне и пришлось выводить Макса на прогулку, хотя в такое время я раньше оставалась дома. Ну, ладно. Надела я на кота попонку, вышли мы с ним из подъезда – он сразу почуял кого-то в подвале и бросился туда. Оказалось, там сидел уличный кот, и началась драка. Макс был уже крупным и сильным, но драться ему мешала сбруя. Я понимала, что сейчас моего любимца побьют, однако отпустить поводок не могла. Просто стоять и ждать, чем дело кончится, было выше моих сил, эмоции переполняли, я вскрикивала, что-то восклицала, коты ревели и дрались. Боже, что делать? Как помочь Максу? И я сдуру решила их разнять…

Сунула правую руку в этот клубок ярости, и тут Макс повернулся и укусил меня за запястье. Он был в бешенстве, что ему помешали, и держал мою руку в своей пасти. Мне было очень больно, но ещё сильнее было недоумение, горькое изумление: как же так, почему мой питомец меня же кусает? Макс разжал челюсти, перехватил руку чуть выше и укусил второй раз. Я только кричала: «Макс! Макс!» Правая рука повисла, как плеть. Левой, более слабой, рукой я с большим трудом оттащила кота от подвала. Не знаю, как я смогла открыть дверь подъезда и дверь в квартиру. Корчась от боли, завела кота домой. Я даже не подозревала, что могу испытывать такую сильную боль. В одежде легла на кровать рядом с Володей, объяснив сквозь слёзы, что случилось. И всю ночь мы промучились: муж отравился, его рвало, было так плохо, что он лежал в поту на полу, а я не могла уснуть из-за руки, которую разрывало на части и тянуло во все стороны.

Утром Володе стало легче, а я пошла в поликлинику на приём к хирургу. Мне сделали перевязку, назначили инъекции антибиотика, предварительно расспросив, кто это и что это. Когда врач узнал, что меня укусил собственный кот, он с живым интересом спросил: «И что вы с ним сделали?» – «Ничего не сделала, – ответила я, – это же мой кот, я его люблю». Хирург был разочарован. А какого ответа он ожидал?

Раны затянулись быстро, остались только небольшие рубцы, но кисть перестала сгибаться, пальцы почти не двигались. Полгода мне пришлось разрабатывать руку, делать болезненные упражнения. Всё это время рабочей была левая рука, писать ею я не могла. Хорошо, что у нас была пишущая машинка: я на ней печатала лекции указательным и средним пальцами левой руки. Но на Макса не сердилась: сама виновата, нечего было к котам лезть. И сейчас, когда правая кисть у меня щёлкает, начинает ныть, я вспоминаю: это Максик!

Питер на такое безобразие не был способен, и слава богу. Он был хорошим, послушным, спокойным мальчиком. Но мир к нему не был слишком благожелателен. И даже мы, хозяева, постарались отравить коту существование.

А он рос, становился всё более гладким и красивым, в нём уже нельзя было узнать того заморённого котёнка со слипшимися от гноя глазами, которого подобрал Володя. Это уже был крупный мальчик с чёрной блестящей шерстью, широким носом и толстым хвостом и в некоторых ракурсах сильно смахивал на своего дедушку. На улицу мы его не выпускали. Вообще. Просто не хотелось повторения истории с Максом. Кот сидел дома и, кажется, не страдал от этого, так как ещё не стал взрослым.

Но тут на свет божий родилась наша дочь. Она сильно болела в раннем детстве, и врачи советовали не держать в доме никаких животных, пока ситуация не стабилизируется. Первый год своей жизни наша доченька провела в квартире бабушки: я, не имея до этого опыта материнства, забыв всё, что когда-то делала для младших сестры и брата, напуганная страшными диагнозами и врачебными прогнозами, не рискнула растить её без советов опытного человека. Моя мама была тем самым человеком, который оказал нам неоценимую помощь.

В трёхкомнатной маминой квартире мы распределились так: мама в своей комнате (которая раньше была моей), я с Гелечкой в комнате, где раньше спали мои младшие сестра и брат, а папе Володе досталась большая комната, где стоял диван. Зима была холодная, зал выстуживался из-за не утеплённого тогда балкона, Володя ночью мёрз. Зато у нас, в маленькой комнате, было тепло. Дочка спала в деревянной кроватке-манеже, я в кровати рядом, головой к ней, чтобы слышать каждый звук. После переживаний в роддоме и больнице я всё ещё боялась её потерять, всё присматривалась и прислушивалась к своему ребёночку, нет ли каких-нибудь изменений?

И вот однажды дочка чихнула. Ну мало ли почему люди чихают, правда? Не только ведь из-за простуды, но и при аллергии, от раздражения слизистой. Может, пылинка-пушинка залетела в маленький носик, и всё, но у меня этот чих вызвал панику. Срочно вызвали педиатра, та, зная нашу плачевную историю, была внимательна. Однако ничего особенного не нашла, вроде бы признаки насморка, посоветовала ограничиться народными средствами. «Капайте ей в каждую ноздрю по одной капле свекольного сока, я сама так делаю», – сказала врач. И я, дура, вместо того чтобы проверить это зелье на себе, добросовестно натёрла свёклу, выжала через марлю сок и капнула моей крошечке этот ужас в обе ноздри. У ребёнка изо рта и носа полезла пена, я не верила своим глазам: умира-а-ает!!!

Вызов скорой помощи – и мы опять в той больнице, где уже лежали. Ничего страшного, оказывается, не было: аллергическая реакция на сильный раздражитель. (Я потом сама себе капнула эту гадость в нос и чуть не задохнулась, побежала в ванную комнату мыться и отплёвываться.) Доче промыли нос, она опять стала нормально дышать, но на всякий случай оставили нас на неделю в больнице. Нас там помнили, и потому каждый день кто-нибудь из медперсонала приходил и смотрел на четырёхмесячную упитанную девочку с круглыми щёчками и белой-белой кожей, в белых байковых пелёнках, белой распашонке, белых ползунках и белом чепчике. Её охотно брали на руки, разговаривали с ней, одной молодой женщине особенно полюбилась моя Ангелина: выйду, бывало, из палаты по своим надобностям, вернусь – врач уже там стоит и держит на руках мою дочу. С одной стороны, приятно, с другой – уже ревность появилась.

Выписали нас, вернулись мы к бабушке, и я там дезинфекцией занялась: тряпочкой, смоченной в растворе марганцовки, стала протирать все возможные поверхности. Совсем с ума сошла на почве чистоты: хотела всех микробов изничтожить. А думать нужно было не только о дочери, но и о несчастном коте.

Представьте себе: мы втроём – Володя, наша доча и я – живём у бабушки, а Питер – в общежитии для сотрудников пединститута. Один в пустой квартире. Как вам это нравится? Нам это совсем не нравилось, а уж бедному коту тем более.

Навещали мы его раз в день, приносили еду, меняли воду в миске, чистили кошачий туалет, поили, кормили, гладили, разговаривали, проводили полчаса-час в его обществе и уходили обратно, туда, где в кроватке лежало маленькое беспомощное существо. Несчастный Питер измучился от одиночества, он сидел у двери, когда мы приходили, и жалобно кричал. Жаловался, и когда мы уходили. Нам было стыдно, но как взять кота, если врачи запретили держать животных?

Так продолжалось несколько месяцев. Бедный, бедный Питер. Он так страдал, чуть не одичал в своей тюрьме. Если раньше, когда мы приходили, он ластился, то теперь стал избегать нас: он уже нам не верил, не ждал. Проблема становилась всё острее. Мы ломали голову, как всё устроить так, чтобы кот не мучился.

Наконец выход был найден. Володя в разговоре с каким-то сотрудником пединститута поделился своей болью за кота, тот посочувствовал и сказал, что он живёт в своём доме, любит кошек, может взять и нашего кота, раз такое дело. Я не хотела отдавать Питера, но понимала, что на свободе ему будет лучше. Опасаясь, что кот не приживётся, просила Володю навещать его. Муж покупал какую-то еду (кажется, тогда уже появился кошачий корм), вёз её для Питера, видел, как тот бегает и во дворе, и дома по половикам с похожей на него кошечкой, и понимал, что коту в этом доме хорошо. Поездок было не больше трёх, потом Володя перестал инспектировать новых хозяев, понимая, что это не слишком красиво. Остался полароидный снимок – вид сверху на нашего кота и его подругу, идущих гуськом по домашнему самотканому коврику.

Так закончились страдания Питера.

Глава шестая. Персиваль Прекрасный

– Мир спасёт красота!

– Это ты про кота?

Когда дочери исполнился год, мы снова переехали в общежитие. Её здоровье уже не внушало опасений. По крайней мере, исчез страх потерять её. Целый год я была сама не своя, даже боялась засыпать: мне казалось, что, пока я сплю, ребёнок умрёт. Вычитала у доктора Спока, что один из тысячи младенцев тихо умирает во сне по неизвестным причинам, и это стало сводить меня с ума. Я даже днём подходила к кроватке дочери, и, если она очень тихо спала, так что не было видно движений глаз и не слышно дыхания, я пугалась и начинала её тормошить.