Помоги проекту - поделись книгой:
О, как мы радовались отдельной комнате! Я смастерила какие-то сложнодрапированные шторы, чтобы хоть немного украсить скромное жильё, где-то мы нашли убогий холодильничек без морозильной камеры. Толку от него было мало, но кое-какие продукты там можно было недолго хранить. Всё-таки это был какой-никакой, но свой холодильник. На кухне стоял большой общественный, однако оставлять там продукты было чревато: они постоянно пропадали.
В общежитии время от времени появлялись уличные коты. (Нет, не подумайте ничего плохого про уличных котов: это не они воровали продукты из общественного холодильника!) Я не обращала на котов особого внимания, да и непонятно было, то ли они чьи-то, то ли ничьи. Всегда находилась сердобольная душа, обычно девушка, которая их подкармливала, и всегда находился их гонитель, обычно парень, который в прямом смысле этого слова выпинывал непрошеных постояльцев. Проявления первого я видела сама, о втором только слышала от других – я бы не позволила пинать кота.
По отношению к животным можно судить о человеке, это как лакмусовая бумажка: жалеешь их, видишь в них своих братьев – ты гуманист, обижаешь, бьёшь, издеваешься – нравственный калека.
Только однажды, в виде шутки, я позволила себе высказаться о четвероногих грубо. Было это много позже аспирантуры. Моя знакомая попросила помочь её дочке. Девочка училась в шестом классе, им по русскому языку задали написать три текста в подражание «Вредным советам» Григория Остера. Пришлось экспромтом за несколько минут сочинить.
Не ходите, дети, в школу.
Ну зачем вам буквы знать?
Цифры тоже бесполезны
Для младенческих голов.
В слабой памяти, конечно,
Не задержится ничто.
Голова лишь разболится.
Ну а это вам на что?
Папа с мамою прокормят
Своё милое дитя.
Не ходите, дети, в школу,
Не теряйте время зря.
Если вы в трамвае сели,
Место заняли своё,
То зубами и когтями
Вы держитесь за него.
Рядом тут стоит старушка,
Ну и пусть себе стоит.
Даже если она рухнет,
Места ей не уступай.
Ведь когда она присядет,
Не уступит ни за что.
Вежливым быть очень плохо:
Ты страдаешь целый век.
Если ты увидел кошку,
То хватай её за хвост
И крути что было силы,
Чтоб никто не подходил.
Если ты собаку видишь,
То пинай её скорей.
Удовольствия такого
Ни за что не упускай.
Ведь животные на свете
Существуют для того,
Чтобы с ними мы играли
В игры резвые свои!
Вообще-то говоря, думая об аспирантуре, я мечтала попасть в царство науки, высоких принципов и идеалов. А попала… Ну, просто в жизнь, какую знала и до этого, и какой совсем не знала. Была я девочка домашняя, в студенческих общежитиях не жила, о диких нравах их обитателей только слышала. Аспиранты уже не студенты, большинство – люди взрослые, получившие опыт преподавательской работы, но, попав в общагу, некоторые дичали и зверели. Или просто наконец проявляли свою истинную сущность.
Когда я поселилась в шестом общежитии, сразу обратила внимание на дедовщину и бабовщину. Первая проявлялась в том, что парни из Уссурийска и Читы были самыми смелыми и наглыми и запугали остальных очкариков. Я уже не застала мастодонтов эпохи установления владычества дальневосточно-забайкальского клана, но слышала легенды о том, как небезызвестный историк Жора из Читы каждый день дрался с математиком из Уссурийска, имя которого затерялось в веках. Оба сильно пили, буянили, всех задирали и постоянно выясняли, кто сильнее. Остальные аспирантики ходили на цыпочках и прятались по углам, прямо как родня купца Дикого – любимого школьного самодура из «Грозы» Островского.
Кстати, узнав, что Володя из Читы, комендант сначала ни в какую не хотела его селить в пятое или шестое общежитие, а решила услать куда-то далеко, на Проспект Победы, где имелась ещё одна общага. Но оттуда было неудобно добираться до Набережной Мойки, на занятия. Наконец после долгих уговоров и заверений в Володиной безопасности Эмма Серафимовна разрешила ему жить в шестом общежитии. Володя сразу был принят кланом как свой: хотя драться он не дрался, зато пить пил. А главное – был земляком. Сначала он жил в большой комнате на третьем этаже, где соседей было человек пять, а потом его поселили на первом этаже в двухместной комнатушке аж с самим Жорой.
Явление бабовщины было несколько сложнее и тоньше. Драк там не происходило, явного пьянства замечено не было, землячества не образовывались, однако девицы и бабицы, заканчивавшие аспирантуру, чувствовали себя кем-то вроде дедов в армии: они не стеснялись открытым текстом говорить первокурсницам, как они должны себя вести, как разговаривать, по каким половицам ходить и так далее. Как-то так получилось, что со мной таких разговоров вначале не вели: то ли пропустили за другими хлопотами, то ли решили, что новенькая и так всё узнает. И действительно, несколько испуганных первокурсниц рассказали мне, как им читали мораль и какие тут табу.
Меня это и позабавило, и возмутило. Я призадумалась. «А давайте нарисуем плакат, – предложила я. – Напишем какие-нибудь стишки, посмеёмся над этими клушами». Сказано – сделано. Раздобыли мы лист ватмана. Что там было нарисовано, не помню, и текста тоже. Был какой-то щенячий вызов системе, что-то вроде: «Товаришшы аспиранты! Все на борьбу с лицемерием, ханжеством и невежеством! Урря!»
Прикрепили этот плакат высоко, почти под потолком, на кухне женского второго этажа, над газовыми плитами. Что тут началась! Все второ- и третьекурсницы сочли себя глубоко оскорблёнными. Они закудахтали со страшной силой, некоторые бегали к Эмме Серафимовне и требовали меня выселить, но та отмахнулась: решайте свои проблемы сами. Тогда ко мне в коридоре начали подходить грозные клуши и шипеть. Нет, это змеи, а не клуши. Они шипели, что я не уважаю традиций, что я тут без году неделя, ничего не знаю, не умею, не понимаю. Как можно! Вы так невоспитанны, что! Мы не можем этого так оставить! Вы должны извиниться! Кудах! Шшш… Кудах! Шшш…
Я громко смеялась, повергая клушшш в шок, смятение, ужас, возмущение. Одна особенно приставала ко мне, даже в туалет не давала пройти. Мне стало её жалко. Я с высоты своего роста, свободная, молодая, симпатичная, смотрела на неё, маленькую, увядшую, некрасивую и, по-моему, несчастную женщину, и мне стало её жаль, и я смягчилась, сказала, что да, наверное, я была неправа, шутка была глупая, я ничего не имею против ваших правил и постараюсь их соблюдать. Клуша обрадовалась, что-то долго ещё лепетала, успокоенная моими обещаниями.
Надо же, как мало надо, чтобы осчастливить человека: ему нужно сказать то, что он хочет услышать.
Я решила, что инцидент исчерпан, но не тут-то было. Зайдя на кухню, где ещё висел злосчастный плакат, я увидела одну ехидную девицу. Она стала с издёвкой цитировать текст: «„Товаришшы”… Как это по-плебейски!» Я смерила её, в задрипанном халате и растоптанных тапочках, взглядом с головы до ног и обратно и, выходя из кухни, хмыкнув, сказала: «Ариссстократка…» Интонацию на бумаге передать не могу, но, уверяю, она была убийственной. После этого ко мне никто не подходил и ничего не говорил. Меня, как отверженную, оставили в покое. Слава тебе, господи!
Коты были гораздо симпатичнее многих людей.
Запомнился мне серый Васька – тем, что был очень любопытен. Как-то Володя чинил замок двери нашей комнаты, который стал плохо открываться-закрываться, смотрим – и Вася тут же сидит, смотрит так внимательно, как будто проверяет, всё ли правильно. Володя провозился около получаса, и Вася сидел не шевелясь. Мы стали смеяться и с тех пор Ваську выделяли, здоровались с ним. Он ещё пару раз приходил к нашей двери, интересовался, как мы живём.
А жизнь у нас была интересная: не только занятия и учёба, лекции и конспекты, пишущая машинка и стопы бумаги, но и молодость, поиски приключений, белые ночи, прогулки по почти пустому предутреннему Петербургу – завораживающе красивому и таинственному. Невский проспект почти всегда полон машин и прохожих, суетен, многолик, многозвучен. А где-то около пяти утра мы видели совсем другой – пустой Невский, что поразило меня до глубины души. Мы стояли и смотрели в оба конца – ни одной машины, пусто, вышли на середину проспекта и пошли, оглядываясь. Это было недалеко от Казанского собора. Слишком долго так идти не хватило наглости: вдруг да появится четырёхколёсный агрегат?
Ранней осенью, кажется, 1992 года мы узнали, что нужна массовка для фильма «Удачи вам, господа!» Втроём с Лилей пришли в какое-то здание, там уже было много народа, нас посадили в зрительный зал, помощница режиссёра объяснила, что мы должны делать: в какие-то моменты хлопать, в какие-то возмущаться. Одного мужчину попросили встать и громко сказать фразу, кажется: «Мы не согласны!» Нас снимали, переснимали, всё это длилось долго, ждали Караченцова, который заезжал на мотоцикле из зрительного зала по помосту прямо на сцену. Прошло часа два, не меньше, пока нас, наконец, не отпустили. Но мне в целом эта суета понравилась, потому что был новый жизненный опыт. Правда, когда посмотрели фильм, то были разочарованы, потому что себя в лицах массовки не увидели: эту сцену почему-то пересняли.
После съёмок мы стояли в длинной очереди за гонораром в двадцать пять рублей. Стоять пришлось долго, мы о чём-то болтали, смотрели по сторонам. Тут ко мне подошла помощница режиссёра и сказала, что, мол, мой типаж подходит для исторического фильма, который скоро начнут снимать, роль придворной дамы без слов, нужно будет сидеть с веером в руке. Ей мой профиль понравился. Помощница записала себе в блокнот моё имя, фамилию, номер нашего общежития (я объяснила, что аспирантка, что телефон внизу около вахты). Потом она подошла к одной женщине с ещё более выдающимся профилем, чем у меня, – с совершенно орлиным носом.
Для меня это приглашение было неожиданным, я немного удивилась, но не очень обрадовалась, ведь постоянно думала, что у меня проблемы с кожей, мешки и синяки под глазами, которые я то припудривала, то ещё как-то пыталась скрыть, а значит, я буду ужасно выглядеть с экрана. В общем, спустя несколько минут я уже пожалела, что дала телефон этой ассистентке. Зато как меня поразила реакция Лили… У неё лицо исказилось от зависти. Она потом пересилила себя и призналась мне, что просто мечтала сняться хоть в какой-нибудь роли, так надеялась, что и к ней подойдут, но, увы. «Как тебе везёт! – говорила она. – У тебя породистое лицо, на тебя все обращают внимание! Мне бы твою внешность!» Господи, Лилечка, да разве кто-нибудь из девушек бывает доволен своим лицом? Я с детства считала себя некрасивой, смирилась с этим и лишь к тридцати поняла, что вполне симпатична, к сорока – что всё можно начать сначала, к пятидесяти – что внутренний покой дороже всего.
Что вы думаете? Прошло какое-то время, я и думать забыла о случившемся, столько было хлопот с подготовкой к экзаменам, написанием рефератов и отчётов, фрагментов несостоявшейся диссертации, и тут мне вахтёрша говорит: Лена, мол, звонила какая-то женщина, тебя спрашивала. Прошло ещё несколько дней – меня позвали к телефону. Пока я бежала с третьего этажа на первый, звонок уже прервался. Так и не пришлось мне сняться в роли придворной дамы, и слава богу.
Про породистый профиль мне говорили и раньше: одна из пожилых преподавательниц в Нижневартовском пединституте, где я успела немного поработать до аспирантуры, несколько раз делала мне такой комплимент: «Лена, у вас нос русской аристократии!» В ответ я смеялась и отвечала: «Да, на семерых рос, одной мне достался». Ну как такие вещи воспринимать всерьёз?
Опять отвлеклась, а ведь писала про серого Ваську. Он был хорошим котом – самостоятельным, ненавязчивым, умным, симпатичным. А разве бывают несимпатичные? Но взять кого-то из хвостатых-полосатых желания не было: после Франтика прошло столько лет, казалось, что животные мне больше не нужны.
Однажды в общежитии появилась чёрная кошка. Была она тонка, грациозна, а когда сидела на подоконнике, то напоминала статуэтки древнеегипетских кошек. Кто-то её кормил, кто-то гонял, но кошка прижилась и как-то прибилась именно к нам. Раз зашла в нашу комнату, два зашла да и осталась. Мы её не гнали, посмеивались, иногда подкармливали, своей не считали, да она и не была домашней – постоянно на улицу убегала, у неё там были свои дела. Стали звать кошку Чернушкой.
Чернушка особенно полюбила моего Володю. Меня она только терпела, зато за мужчиной бегала, как верная собачка. Он как раз в это время подрабатывал ночным сторожем в одном из университетских корпусов, и кошка всё время его сопровождала. Она была быстра, ловка и бесстрашна, в отличие от меня. Я вроде трусихой себя не считала, но жизнь показала, чего я стою.
Всего один раз муж попросил меня немного посидеть вместо него поздно вечером на боевом посту сторожа, а я чуть не умерла от страха. Что раньше было в этом удалённом от других двухэтажном корпусе, не знаю, в то время его арендовала какая-то новоявленная фирма, которая занималась неизвестно чем. Там вроде бы и ценных предметов не было, но не успел Володя уйти, как я услышала какую-то возню у входной двери. Я даже подошла к ней и спросила, кто это, но в ответ раздавались только звуки взлома. На подкашивающихся ногах я поднялась на второй этаж и стала лихорадочно думать, что делать, как спастись от бандита. Володи всё не было. Наконец я догадалась позвонить в милицию, кое-как объяснила, где нахожусь. Позвонила и дежурному пятого общежития, им оказался знакомый аспирант, он обещал прийти. Я немного ободрилась, но всё равно было очень страшно, так страшно, что я иногда забывала дышать, а потом спохватывалась, стыдила себя, но всё напрасно: ужас доводил до окоченения. Минут через пятнадцать или двадцать все сразу подошли, милиционеры схватили взломщика. Им оказался совсем не Бильбо, а местный дурачок. Володе пришлось потом долго успокаивать меня.
С этим злополучным корпусом связана ещё одна неприятная история. Однажды Володя утром уходил с дежурства, видит – женщина собаку выгуливает. Вдруг псина вырвалась, побежала в какой-то уголок-закуток, не слушая хозяйку, а выбежала оттуда, неся в зубах человеческую кисть. Нашла добычу… Володю аж затошнило. Пришлось возвращаться в корпус (там был телефон), вызывать милицию. Чем дело кончилось, не знаю, известно только, что в закутке нашли потом и вторую кисть, а другие части тела, видимо, были разбросаны по всему городу. Тогда был разгул криминала, время от времени стреляли на улицах, даже рядом с моей любимой набережной. Откуда шли выстрелы, было непонятно, поэтому особенно неприятно, и люди жались к ограде, чтобы их не задело. Мне тоже хотелось куда-нибудь спрятаться, и я поспешила уйти с открытого места.
Думаю, Чернушка была намного храбрее меня, например, в два счёта расправилась бы с этим незадачливым вором, она бы просто выцарапала ему глаза, и дело с концом. Жила теперь она у нас, спала у нас, и мне это не особенно нравилось. Я спала с краю, Володя у стены. Однажды утром просыпаюсь, как от толчка, открываю глаза и вижу перед собой жёлтые немигающие глаза кошки. Она встала на задние лапы, передними упёрлась в кровать и разглядывала меня спящую. Причём выражение её морды показалось мне зловещим. Я вскрикнула и сделала рукой отбрасывающее движение – Чернушка скрылась. Когда об этом рассказала Володе, он только посмеялся. Но потом и сам стал замечать, что его кошка любит, а меня нет. Верите ли, я стала побаиваться Чернушку: мало ли что у неё на уме? А вслух полушутя говорила, что она мечтает меня выжить, чтобы остаться с Володей вдвоём. Может, я была не так уж неправа?
Есть такое выражение: «Мужик должен быть могуч, вонюч и волосат». Наверное, первобытный мужик – да. Но хотелось бы, чтобы современные мужчины были, по крайней мере, не сильно вонючими. Однако, когда Володя потел, его рубашки воняли нестерпимо. Этим запахом можно было убить, но Чернушке он так нравился, что она каталась в его грязных рубашках, нюхала потные тёмные пятна, тёрлась о них, лизала и грызла подмышки до дыр. Настоящая наркоманка или, лучше сказать, потоманка.
Ещё пару раз в общежитие при мне заходил совершенно удивительный кот. Был он, несмотря на худобу, очень крупный, абсолютно спокойный и уверенный в себе, с огромным сократовским лбом. Когда я впервые увидела это чудо, вальяжно разлёгшееся в старом кресле на лестничной площадке второго этажа, то не поверила своим глазам: голова кота была по размерам скорее головой ребёнка, а лоб – лбом телёнка. Я таращилась на него в почтительном изумлении, а кот снисходительно поглядывал на меня. Я присела на корточки рядом с ним и смотрела на его широченный лоб – кот даже не шевельнулся. А взгляд у него был совершенно человеческий, как у восточного мудреца.
Никто не знал, как его зовут, откуда он. Мы с Володей почему-то назвали его Бальзамином. Какие ассоциации при этом взыграли, бог весть. Встречала я Бальзамина и на улице. Он всегда был медлителен, важен, окружён кошками, как патриарх-шах-падишах. Я испытывала к нему уважение, как к человеку, чувствовала, что передо мной совершенно неповторимое создание, многоумное и одарённое.
Как-то тёплым весенним днём окно общей кухни на третьем этаже было открыто, и я могла наблюдать интересную картину: на площадке между нашим общежитием и домом для персонала развлекалась парочка – огромный чёрно-белый кот и небольшая белая кошечка. По всему было видно, что у них любовь. В коте я узнала Бальзамина. Пушистая беляночка крутилась возле своего повелителя, а тот небрежно-лениво поворачивался, снисходительно-ласково поглядывая на неё. Я стояла, смотрела и улыбалась этой идиллии. Вдруг появилась чёрная гибкая кошка. Ба! (это старинное междометие так редко удаётся использовать) да это Чернушка! События приобретали характер драмы. Наша дива, не обращая внимания на соперницу, стала стелиться перед Бальзамином, валяться у его ног, вставать в известную позу, снова крутиться, изгибаться, как змея. Кот был явно ошарашен. Он поглядывал на свою белую спутницу как бы с вопросом, та отошла в сторону, села и стала наблюдать. Чернушка активно, бесстыдно и нагло, прямо на глазах у соперницы, отбивала кавалера. Я долго смотрела на это действо, было интересно, чем всё закончится, но какие-то неотложные дела заставили меня уйти с наблюдательного поста.
Вечером я рассказала Володе про Чернушкины забавы, мы посмеялись и забыли. Однако через несколько недель стало ясно, что старания нашей кокетки не прошли даром: животик у неё округлился, она стала искать место для родов. Естественно, в нашей комнате. Искала долго. Комната не была слишком уютной, но всё-таки в ней стояла кровать, шкаф, обеденный столик с парой табуреток и стол для занятий. Ещё была старинная батарея парового отопления, которая для кошки могла сойти за мебель.
Чернушка всё облазила и явно раздумывала, где бы ей пристроиться, я уже стала собирать старые тряпки, чтобы соорудить «гнездо» под кроватью, но как-то раз, открыв шкаф, обнаружила котиню на стопке чистого постельного белья. «Ах вот ты где собралась рожать!» – с негодованием воскликнула я и выдворила Чернушку из шкафа. Ей это совсем не понравилось, и она снова и снова пыталась туда залезть. Дверца у шкафа открывалась даже лапой. Пришлось закрывать её на ключ. В угоду котине одну из простыней я пожертвовала для «гнезда», которое всё-таки сделала под кроватью.
До родов оставались считанные дни, Чернушка еле носила своё пузо, оттянувшееся почти до земли, как в общежитии появилась ещё одна кошечка. Это было юное серо-белое создание. Оно хотело еды и ласки. Но наша Бастет решила по-своему. Она терпеть не могла конкуренток. Серая наивная кошаня только приблизилась к нашей двери, как Чернушка выскочила и задала ей трёпку. Это было зрелище! Сначала наша бестия, стукаясь животом об пол, промчалась за гостьей по длинному коридору, потом, несмотря на глубокую беременность, догнала-таки её, яростно вцепилась, и мы увидели клубок, который бился и летал, и слышали гамму звуков от писка до рыка. Наконец клубок распался, серая юница сбежала, а наша статс-дама, тяжело дыша, вернулась с победой, явно довольная собой. Она отстояла своё право жить у нас и ни с кем не делиться.
И в один прекрасный день Чернушка родила. (Почему, интересно, рука сама пишет «прекрасный»? Разве нельзя сказать просто «однажды», «как-то днём» и тому подобное? Нет, нужно обязательно в стомиллионный раз, вслед за многочисленными предшественниками, повторять «в один прекрасный день». А если он был вовсе не прекрасный?)
В июне 1992 года Чернушка родила пятерых котят – трёх девочек и двух мальчиков. Не помню, чтобы она кричала, нет, всё прошло как-то удивительно тихо, просто она возилась, возилась под кроватью, а потом смотрим – котятки.
Сейчас я буду каяться. Но хочу, чтобы вы вспомнили то время. Нашей стипендии хватало дней на пять. Чтобы выжить, Володя подрабатывал дворником, сторожем, но денег катастрофически не хватало, да и магазины опустели. Купить продукты было сложно. На месяц выдавали карточки – талоны на крупу, макароны, масло, водку и т. п. Их ещё нужно было суметь отоварить. Везде, где что-то можно было купить, стояли очереди. За водкой – гигантские, там вечно были свары и драки. Я даже не пыталась туда ходить, мне и водка не была нужна, но тогда это было что-то вроде валюты: водкой можно было расплатиться за услугу или обменять её на что-нибудь. К тому же мы собирались зимой поехать к маме в Тобольск, а что могли привезти бедные аспиранты, кроме сэкономленной водки? В винно-водочный магазин раз в месяц мужественно ходил Володя и приносил две бутылки, прижатые к груди.
В какие-то дни мы питались только варёной перловкой. Не было ни хлеба, ни чая. Не было и молока, чтобы кормить кошку и котят. Перед нами встала проблема: что делать?
Мы спросили у нескольких человек, но котята никому не были нужны. Во дворе была помойка, там ежедневно происходили сражения за отбросы, коты дрались и выли, в контейнерах шныряли крысы, часто пробегали уличные собаки и тоже рылись в поисках еды. Вынести новорождённых котят во двор означало сделать их лёгкой добычей голодных зверей. Оставить всех у себя немыслимо: кошка была тощей, она бы не смогла выкормить всех, а у нас почти ничего не было из продуктов.
Наверное, надо было умыть руки и предоставить судьбе самой решать участь котят, но я не хотела видеть их неизбежную мучительную смерть от голода. Тяжёлый это был день, а вовсе не прекрасный. Мы тихо совещались с Володей, вопросительно глядя друг на друга. Наконец я сказала: «Если набрать полное ведро воды, опустить туда котят и закрыть его крышкой, наверное, они быстро умрут». Я и сейчас уверена, что котята были обречены на смерть, вот почему выбрала более лёгкий, как мне казалось, исход. Володя побледнел, он какое-то время собирался с духом, потом забрал четверых котят и ушёл с ними в санитарную комнату. Там парни умывались и стирали, но обычно она была пустой. А я осталась в нашей комнате, сидела, обхватив голову руками, в ужасе от того, что приняла такое решение.
Потом я не раз с болью в сердце вспоминала о том, как попыталась взять на себя функции Бога – даровать жизнь и её отнимать. Кто я такая, чтобы лишать кого-то жизни? Как я могла? А когда спустя годы об этом узнала наша дочь, она назвала нас убийцами. Господи… Господи милосердный, помилуй нас.
Так с нами остался только Максик.
Почему именно он? Когда Чернушка стала кормить своих новорождённых слепых малышей, мы начали к ним присматриваться. Из двух мальчиков нужно было выбрать одного. Но кого? Я предложила оставить самого активного, как самого живучего. И вот мы смотрели, как котята себя ведут. Они все жадно искали соски на мамкином животе, отталкивая друг друга разъезжавшимися лапками. Один, самый чёрный, толкался сильнее других, карабкался на своих братьев и сестёр, отрывая их от вожделенной титьки. Его и выбрали. А раз он был немного крупнее остальных, то назвали его Максимусом. (Володя в это время по решению кафедры романской филологии стал вести латинский язык на филфаке. Ставки не было, только какие-то часы, но званию латиниста надо было соответствовать.) Потом это имя сократили до Макса.
Надо сказать, что оставить-то котёнка оставили, но привязанности вначале я к нему не чувствовала. До тех пор, пока совсем маленького не вынесла погулять, прижав к своей груди. Походив так с младенцем, я вдруг стала приговаривать: «Максик, Максик-Шмаксик, котик, котик-шмотик». Тепло котёнка у груди, его мягкая шёрстка и беспомощность разбудили во мне материнский инстинкт, и с прогулки я вернулась другим человеком. В области сердца появилась какая-то теплота и нежность, и с этого момента Максик стал моим питомцем, воспитанником, сыночком.
Пока Максик был совсем маленьким, он сосал молоко Чернушки, предпочитая один сосок всем другим. Мы даже пытались пристраивать его к другим соскам, но котёнок упорно их выплёвывал и присасывался к любимой тите, которая стала огромной, вытянутой, как сосиска. Наверное, кошке было больно, когда сын хватал её за этот бедный сосок, потому что она вздрагивала и беспокоилась. Наконец Чернушка перестала подпускать котёнка к себе, и нам пришлось его кормить самим. В это время аспирантам раздали американскую гуманитарную помощь.
Я с горечью говорила: до чего мы дожили, нам опять «союзнички» присылают гуманитарку. Когда мы открыли коробку, то нашли в ней несъедобные консервы, невкусные галеты, влажные салфетки и большой пакет сухого молока. Вот это была удача. Каждый день я аккуратно разводила порошок тёплой водой и поила Максика. Он с удовольствием лакал это молочко. Чернушка пыталась пристраиваться, отталкивала котёнка от мисочки, но я не давала ей молока, так как боялась, что его не хватит малышу.
Характер у кошки оказался зловредным. Как только Максик немного подрос, она стала его трепать. Например, была у них такая игра. Холодильничек стоял то ли на стуле, то ли на тумбочке, между этим сооружением и стеной был зазор. Максик залезал туда и выбегал то с одной, то с другой стороны, а мать его ловила. Обычно она угадывала, с какой стороны выбежит ребёнок, но как-то он её обманул и выбежал со спины. Как Чернушка разозлилась!.. Она стала кусать котёнка с таким остервенением, что мы испугались за его жизнь и оторвали мамашу от дитяти.
Потом кошке пришло в голову прятать Макса от нас. Она вертикально, вниз головой, с котёнком, пищавшим в её зубах, упрямо лезла в угол между батареей и стеной. Бросала там детёныша, вылезала вертикально хвостом вверх, как акробатка, и шла по своим делам. Мы сами достать оттуда Макса не могли. Пришлось ждать, когда горе-мамаша снова залезет в «колодец» и достанет котёнка. После этого мы чем-то плотно забили проход, чтобы Чернушка не угробила Макса.
Иногда казалось, что у неё совсем нет материнских чувств – так она терзала своё дитя. Однако вскоре мы убедились, что ошибались в нашей кошке. Довольно рано, наверное месяца через полтора после рождения, мы стали выносить Максика во двор погулять. Сначала только на руках. Чернушка нас сопровождала, то бегала рядом, то уносилась куда-то далеко. Территория университетского городка казалось огромной, там были и деревья, и кустарники, и аллеи, и полузаброшенные здания, всякие пустынные местечки, уголки, где шла своя жизнь.
Во дворе, справа от входа в наше общежитие, одно время лежала груда песка. Кажется, туда мы впервые вынесли Максика и опустили – пусть пороется в песочке. Причём я сказала Володе, мол, давай смотреть в разные стороны, чтобы никто к котёнку не подбежал и ничего с ним не сделал. Володя охотно согласился. Не успели мы рот закрыть, как смотрим – попу Максика нюхает огромный пёс! Ужас! Как он успел? Куда мы смотрели? Я закричала, бросилась вперёд и услышала за спиной самодовольный голос хозяина: «Не бойтесь, он сытый». У меня потом руки дрожали от пережитого страха, что так глупо могли потерять своего котёнка.
Как-то вечером мы гуляли в одном малолюдном месте университетского парка, где была зелень, я прижимала Максика к груди. Вдруг в кусты молниеносно кто-то вломился, и прямо перед носом оказался здоровенный дог. Он учуял котёнка и лез ко мне, пытаясь его достать. Мы растерялись: собака огромная, вдруг искусает, как защищать котёнка так, чтобы самим не пострадать? Я пятилась, кричала «Уйди!», Володя махал на неё руками, но псина упорно лезла. А в нескольких метрах от нас стоял хозяин собаки и ничего не предпринимал. Максика спасла Чернушка. Она взвилась, как молния, подскочила высоко вверх и ударила когтистой лапой собаку по морде. Та взвизгнула и отскочила. Чернушка ударила ещё раз – псина не выдержала и дала дёру. Хозяин был ошарашен, всматривался в нас, а мы стояли неподвижно, пережив сильный стресс. Было уже темно, чёрную кошку на расстоянии не видно, так что поведение пса осталось для его хозяина загадкой.
После этого мы стали больше уважать Чернушку.
В другой раз, уже днём, недалеко от этого места мы увидели, что в подвале живёт уличная кошка с котятами. Они были примерно такого же возраста, что и наш Максик. Я отпустила котёнка в траву, он пошёл к собратьям, те вылезли из убежища, стали обнюхивать друг друга. Их мать была рядом, она интуитивно чувствовала, что нас не нужно бояться, и не убегала. Откуда ни возьмись Чернушка. Она как-то не так поняла ситуацию, бросилась на чужую кошку, стала трепать её и прогнала. Испугавшись за участь её котят, мы поспешили забрать Макса и увести нашу валькирию подальше. Отойдя на несколько метров, с облегчением увидели, что чужая кошка вернулась к своим детям.
Бальзамин, став отцом Макса, больше в общежитие при мне не приходил, но мы его часто вспоминали за стать, колоссальный лоб и удивительное спокойствие. Некоторые черты Бальзамина потом угадывались в Максе, когда он подрос. Это был сын выдающихся родителей, и он оправдал своё происхождение, наш аспирантский кот.
Надо сказать, что на жизнь и сознание аспиранта сильнейший отпечаток накладывает желание и необходимость защиты диссертации. Я говорю не про современных деятелей, покупающих готовые тексты, не про мастеров компиляции, а про тех трудяг конца 80-х – начала 90-х годов, которых мне удалось застать. Представьте, что компьютера у вас нет, мобильного телефона тоже, как и выхода в Интернет. Всю информацию вы получаете из книг, которые можно найти, например, в Публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, и вы туда ходите, как на работу, каждый или почти каждый день, роетесь в каталогах, то есть в ящичках с карточками из плотной бумаги, находите подходящую по названию литературу, заказываете её в соответствующем читальном зале, ждёте, когда вам её доставят, садитесь за стол с настольной лампой и читаете, составляя в тетради более или менее подробный конспект. Если книга почему-то не подошла, начинаете процесс поиска сначала.
В самом общежитии на втором и третьем этажах были специальные комнаты для занятий. Кажется, они назывались комнатами для отдыха, потому что на втором этаже был телевизор, а на третьем этаже в этой комнате устраивали танцы на Новый год, сыграли две свадьбы, и в каждой комнате время от времени были посиделки по поводу успешной защиты. Однако чаще всего там занимались. Комнаты не были ничем оборудованы, но там стояли столы и стулья, был свет, можно было принести пишущую машинку и хоть всю ночь стучать на ней или разложить свои записи, редактировать, писать, исправлять и прочее.
Почему ночью? Во-первых, потому, что днём были занятия, иногда зачёты и экзамены, ассистентская и доцентская практики, посещение лекций своих и чужих научных руководителей да и вообще всякие дела, отвлекавшие от работы. А ночью тишина, можно собраться с мыслями, разлетевшимися куда попало в течение дня, и попытаться что-то наваять. Во-вторых, психологическое давление у многих вызывало бессонницу, которую лучше было заполнить чем-то более полезным, чем просто мучительное лежание без сна в кровати.
Да, бессонница в какой-то момент настигла и нас. Время шло, а дела наши научные продвигались слабо, с диссертациями не получалось, мы переживали, в итоге перестали спать ночью, засыпали рано утром. Работать так поздно тоже не могли и, чтобы уж совсем не мучиться, слушали «Радио Свобода». Володе особенно нравилось, как ведущий Борис Парамонов иронизировал в своих передачах и тянул: «Мета-афора…» А мне запомнился чей-то рассказ (может быть, Александра Гениса?) о том, как коллеги Энтони Хопкинса после выхода на экран фильма «Молчание ягнят» боялись оставаться с ним в комнате наедине…
На третьем этаже жил аспирант Миша из Уссурийска, который на ночь заваривал на кухне крепкий ароматный кофе. Я смотрела, нюхала, удивлялась, а потом спросила: зачем, мол? Чтобы работать? (Я просто как-то не видела его в комнате для занятий.) «Нет, – ответил он, – чтобы спать». По его словам, после крепкого кофе он крепко засыпал. Такая вот парадоксальная реакция.
Парадоксов хватало, завихрений тоже. «Шиза косит наши ряды!» – так и хотелось порой воскликнуть, глядя на некоторых аспирантов.
«Молочным братом» Лили был один странный вьюноша. Я с ним и знакома толком не была, только видела, как он шмыгает туда-сюда, зато Лиля хлебнула из-за него неприятностей. Раз у них был один и тот же научный руководитель, им приходилось встречаться и общаться. Однажды шефиня попросила своего аспиранта-мужчину съездить на вокзал и встретить оппонента из другого города. Заметьте: первейшая заинтересованность должна была быть у самого юноши, ведь это был
Ещё одно недоразумение было связано с маленькой комнаткой, которую посещали все. В общаге женский туалет был на втором этаже, мужской – на третьем. Как-то, спустившись на второй этаж, стояла я перед закрытой дверью женского туалета. А вышел из неё парень. Брови мои поползли вверх от недоумения, а он, коротко и зло взглянув на меня, пробормотал что-то невразумительное и ушёл, причём, как мне показалось, нёс что-то в руке. Когда я зашла в свой (наш, женский) туалет, то окинула его уже новым взглядом, как чужая (чужой), заметила неаккуратность, небрежность в хранении отходов жизнедеятельности. Потом, когда поделилась этой странной выходкой аспиранта с какой-то девушкой, услышала, что есть такие мужчины, которые, ведя аскетический образ жизни, приобретают странные наклонности, и их фетишами становятся даже некоторые использованные предметы женской личной гигиены… Я испытала такую брезгливость, такое нежелание снова встречаться с этим или другим извращенцем, что даже через какое-то время стала украдкой ходить в мужской туалет на третьем этаже. Там было проще и чище.
Поделиться книгой: