Помоги проекту - поделись книгой:
Вопрос: что стали думать обо мне парни, замечая, как я выхожу из их туалета?
Наш Максик исследовал весь корпус. В одиннадцать вечера вахтёрша закрывала входную дверь, и мы отпускали котёнка погулять по этажам. Первое время его сопровождали, потом просто через час, например, выходили кискать, искать. Всё было хорошо, пока мы его не потеряли. Ходим, зовём, а котёнка нет, он не отзывается. С перерывами выходили несколько раз, обшарили все общественные комнаты – Максика нет. Я догадалась, что его кто-то прячет у себя. И точно, в первом часу ночи его выпустили, и мы обнаружили кота на втором этаже, где жили одни девицы, в основном сентиментальные. Я негодовала: нашли игрушку, сами бы завели себе котёнка, так нет, чужих воруют.
Однажды, выйдя поздно вечером за Максом, я проходила мимо комнаты отдыха на втором этаже и заглянула туда. Там сидела небольшая компания, люди тихо пили, закусывали и общались, отмечая чью-то защиту.
– Вы не котёнка ищете? – спросили меня.
– Котёнка, – ответила я.
– Он здесь, селёдочные головы ест.
Какой позор! Наш котик, которого мы к этому времени стали уже кормить мясом, так как Володя устроился в фешенебельную гостиницу ночным оператором посудомоечной машины и получал доллары, наш котик под столом грыз голову селёдки!..
Я забрала Макса и с красках рассказала обо всём Володе. Ему тоже не понравилось, что наш котёнок прикидывается казанским сиротой и подъедает всякую гадость.
Материальные дела наши улучшились, по крайней мере, денег стало хватать на еду и лекарства. Я покупала говяжью вырезку, резала её на маленькие кусочки и раскладывала по пиалам для Максика. Сами мы мясо ели очень редко, но наш котик ел его каждый день. Всё общежитие знало, что в пиалах мясо для кота, и его ни разу не украли. А хранить-то приходилось в морозилке общественного холодильника, потому что наш агрегат ничего заморозить не мог. Вот тогда кто-то первым произнёс заветную фразу: «Хочу быть Максиком!»
В то время мы, филологи, с некоторым презрением относились к тем, кто защищался по педагогике и истории педагогики. Ну разве это наука? Что там можно открыть? Сами-то, конечно, тоже ничего не открыли. Как смеялся мой дядя Коля, узнав, что я собираюсь поступать в аспирантуру и заниматься наукой: «Что, новый падеж хочешь открыть?»
На первом этаже жили мать со взрослой дочерью. Мать была великовозрастной аспиранткой с такими вульгарными манерами, что её место явно было не здесь. В конце концов в арке-туннеле, ведущей к административному зданию и памятнику Ушинскому, где постоянно появлялись объявления о предстоящих защитах, мы увидели плакатик и с её фамилией. Тема диссертации была примерно такой: «История пионерского движения в Пензенской губернии в 20-е годы». Мы долго насмехались над темой, диссертанткой и педагогикой в целом.
Сейчас я не вижу ничего смешного в такой тематике, тем более что она связана с историей нашей страны, но в начале 90-х наше филологическое высокомерие зашкаливало.
Чтобы высмеять аналогичные диссертации и вообще сам трепет аспирантов перед защитой и пиетет, с которым они относились к самому кандидатству (наличию учёной степени), я сочинила текст, который написала фломастером на листке бумаги и прикрепила на доску объявлений на первом этаже, рядом с входной дверью.
Вспомнить в деталях его не могу, поэтому вот новый, однако передающий ту же иронию.
Российский педагогический университет им. А. И. Герцена
Макс Бальзаминович Чернушкин
Тема диссертации
Когнитивное исследование акустической составляющей в суггестивном воздействии вида Felis silvestris catus на вид Homo sapiens sapiens
Диссертация на соискание учёной степени доктора кошачьих наук
Научный консультант: доктор кошачьих наук, профессор Барсик Ушастый
Оппоненты:
доктор кошачьих наук, профессор Мурка Подзаборная
доктор кошачьих наук, профессор Васька Бесхвостов
доктор кошачьих наук, профессор Мурзик Крысолов
Защита состоится 13 сентября 1992 г. в главном корпусе, ауд. 32.
Плакат провисел пару часов, потом его кто-то сорвал. Не вынесла душа поэта…
Максик рос, и всё сильнее было видно, что он вобрал в себя лучшие черты родителей: от Чернушки взял благородный смолянисто-чёрный цвет без пятен, гибкость, стремительность, высокие лапы, гордую посадку головы, от Бальзамина – крупные размеры тела, морды, носа, лба, лап, внутреннюю сосредоточенность и чувство собственного достоинства.
Несколько первых месяцев он провёл в компании матери, а потом случилось неожиданное: у Чернушки на мордочке появился огромный лишай. Мы решили отнести её к ветеринару, но кошка, доверявшая нам, на этот раз испугалась и вырвалась. Что делать? Прошло несколько дней, и Максик заразился от матери лишаем, у него тоже между ушами стало расти светлое пятно, лишённое шерсти. Принесли мы котёнка в одну клинику, показали ветеринару, а тот сразу: «Его надо усыпить!» У меня внутри будто что-то взорвалось, и я воскликнула: «Вас самого надо усыпить!» Мы ушли от этого бездушного человека в другую лечебницу, там доктор нас утешил: «Ничего страшного, это лечится». Я наконец выдохнула, а то было так тяжело… Назначил ветеринар какую-то мазь, вроде даже зелёнку, сказал сделать воротник на шею, чтобы кот не доставал лапами до больного места и не разносил заразу, а также не контактировал с больными животными.
Я сшила воротник из картона, то есть вырезала конус, пришила вязки, надели мы это сооружение на шею Максику и завязали так, чтобы ему не давило. Потом помазали лишайное пятно. Лечение длилось долго, всё это время котик ходил с воротником и пугал аспирантов. Кто-то особенно пугливый побежал жаловаться коменданту. На этот раз Эмма Серафимовна вызвала меня для беседы. Я ей сказала: «Смотрите, мы с Володей каждый день близко контактируем с котёнком. Где у нас лишай? Просто нужно мыть руки, соблюдать личную гигиену. Пусть не хватают нашего Максика, тогда и лишай не подцепят». С этими доводами комендантша согласилась.
Оставалось решить проблему с Чернушкой. Она стала больше нас дичиться, но всё равно приходила, лезла к сыну своей облысевшей мордой и представляла для него опасность. Нам жалко было кошку. Я попросила Володю найти такое место подальше от нашего общежития, где есть еда, где Чернушка не пропадёт от голода. Он съездил на Петровский остров, убедился, что там есть столовая при каком-то предприятии и коты при столовой, значит, место подходящее. У нас была хорошая дорожная сумка из плотной прошитой ткани. Туда кое-как засунули сопротивлявшуюся кошку, застегнули замок… Через несколько секунд сумка была продырявлена острейшими когтями в нескольких местах. Володя увёз Чернушку на Петровский остров, открыл сумку и отошёл. Ему больно было смотреть. Конечно, мне тоже было бы больно. Вы же знаете, как это называется? Предательство.
Мы пошли на это, чтобы спасти Максика.
Впереди у него было много ударов судьбы, и нужно было выстоять.
Кстати, после Чернушки я стала проводить генеральную уборку в нашей комнате. Около шкафа, у стены на полу, лежали коробки с целыми (непродырявленными) перфокартами, которые мы забрали, когда из какой-то лаборатории их выкинули. С одной стороны они были чистыми, и мы их использовали для записей, для своей картотеки. За этими коробками лежали пустые пакеты и кулёчки. Так вот в этих кулёчках я нашла аккуратно завёрнутые какашки. Мы для Макса не стали делать домашний туалет, а выводили его на улицу, зато Чернушка приспособилась это делать в комнате. Ну и хитрюга… Экскременты были на удивление твёрдые, как камни, тёмные, аккуратные, и они не пахли. Так кошка ещё раз нас удивила.
Ослабленный организм котёнка вскоре снова дал о себе знать. Когда Макс вроде бы был совсем здоров, воротник снят, шерсть отросла, он вдруг стал отказываться от пищи, резко слабеть. Мы сразу стали действовать. Отложенные на чёрный день деньги пошли на то, чтобы оплачивать визиты ветеринаров на дому. Первый визит был очень поздний, мы едва уговорили вахтёршу впустить врачей. Пара мужчин скептически посмотрела на нас, один спросил: «А деньги-то хоть у вас есть?» Я показала купюры, и он сразу начал осмотр. Не помню, какой прозвучал диагноз и какие были выписаны лекарства. Мы всё добросовестно купили, но лечение было безрезультатным.
Вызвали других врачей – иной диагноз, новые дорогие лекарства. Котёнку становилось всё хуже. Володи не было, когда я увидела, что Максик, еле стоя на шатающихся лапках, упал на бок. В следующую секунду я сидела на полу и громко кричала. Никогда не подозревала, что способна на такое. Это был крик раненого зверя. Я сидела и кричала. Максик лежал на полу. Мир почернел от горя. Когда пришёл Володя, он испугался моего вида, поднял меня с пола. Я рыдала, показывая на беспомощного погибающего кота. Мне хотелось умереть вместе с ним.
Володя сказал: «Деньги ещё остались, вызовем врача в третий раз». Надежда умирает последней. Это действительно так. Я нашла в газете ещё один номер, позвонила из телефона-автомата на стене первого этажа, вызвала ветеринара. Пришла девица вульгарного вида, она мне совсем не понравилась, зато быстро осмотрела кота и сразу сказала: «Да это же желтуха! Вы что, черти, как вы довели животное до такого состояния?! Скорее в аптеку, иначе он умрёт!» Я стремглав бросилась в аптеку на Невский, купила ампулы, шприцы, вернулась, девушка поставила котёнку несколько уколов и расписала схему лечения: сами колете это сюда, это сюда, столько-то дней, надежда ещё есть. И действительно, Макс стал поправляться. Спасибо тебе, милая девушка, ты настоящий врач и друг котов.
Котёнок выздоровел. Он стал красивым, гладким, всем нравился. Если раньше мало кто из аспирантов обращал внимание на кошек, то теперь даже появилась мода на них, и некоторые девушки завели себе котят. Про Макса нас спрашивали каждый день самые разные люди. Пришла я как-то в пятое общежитие, чтобы поговорить с комендантом, а её нет, только дежурная аспирантка сидит. Она стала меня выспрашивать о Максике, а я, озабоченная своими проблемами, не поддержала с ней разговор. Зря, конечно. Во-первых, нужно быть внимательнее к людям, чтобы их не обидеть, а во-вторых, так можно обезопасить себя от разных эксцессов.
Девица оскорбилась и украла котёнка. Я этого не видела, но абсолютно уверена в её вине. Макс сам никогда не заходил в пятое общежитие, хотя оттуда был его рыжий приятель. В один непрекрасный день мы котёнка своего потеряли. Искали долго, до позднего вечера. Кто-то сказал нам, что вроде бы видел чёрного малыша в пятом общежитии. Я всё поняла. Было уже поздно, корпуса закрыты, попасть в них нельзя. К этому времени с нашими бабками-вахтёршами мы установили хорошие отношения, и они изредка по нашей просьбе нарушали правила. Вот и тогда для нас открыли входную дверь, так как я умоляла выпустить нас ради Максика.
Мы с Володей вышли в ночную тьму, обошли пятую общагу и встали с той стороны, где больше всего было тёмных окон жилых комнат. Невзирая на ночь и общественный покой, я стала отчаянно взывать: «Мааксик! Отдайте Максика! Мааксик! Мааксик!» Это продолжалось довольно долго, ответом было молчание. Вдруг послышался шум, и на крыше здания появился наш котёнок. О, как он был высоко! Какая безжалостная тварь могла так поступить? Я кричала и ругалась, потом замолчала, ведь надо было спасать кота. Мы ходили внизу, простирая руки вверх, звали его. Кот ходил по краю крыши, боясь прыгать. И всё-таки прыгнул, но мы его не поймали, промахнулись, Максик упал с большой высоты и сильно ушибся.
Я взяла бедняжку на руки, мы отнесли его домой и потом старались следить за каждым его шагом, насколько это было возможно. Мы не хотели потерять своего кота. Слава богу, он отлежался и снова стал добрым молодцем.
На летние каникулы мы повезли Максика в Тобольск. Это была авантюра: справку от ветеринара не взяли, прививки не поставили, билет ему не купили, так что везли кота контрабандой. Из посылочного ящика Володя сделал переноску, внешне это был ящик с ручкой, как бы для перевозки вещей, а там сидел котёнок и дышал в прорезанные сбоку отверстия. Никто из проводников от Питера до Тюмени и внимания не обратил на Макса. Хорошо, что он вёл себя тихо. Зато, когда до Тобольска оставалось уже немного, мы кота потеряли. Только что был тут, лазил в купе плацкартного вагона – и где он теперь? Пока мы заглядывали везде, искали на полу, раздалось громкое «Ой, кто это?!» из купе проводников. Я побежала туда. Оказалось, что котёнок пробежал вдоль стены мимо всех купе и вылез в самом первом, испугав и насмешив проводницу. Так Макс себя выдал, но никаких санкций не последовало.
Кормить его в дороге оказалось проблемой: сырое мясо ведь с собой не возьмёшь. Помню только, что в последние часы перед приездом в мои пенаты котик жадно ел варёный желток. У нас было несколько яиц, и мы их разделили по-братски: желток съел Максик, а белок уж, так и быть, мы.
В те годы у моей тёти Али, живущей в Тобольске, был кот Мика. Его можно назвать очередным сиамцем, потому именно таких котов тётя держала на протяжении долгих лет. Микуся был старше и крупнее Максика. Из соображений безопасности мы не стали доставать своего котёнка из «посылки», просто поставили ящичек на пол. Микуся подошёл знакомиться, приблизил морду, принюхался. В это время Макс, просунув лапку в одно из отверстий, врезал Мике по носу. Ой, что было! Мика стал орать, наш Макс зашипел, мой двоюродный брат Гоша, хозяин Микуси, громко требовал сатисфакции: «Выпусти своего котёнка, нет, выпусти, пусть Мика тоже ему врежет!» Тётя Аля, мама Гоши, пыталась всех успокоить, хотя и переживала за Мику… В общем, много шума из ничего. Мы поспешили откланяться.
Моей маме Макс тоже не понравился. Той, прежней, реакции не помню, а потом она говорила: «Это не кот».
Вернулись мы в Питер и зажили прежней жизнью.
В пятом общежитии был общественный рыжий кот, совсем молодой, как наш Макс. Они подружились. Мы выходили с Максом во двор, к нам подбегал Рыжик, все вместе мы проходили ближайшую арку-туннель и останавливались, не доходя до памятника. Тут был клочок парка с несколькими деревьями и кустами. Росли дубы, что меня, сибирячку, сначала удивляло. С могучих деревьев падали красивые листья, сыпались жёлуди и напоминали о «Свинье под дубом».
Дорожка для людей была неширокой. По её краям шёл невысокий бордюр, за которым начинались островки зелени. Наши подростки везде бегали, прыгали, резвились и однажды устроили перебежки через людскую дорогу. Рыжик перебежит через дорожку – и Максик перебежит. Максик перебежит – и Рыжик за ним. На Рыжика как-то никто особого внимания не обращал. Не потому, что он был некрасивый, нет, кот был вполне симпатичный, более коренастый и коротконогий, чем Макс, с обаятельной мордашкой плута. Дело в цвете. Рыжий – ну и бог с ним. А вот чёрный…
Я и не знала, что так много людей верит в примету про чёрную кошку, перебежавшую дорогу. В тот день мы случайно провели социологическое или культурологическое исследование. Макс перебежал дорогу – и какая-то девушка вскрикнула, остановилась и повернула назад. Мы с Володей, стоявшие за кустами, переглянулись и хмыкнули. Нас не было видно, зато мы видели всё. Думаю, дальнейшее было случайной игрой кота, но нам показалось, что он просто издевается над людьми. Я уже не помню, перебегал ли Рыжик, а вот Максик стал упорно перебегать дорогу прямо перед носом у людей. Кто-то чертыхался, кто-то беспомощно смотрел, кто-то топтался на месте, восклицая: «Боже мой!» или «Что же делать?» И почти все поворачивались и уходили. Дело в том, что к любому корпусу можно было прийти разными путями благодаря проходам-аркам, так что суеверные теряли несколько минут, но приходили к заветной цели, минуя «опасность».
Мы с Володей уже давились от хохота, закрывая рты, чтобы нас не услышали. А Макс продолжал делать своё чёрное дело. Наконец, чувствуя, что от смеха у меня уже болит живот, и испытывая сострадание к братьям нашим людям, я вышла из кустов к очередной жертве – девушке, остолбеневшей от страха, и сказала: «Не бойтесь, у нашего кота есть белое пятнышко, примета не сработает». Студентка недоверчиво смотрела на нас и явно не хотела идти вперёд. Пришлось взять Максика на руки, повернуть вперёд брюшком и продемонстрировать несколько светлых волосков в интимной зоне. Девушка облегчённо вздохнула и смело пошла навстречу судьбе.
Макс Бальзаминович Чернушкин продолжал изучать окружающий мир и удивляться. В зелёном уголке за аркой-тоннелем с правой стороны росли деревья, которые вороны почему-то считали своими. Гнёзд мы там не разглядели, но у крылатых была традиция каждый день прилетать на верхние ветки и каркать во всё воронье горло, простите, разговаривать.
Макс этой традиции не знал, а если бы и знал, то пренебрёг бы ею. Ему захотелось исследовать одно из «вороньих» деревьев, и он на него полез. Вверх лез хорошо, уверенно, лёг на одну из удобных веток и стал смотреть вокруг. Мы с Володей стояли внизу и с гордостью глядели на нашего сына.
Тут прилетели, так сказать, хозяева – несколько ворон, может, это даже была стая, или клан, или община. Мне неизвестна ни воронья иерархия, ни политическое устройство их государства. Чёрно-серые грозные птицы уже хотели было сесть на ветки и начать переговоры, как увидели непрошеного гостя… Как-как-как-кааррр?!! Вороньё дружно напало на Максика и стало клевать его, стараясь сбросить с дерева. Наш герой уворачивался, защищался лапой, пригибался, терпел и упорствовал в своём желании остаться. Вороны отлетали и снова бросались на него, как голодные стервятники. Мы кричали на них, махали руками, но пернатые не обращали на нас никакого внимания. Тогда, опасаясь за здоровье кота, я подошла ближе, протянула вверх руки и стала кричать: «Максик, прыгай! Максик! Максик!» Коту было страшно, но он прыгнул, на этот раз мои руки смягчили его падение, он совсем не пострадал, зато у меня одна из рук была разукрашена кровавой ссадиной чуть не по всей длине.
Бедного сыночка мы принесли домой и осмотрели: глаза целы, слава богу, всё вроде цело, а вот на макушке нашли кровавые зарубки от страшных клювов птеродактилей. Всё-таки достали, хотели котёнку голову продолбить, проклятые частные собственники.
Чуть дальше, за памятником Ушинскому, мы тоже гуляли с Максиком, ходили в кустах, разговаривали – вдруг рывок, и Макс держит в зубах воробышка. Ой, ай, отдай! Кот остался в недоумении, добычу отдавать не хотел, пришлось прямо зубы разжимать. Крыло было повреждено, не знаю, выжил ли этот воробей. Мы поспешили удалиться и неожиданно услышали грубый окрик со стороны скамейки у самого памятника. Оказывается, у происшествия были свидетели, но истолковали его неверно. Пьяный женский голос вопил: «Вы что творите? Зачем кота на птиц науськиваете?» И какие-то угрозы. От возмущения я ответила резким тоном: «Вы ничего не поняли. Мы, наоборот, спасли воробья». Крики со скамейки продолжились. Я всегда была близорука, а Володя быстро разглядел сидевших. Там были двое мужчин и две женщины, в одной из них он узнал декана филфака…
Как это было омерзительно: пьяные преподаватели, грубые, вульгарные, орущие, уверенные в своей непогрешимости…
Что вы думаете? Деканша мне этого не забыла. Дело не в воробье, а в том, что я, аспирантка несчастная, посмела что-то вякнуть. Мы долгое время с ней не сталкивались, я и раньше без симпатии относилась к этому мужеподобному существу в юбке, а после инцидента вообще избегала. Но в конце аспирантуры пришлось зайти в деканат за её подписью на какой-то бумаге. Деканша сидела, торжествующе глядя на меня, и гудела что-то своим противным голосом: «Какая вежливая сейчас, а что раньше было, помните? А вот не поставлю я свою подпись, что тогда делать будете?» Я стояла, смотрела на неё, молча улыбалась и решала: мне просто так уйти или высказать ей всё, что я о ней думаю? Уже склонялась ко второму – что мне терять, кроме своих цепей? Но тут зашла одна преподавательница, внешне похожая на деканшу, только намного человечнее этой бульдожихи. Она, не понимая ситуации, сказала: «Да ты что, это же наша аспирантка!» И та нехотя подписала бумажку.
Вот что приходилось испытывать из-за любви к своему коту.
Иногда с Максом на плечах мы выходили через другую арку, ту, что смотрела прямо на левый бок Казанского собора. Около «Казани» всегда кто-то толпился и кучковался: то хиппи, то туристы, то школьники, то пьяницы, то попрошайки. Помню период, когда каждый день, выходя через эту арку, так как это был самый короткий путь до библиотеки, я видела толпу, слушавшую убогого, очень вульгарного пропойцу-карлика, который, не умея петь, кричал, перевирая слова популярной тогда песенки: «Ты морячка, я моряк, ты му…чка, я му…к!» Толпа одобрительно гоготала. Это было омерзительно. Хотя я ходила быстро, несколько секунд всё равно слышала эти вопли и гогот, и в сознании возникал вопрос: «Неужели люди такие свиньи?» Потом я мысленно заступалась за свиней, уж точно не способных на такое падение нравов. Потом переставала об этом думать, так как диссертация всё вытесняла из головы.
Но когда мы вместе с Максом выходили из этой арки, было относительно тихо. Совсем рядом продавали мороженое в вафельных стаканчиках, мы покупали там пломбир. Сначала Макс случайно попробовал мороженое: глядя сверху с моего плеча на что-то белое, он опустил нос, нюхнул и лизнул. Коту понравилось. Прохожие глазели, как мы по очереди едим пломбир: Макс лизнёт, потом я, потом снова Макс, и снова я. Это было смешно. После мороженое покупалось уже в расчёте на котёнка.
Оказалось, что наш мальчик вообще любит молочное. Сметану он мог поглощать в огромных количествах, но пришлось ограничивать эту молочную любовь, так как она имела кишечные последствия. Зато сырое мясо явно было на пользу коту: он рос, его мышцы наливались силой, чёрная шерсть переливалась, как самый драгоценный мех.
Кстати, о плечах. Макс любил сидеть у нас на плечах: это так удобно, и обзор хороший, и безопасно. Тогда в Питере были кабинки моментального фото, заходишь, опускаешь монету, что-то нажимаешь, выходишь – уже сбоку узенькие кадры фотографий выползают. Можно было себя столько нащёлкать, сколько денег не жалко. Мы сначала с Володей вдвоём туда ходили, влюблённые дурачки, потом, когда Володя уехал, я с Максиком фотографировалась. Вот передо мной четыре кадра с годовалым Максом на правом плече: он крутится, смотрит в разные стороны, но на одном кадре взгляд прямо в объектив – упорный, мрачный, вызывающий, кот смотрит исподлобья, прямо как хулиган какой-то, гопник, гроза двора.
Так как Володя поступил на год раньше меня, потом бросал аспирантуру, ещё до нашего знакомства, а потом восстанавливался, то окончил её на пару месяцев раньше, чем я. Он уехал в Тобольск и начал работать в местном пединституте, а мы с Максиком остались. Без папы Володи нам было хуже, но мы мужественно продержались. Домой ехали в поезде, кот испуганно прижимался ко мне, не слезал с колен. Сходить в туалет было проблемой: только я выходила из купе, как Макс начинал отчаянно кричать. Приходилось летать молнией. Хорошо, что в купе были две девушки, сопереживавшие мне: они следили за котом, чтобы он не убежал, разговаривали с ним, когда мне приходилось отлучаться, но тот всё равно истошно звал мамочку, то есть меня. Это тем более удивительно, что вскоре с Максом произошла метаморфоза, и он полностью изменился. Как иногда хочется законсервировать время!
Ехали мы с пересадкой, поезд шёл до Свердловска. Там нас встретил Володя. Ура! До следующего поезда оставалось несколько часов, мы нашли какой-то лесной уголок недалеко от вокзала и пристроились там. Я сидела на пенёчке, что-то ела из кулёчка, а папа Володя, соскучившись по ребёнку, носил его на руках, тыкался в него носом и приговаривал: «Максик-Шмаксик, ты мой котик». Володе понравилось крепко прижиматься своим лицом к кошачьему и отпускать, глядя в ошалевшие глаза Макса. Несколько раз кот вытерпел, а потом до крови укусил папу за нос.
«Сам виноват!» – воскликнула я и подбежала, чтобы унять кровь. В носу, видимо, много всяких сосудов, кровь текла долго. Володя на Макса нисколько не обиделся, понимая, что вёл себя неправильно. К чести кота будет сказано, он больше не позволял себе такого, хотя Володя, к сожалению, ничему не научился и продолжал прижиматься к носу Макса. Кот только шипел, но уже не кусался.
Так начался второй, тобольский, период в жизни Макса Бальзаминовича Чернушкина. Родители его остались в славном городе Санкт-Петербурге. Там же осталась наша аспирантская молодость, беззаботность, несмотря ни на что, успехи и разочарования, многочисленные друзья-приятели и недруги, наши первые свидания, наша свадьба, начало семейной жизни, белые ночи – вот почему мы чувствуем ностальгию по тем временам и по Питеру тех лет.
Глава четвёртая. «Хочу быть Максиком!»
Как молодым специалистам, нам обещали квартиру, но дали только служебное жильё в пятиэтажном общежитии. Это была двухкомнатная квартира на первом этаже дурно построенного дома. В подвале вечно стояла вода, там плодились мириады комаров. Летом они не давали житья, пролезая в какие-то микроскопические щели, кусая нас и кота.
Жить можно было только в одной комнате. Во второй не было окна, пол был перекошен, так что мы устроили из неё склад ненужных вещей.
В дни засилья комаров мы уходили на несколько часов к моей маме, оставляя бедного Макса под маленьким самодельным марлевым пологом. Мама не любила кота. Она вроде бы не видела в нём ничего явно таинственного или мистического, но почему-то повторяла: «Это не кот» и «Не надо мне вашего Макса». Когда мы возвращались, полог валялся, комары доедали кота, а он, страдая, укоризненно смотрел на нас: эх вы, родители, бросили меня… Нам было очень стыдно.
Мы так боялись потерять Макса, что не отпускали его на улицу одного, а только в сопровождении. Раз кот повзрослел, он бы и чихал на нас, убегал бы по своим делам, и всё, но я сшила попонку из чёрной кожи, которая сверху застёгивалась на ремешки. Там же, сверху, было пришито кольцо, к которому крепился поводок. В своей попонке кот походил на байкера в косухе. Вырваться из этой крепкой сбруи было невозможно, и бедный Макс, как собака, вынужден был ходить на поводке. Коту это не нравилось, он сердился, морда становилась всё мрачнее, а характер – суровее.
Зато Макс был в отличной форме. Ну-ка походи в раскоряку по сугробам, преодолевая снежные заносы, карабкаясь в попонке, таща за собой стокилограммового хозяина, – такие мускулы будут, закачаешься. Вот он и качался в природном спортзале круглый год в любое время суток. Да, да, и ночью тоже сам не спал и нам не давал. Мы уж и дверь в жилую комнату закрывали, оставляя Макса бродить по остальной части квартиры в надежде, что он потерпит до утра. Но не тут-то было. Кот засовывал в щель под дверью свою морду и выл, выл… Выл до тех пор, пока хватало нашего терпения. Потом нервы не выдерживали, я просила Володю погулять с котиком, бедный Володя одевался и выходил в любую погоду и в час ночи, и в два, и в три. Я засыпала. Просыпалась, когда мужчины возвращались. Иногда они приходили утром.
Общежитие, в котором мы теперь жили, стояло на самом отшибе, за ним были гаражи, пустырь и лес. Выйдя во двор, Макс садился и гортанно выл на луну, как большой дикий зверь. Я слушала эти звуки с содроганием и восторгом, по спине бегали мурашки. Некоторые люди относились к нашему коту с трепетом, видя в нём нечто большее, чем просто домашнее животное. Например, был у нас один сосед-филолог, пьяница и бабник, который время от времени всем хамил и вообще вёл себя неприлично. Так вот он сказал нам однажды: поднимаюсь, мол, я, поддатый, к себе на четвёртый этаж и вижу вашего кота, лежит он на лестнице и пристально смотрит на меня, вгляделся я в его глаза, и так стыдно мне стало…
У Макса действительно был тяжёлый взгляд, который не каждый человек мог выдержать. Янтарно-жёлтые глаза светились из глыбы мрака и заставляли задуматься. К этому времени кот стал здоровенным, под густой короткой шерстью ходили бугры мускулов. Какое-то время в общежитии жил молодой американец, который приехал по обмену опытом и преподавал английский язык в Тобольском пединституте. Видя нашего Макса, он восхищённо цокал языком и говорил: «Спецнаааз…»
Характер у кота становился всё суровее. Жизнь заставляла. Первое время, пока Макс только осваивал новую территорию, его бил один крупный серый кот. Жил он где-то неподалёку, звали его Васька, был он шире Макса, но приземистее. От мамы Чернушки Макс получил в подарок высокие лапы и необыкновенную прыгучесть, а победоносный приём он изобрёл сам: высоко подпрыгивал, приземлялся на соперника и вгрызался ему в шею.
Однажды мы не уследили: не успели вовремя закрыть дверь, Макс выскочил и убежал на улицу. А была, между прочим, зима. Поиски кота ничего не дали, день прошёл в унынии и страхе за его жизнь. Кое-как мы уснули, а ночью меня разбудил какой-то внутренний толчок, удар в сердце. Я встала в одной сорочке, что-то накинула на плечи, открыла дверь квартиры, открыла входную дверь подъезда – передо мной стоял Макс.
Он был весь в сосульках. Кот страшно замёрз, не мог идти. Я схватила его на руки, внесла в квартиру, разбудила Володю. Мы стали мыть кота горячей водой в ванне, отмывать шампунем от какой-то вонючей технической дряни. Мыли долго, кот терпел, но отмыть сразу так и не удалось. Потом сушили его в полотенцах, поили почти горячим молоком, чтобы он быстрее согрелся, кормили тёплым мясом. Наконец Макс заснул у нас в ногах, мы, уставшие от переживаний, но счастливые, тоже.
Я поняла: это серый Васька заманил его в подвал и чуть не утопил. Макс тоже знал, кто его враг. А тот пока не подозревал, что тяжёлая длань судьбы уже занесена над ним.
Как-то днём Володя собрался вывести Макса погулять. Только вышел и сразу вернулся: «Там Васька!» Серый зверь, видимо, решил добить нашего кота. Он стоял за дверью подъезда и ждал его. Я сказала: «Здесь Макс на своей территории. Сними с него попонку и впусти Ваську. Пусть они разберутся». Храбрый Васька вбежал за Максом прямо в нашу квартиру, на кухню. Мы закрыли дверь, потому что разъярённые звери могли и нас покусать. Вы бы слышали этот рёв… Я даже боялась подойти, посмотреть сквозь ребристое стекло, которое было в верхней части двери: мне казалось, что на меня сразу кто-нибудь прыгнет. От переживаний заболела голова, но вскоре всё стихло. Открывать дверь было страшно, ей-богу. Мы выждали несколько минут и тихо её открыли. Там на полу лежал Васька. Он был мёртв.
Макс прокусил ему основание шеи. Это было возможно только при его коронном прыжке. Наш питомец, наш мальчик вырос убийцей котов… Шерсть у него ещё стояла дыбом, он тяжело дышал. Мы ушли, оставив его в покое. Было жалко Ваську, я заплакала. У меня вообще слёзки на колёсках. Не то что рыдаю каждый день, но бывает, и обычно из-за сантиментов.
Когда Макс успокоился и ушёл в другую комнату, мы вынесли Ваську во двор. Это была первая жертва.
Потом Максу не раз приходилось отстаивать своё право на территорию. Удивительно, но с соседским здоровенным Барсиком он не воевал. Может, потому, что тот уже жил в доме, когда мы приехали. Потому, наверное, что всё было пропитано его запахом. А может, из-за характера Барсика. Он был спокоен, даже флегматичен; когда коты встречались, то долго смотрели друг на друга и расходились. Хозяином Барсика был молодой преподаватель с ПиМНО (факультета педагогики и методики начального обучения), приятный вежливый человек. Мы с ним по-дружески общались, и коты наши ладили.
Но к общаге постоянно приходили коты со всего района, и с ними Макс разбирался по-своему. Один крупный чёрно-белый кот упорно лез к нашему, Макс отбивался, порой даже как будто нехотя. Но один раз рассвирепел. Это было на наших глазах. Макс взвился чёрной молнией над врагом, упал на него сверху и стал грызть его шею. Мы остолбенели. Противник лежал поверженный и не шевелился. Макс какое-то время стоял над ним, погрузив клыки в его шею, потом выдернул их и отошёл. Он больше не глядел на врага. Тут я заметила, что глаз «мертвеца» открылся, и попросила Володю быстрее отвести Макса домой, пока он не заметил ожившего соперника. Когда чёрно-белый кот остался один, он с трудом приподнялся и уполз в подвал. «Слава богу, – подумала я, – хоть этот живой».
В тёплое время года прогулки с Максом обычно проходили по одной схеме: за гаражи, под откос, к лесу, по лесу, из лесу, на холм за лесом, потом по верху склона обратно к нашему дому. Если представить себе большую природную чашу, то на дне был лесок, который продолжался по другую от общежития сторону чаши. Обход окрестностей потому был с непременным посещением леса, что там водилась всякая живность. Кот даже пытался ловить белок. Однажды Макс, такой уверенный, вдруг остановился, шерсть у него приподнялась, он осторожно стал пятиться: видимо, увидел змею. Мы никого не видели, но доверяли чутью кота.
После северной столицы я удивлялась тишине и безлюдью Тобольска не только в ночное, но и в вечернее время. Часов в девять вечера улицы пустели. Это был 1994-й год. Городок казался совсем маленьким и тихим, ночью люди спали. Не спали только Володя с Максом и юные наркоманы. Несколько подростков облюбовали себе местечко на пустыре рядом с лесом, там они разводили костёр, варили зелье и ловили кайф.
Однажды в начале осени, часа в три ночи, когда вокруг костра висела плотная тьма, наркоманы услышали треск сучьев. Они замерли, прислушиваясь. Из лесу, тяжело покачиваясь, вышел крупный широкоплечий мужик. Перед ним шёл абсолютно чёрный кот, чернее самой ночи, с горящими жёлтыми глазами. Его сдерживал поводок, и он тоже медленно брёл, мощно загребая мускулистыми лапами. На наркоманов кот даже не взглянул, его страшные глаза упорно высматривали что-то впереди.
Парни остолбенели. Каждый застыл в той позе, в какой его застало видение. Отдаляясь от костра, Володя услышал, как один из наркоманов неуверенно произнёс: «Так мы же вроде ещё не укололись…»
Так создаются мифы.
Поделиться книгой: