Про котов и некотов

– Я могу сражаться / потому что у меня есть ещё попыток.

– Ну слишком близко-то не стои'.

– Я не стою'.

– Нет / стои'шь.

– Съешь этот пирожок / и тогда ты убóльшишься.

– Ой / еле как проплыла!

– Я трёх громилов победила.

– Никогда ещё не пробовала драться / со с такими уродами.

– Только не про троллéй! // я там умру.

Дамир приходил в гости чаще, чем Игорь: ему так нравились Гелины игрушки, что некоторые он случайно уносил с собой. Дети подолгу разбирались в пропажах, ругались, ссорились, потом мирились, потому что привыкли друг к другу и скучали, когда долго не виделись. Ну, целый день не виделись – это же долго.

Геля, вздыхая, говорила:

– Дамир уехал в свой Татар.

Я смеялась. Дочь спрашивала:

– А как называется страна, где татары живут?

– Татарстан.

Мальчишка был хитренький, плутоватенький, рано усвоивший любезную, комплиментарную манеру общения со взрослыми (продолжатель дела то ли Молчалина, то ли Чичикова, то ли Иудушки Головлёва). Он старался меня хвалить, чтобы произвести хорошее впечатление на «тётю Лену». Как-то я сказала ему: «Дружочек-пирожочек» – и он сразу подхватил с умильной улыбкой: «Ой, вы как моя мама: она меня тоже так называет!» Несколько раз говорил: «Какая вы добрая!» Я понимала, что льстит, но было приятно. А когда он спросил: «Почему вы такая злая?», я обиделась и попыталась объяснить, что «строгая» и «злая» не одно и то же.

Будучи чистокровным татарином, Дамир говорил по-русски без акцента и в основном правильно, иногда в его речи проскальзывали так называемые «хорошие» грамматические ошибки, как их называют психолингвисты, занимающиеся изучением детской речи. Например, я уже лет пятнадцать помню такой его перл: «Мама пришла, папа пришла».

Таких ошибок всегда много в речи детей, осваивающих родной язык, встречались они и у нашей дочери:

Геля. – У тебя есть сердечка?

Дамир. – Нет.

Геля. – Ни одной?

Особенно забавными были попытки самостоятельно истолковать незнакомые слова, опираясь на их звучание и внутреннюю форму (что-то вроде народной этимологии). В моих старых блокнотах, где я пыталась вести речевой дневник дочери, то с транскрипцией, то без неё, есть такие записи:

Геля. – Это мальчик.

Мама. – Мальчик-с-пальчик.

Геля. – Да / он маленький и всё время спал.

Или:

Геля. – А что такое аббат?

Мама. – Это священник.

Геля. – Такой фонарь?

Папа Володя и в Сургуте преподавал латинский язык: сначала у лингвистов, историков, теологов, потом у одних медиков, так как учебные планы изменили, латынь за ненадобностью выкинули. Иногда дочка тоже принимала участие в наших умных разговорах:

Папа. – Латынь – это мёртвый язык.

Геля. – Скажешь слово – умрёшь?

Большое место в жизни дочери занимал Персик, и, конечно, это нашло отражение в её речи: «Смотри, как котёнок в подушку утыкся»; «Как я навижу этих котят!» Это означало: люблю. Когда ей было шесть с половиной лет, у нас состоялся такой диалог:

Геля. – А котики никогда не плакают?

Мама. – Нет, они кричат.

Геля. – Да / они говорят по своему языку / мне больно!

Увидев, как я целую Персика, дочь спросила: «Ты так его любишь? – и добавила: – Можно, я тоже его полюблю?» (то есть поцелую, выражу свою любовь).

Случайно мы сформировали у кота новый условный рефлекс. Было это так. Я собиралась уходить, стояла в прихожей и объясняла что-то Володе, а чтобы показать рост или высоту, протянула руку вверх резким движением. И тут раздался тонкий кошачий крик – это незамеченный нами Перс, оказывается, сидевший у моих ног, так отреагировал на жест, напоминавший приветствие в некоторые времена у некоторых народов. Мы долго смеялись и повторяли этот жест, а кот мявал и мявал, пока я его не пожалела и не попросила семейство не мучить кота, не поднимать руку слишком часто. Но всё равно в течение Персикиной жизни мы постоянно хайкали, а кот мявкал. Порой ему надоедало издавать звуки, тогда он просто молча приоткрывал рот, что было ещё смешнее, тем более что пастечка его немного дрожала.

Вот и Геля насобачилась в этом искусстве:

– Киса! (взмах рукой)

– Мяу!

– Сфотографировала мяýк.

В нашей семье была легенда о Максе необыкновенном. Макс действительно был уникальным котом, но иногда, рассказывая о нём, мы немного преувеличивали. Так часто бывает, когда сам восхищаешься тем, о ком говоришь. Дочь всё принимала за чистую монету и часто сравнивала легендарного отважного Макса с красивым, но пугливым и изнеженным Персиком: «Макс никого не боялся / не боялся крыс / не боялся мыш». Глядя на Персика, она говорила: «Кот такой беспомощный, – потом, подумав, добавляла: – Нет, помощный».

Игры с Персом иногда перерастали в злобные схватки: Геля от избытка «чуйств» мучила кота, то есть тормошила, щипала, целовала, прижимала к себе, шлёпала, а тот в отместку грыз ей руки до крови. Мстительность и злопамятность породы проявлялась в течение нескольких лет: дочь уже выросла и перестала издеваться над котом, а тот всё норовил исподтишка напасть на неё и укусить. Поэтому руки дочери были в шрамах, а в речи много таких высказываний: «Он на меня крадётся»; «Если бы купили два кота…»; «Вчера мне об ноги трался, трался» (непонятно, правда?).

Мы с Володей защищали дочь от грызни кота, а доброе имя кота – от нападок дочери, но война между ними шла лет десять. Это была такая любофф: «Очень я тебя люблю, с кашей я тебя сварю!» Показателен диалог:

Папа. – Наш Персик самый лучший!

Геля. – Самый худший!

Папа. – Лучше не бывает!

Геля. – Худше не бывает!

Как когда-то пятеро детей тобольского мастера косторезной фабрики мерялись ростом с Максом, так теперь дочь сравнивала Перса с другими животными. Почему-то все эти сравнения и измерения были очень важны. Воспроизвожу запись из речевого дневника дочери:

Геля. – А когда нашему коту будет два года?

Мама. – Завтра.

Геля. – Уже завтра?!

Мама. – Да, двадцать восьмого декабря.

Геля. – Значит / теперь он не младше собачки Дэнки Игоря // они теперь одного размера!

Если Максика мы посадили себе на плечи, то Персик стал прыгать сам. Больше всего ему понравились широкие Володины плечи, причём у них было какое-то неведомое нам, но ощущаемое котом свойство, поэтому он всегда разворачивался так, чтобы его голова была над правым плечом, а хвост – над левым. Вот такая ориентация. Стоило Володе сесть за кухонный стол, как Персик подходил сзади, вспрыгивал на спину, иногда карабкаясь по ней, как по дереву, раздирая кожу папы когтями. Пару раз он так прыгал на меня, чего я совсем не ожидала, начинала вопить от неожиданности, а кот слетал вниз со страху и убегал, досадуя на себя за ошибку и думая, какая всё-таки дура его хозяйка.

Один наш сосед по общежитию, прослышав про интеллект котов, как мы его расписывали, стал выражать большие сомнения. Мол, вы утверждаете, что ваш кот узнаёт по форме и цвету пакетик со своим кормом? Как бы не так, он просто реагирует на шуршание. Провели эксперимент: сосед взял что-то похожее на пакетик с кошачьим кормом и стал трясти им над головой Персика – тот сидел и смотрел с полным равнодушием, но стоило Володе вынуть заветный пакетик, как кот сразу встрепенулся и запищал: «Дайте!»

В Сургуте наша жизнь потихоньку налаживалась: мы с мужем работали на одной кафедре, я подрабатывала на подготовительных курсах, летом у нас был льготный проезд, так что деньги на билетах экономили. А ездить приходилось на юг, так как после туберкулиновой пробы (реакции Манту) у дочери на руке всплыла такая большая блямба, что педиатр сразу указала на риск заболеть туберкулёзом. Чтобы укрепить здоровье Ангелины, нужно было много южного солнца, и мы четыре года подряд ездили в Анапу и её окрестности, где было жарко, по-моему, так даже слишком, солнца хоть отбавляй. Дочери там очень нравилось, она рылась в песке, если пляж был песчаным, или собирала камешки, если пляж был галечным или каменистым, пыталась плавать под руководством папы, загорала, играла в какие-то свои, непонятные для взрослых игры.

Мне новизна юга приедалась дня за три, и всё остальное время я откровенно скучала, томилась от жары и безделья, а потому скупала газеты и книги и читала их под тентом, пока ребёнок веселился в меру своих сил. Загорать я не люблю: сознание мутнеет, быстро возникает ощущение, что ещё немного – и расплавишься, а мне нравится ясное сознание. Плавать я не умею, увы. Пыталась научиться в детстве, то есть меня (хотела уж сказать «пытали») пытались научить, но страх оказался сильнее. Помню, мой папа Гена тщетно пытался мне объяснять что-то из области физики про тела в воде, но как только моё физическое тело погружалось в эту самую воду, так моё астральное тело, или как там его назвать, взвивалось от ужаса, я начинала судорожно хватать воздух, задыхаться, захлёбываться, вскрикивать… В общем, терпения не хватало ни у кого.

(Эта «водобоязнь» до сих пор со мной, и, хоть я уже старушка, а не молодýшка, всё равно боюсь захлебнуться, если, моясь под душем, направляю сильную струю воды прямо себе в лицо. Стыдно признаться, но это так. Только это секрет!)

Утро и день принадлежали дочери, вечер – нам, взрослым. Наконец жара спадала, оставалось приятное тепло, солнце чуть не моментально сменялось чернильной темнотой, в которой зазывно светились огни кафе. Помню, мы отдыхали в Сукко и каждый раз вечером, уходя с пляжа, медленно шли по дорожке, слева и справа от которой были разнообразные закусочные и рестораны. Посетив несколько из них, мы остановились на одном маленьком кафе. Нам там нравилось всё: вкусная недорогая еда, очень вкусное вино «Чёрный лекарь», доброжелательный персонал и даже мультфильмы про Тома и Джерри, которые бесконечно крутили по телевизору. Последнее, понятно, было ближе сердцу нашего ребёнка, но не нам, однако, видя счастливую улыбку на лице дочери, мы примирялись с вечной котомышиной беготнёй и криками персонажей.

Потом, распробовав чудесное душистое вино (никакое другое мне не нравится до сих пор, а раз «Чёрный лекарь» не найти, можно сказать, не пью ничего), мы решили взять его с собой. Какой же это был год? Может быть, 2002-й или 2003-й, во всяком случае, это был благословенный год, когда в самолёт запросто можно было пронести канистру или пятилитровую бутыль вина, и почти все пассажиры везли с собой тючки с чем-то ароматным и бутыли да трёхлитровые банки, в которых что-то приятно булькало.

Да что же я всё про нас-то пишу? «А где Персиваль?» – спросите вы. А бедный кот был оставлен в гостинице для кошек и собак. Мы нашли её адрес в местной газете, потом позвонили, потом приехали. Это оказалась обычная трёхкомнатная квартира, открыла женщина, которая провела нас и показала: вот в этой комнате стоят клетки с котами, в этих находятся собачки. Котов, дескать, каждый день выпускают погулять по квартире, за ними будет присмотр, и корм хороший, не беспокойтесь. Нам хотелось в это поверить, и мы поверили, и заплатили деньги за содержание нашего Персика, и передали его в переноске, и ушли, и оставили кота в этой тюрьме. Но кто же знал?

Когда мы вернулись в Сургут, то сразу же, часов в десять вечера, решили забрать Персика. Поехал за ним папа, а мы с дочкой с нетерпением ждали нашего питомца. Ну когда же, когда мы снова увидим прекрасного кота, похожего на белое нежное облачко? То, что мы увидели, повергло нас в шок. Володя открыл переноску, и из неё выползло грязное, вонючее, со слежавшейся шерстью серо-жёлтого цвета какое-то существо, в котором мы с ужасом узнали своего мальчика. Боже! Он был истощён, голоден, ел, и ел, и ел, озираясь по сторонам, припадая к полу. Господи! Его живот был отвратительного жёлтого цвета, а запах говорил о его естественном происхождении. И мы поняли всё: кота целый месяц не выпускали из переноски, он в ней и испражнялся, и лежал в своих нечистотах… Это просто преступление – так относиться к животным.

Если бы мы знали… Мы же верили, что Персику пусть не очень весело без нас, зато и не плохо, ведь он может двигаться, бегать, прыгать… Когда я в гневе обрушилась на мужа с вопросами: «Чем ты глядел, когда брал кота?» и «Почему ты не прибил этих тварей?» – он ответил: «Дверь открыли, в темноте сунули переноску, и я ушёл. Мне даже в голову не пришло осмотреть Перса».

Мы потом долго лечили кота: у него было что-то вроде цистита, воспаление и мочевого пузыря, и почек. Кололи Персику антибиотики, витамины, ещё что-то. Котик был ещё молодой, он оправился, и вроде бы без последствий. Скоро опять стал привередничать, капризничать, разбираться, копаться в еде: это буду, это не буду. После нескольких купаний и вычёсываний удалось избавиться от грязно-жёлтого цвета на пузике, хотя прежним красавцем он стал примерно через год. А там опять отпуск.

Но мы уже были учёные, битые и стреляные, стали спрашивать у знакомых, кто куда отдавал животных, и нашли приличную гостиницу для кошек и собак, где за ними присматривали ветеринары. Больше инцидентов не было, и Перс встречал нас соскучившимся, несколько похудевшим, но, слава богу, здоровым.

Однако казус, связанный как раз с кошачьим «отпуском», всё-таки произошёл. Это было, наверное, через год после нашей первой поездки в Анапу. Отдавая кота в гостиницу, мы сообщили ветеринару свои телефоны (уже появились мобильные). И вот как-то раздаётся звонок, Володя отвечает, соглашается на что-то. Спрашиваю: что, мол, такое, кто звонил? Он: так и так, звонил ветеринар из той гостиницы, куда мы отдали Персика, говорит, что кот зарос колтунами, предложил обстричь шерсть за полторы тысячи. Дороговато, ну ладно, а то, действительно, зачем коту колтуны. Закончилось наше пребывание на юге, вернулись домой. Володя поехал забирать Перса, взяв с собой деньги. Приезжает – падает со смеху. Дело было так: он приходит, называет себя, кличку кота, ветеринар торжественно выносит ему клетку с… чёрным персидским котом. Володя давится смехом и говорит: «Это не мой». – «Как не ваш?!» – «Мой белый с „вуалью”, персидская шиншилла». Вы бы видели лицо этого ветеринара: плакали мои денежки… Обстриг другого кота, и что теперь скажет мне хозяин этого кота?

Проблема колтунов действительно была, потому что шерсть у Персика имела свойство постоянно спутываться. Стоило ему своим розовым язычком вылизать свой же бок, как там непременно возникало лёгкое подобие колтунчика. От него можно было избавиться, распутав шерсть пальцами или расчесав её. Но, вы думаете, кот любил парикмахерские услуги? Не-ет, совсем не любил, так не любил, что Володе приходилось держать кота за передние лапы одной рукой, а за задние лапы другой, в то время как я быстро-быстро расчёсывала шерсть специальными щётками. Перс мог молча вытерпеть только несколько секунд. Скорее всего, он терял дар речи, то есть мява, от такой наглости с нашей стороны, но потом выдавал весь диапазон своих звуков от пронзительных вскриков до сирены, от шипенья до рычанья.

Проходило не больше минуты, а слушать эту какофонию было уже невозможно и небезопасно, потому что кот начинал дёргаться всем телом и готовился нас порвать на клочки, на тряпочки. Тогда мы с Володей заговорщически смотрели друг на друга и говорили: «Отпускаем на раз-два-три». Я быстро считала: «Раз! Два! Три!» – Володя отпускал кота – тот падал на пол, всегда на лапы, и злобно смотрел на нас. Если бы к нему в этот момент протянулась рука – всё, не было бы руки… Но мы же не совсем идиоты, поэтому сидели тихо, смирно, ждали, когда ребёнок успокоится. Потом ласково с ним разговаривали, давали что-нибудь вкусненькое, и мир восстанавливался. Мир, дружба, бхай-бхай.

Когда Персу исполнился год, он стал кричать по ночам и метить квартиру. Запах ещё можно было терпеть, тем более что своевременная уборка его почти полностью устраняла, но крики… И мне было жалко котика отдавать в руки «врачей-убийц», но ещё жальче было себя: я не могла спать из-за ночного кошачьего рёва, из-за этих страшных горловых завываний: «Дайте подружку! Дайте кошку! Уа-а-а-у-у-у!!!» Самое обидное то, что и муж, и дочь при этом спали без задних ног, и кошачьи концерты были рассчитаны исключительно на одного зрителя-слушателя – на меня. Я терпела-терпела, мучилась от недосыпа, а потом поставила Володе ультиматум: или ты вместе с полноценным котом живёшь где-нибудь подальше от меня, или вместе со мной, но пусть кот потеряет часть своих мужских достоинств.

Володе по-мужски было очень жаль кота, но неотвратимый рок уже навис над его хвостатой тенью… Муж отнёс Персика в ветеринарную клинику, которая была в соседнем доме, и там над естеством бедного котика надругались страшные тётьки. (Это не описка: есть тётки, а есть тётьки.) От наркоза Персик отходил тяжело, два дня не ел, шатался из стороны в сторону, жалобно мяучил, а потом пришёл в себя. И в продолжение долгих лет каждый божий день (извините за натурализм) залазил на какую-нибудь мягкую Гелину игрушку и совершал непристойные телодвижения. Так я и не поняла: был толк в операции или нет?..

Когда коту полегчало, он стал прежним: и хорошо кушал, и быстро бегал – хвост трубой, и прыгал на стеллажи, сбивая книги. Да, про это нужно сказать отдельно. Был такой период в жизни Персика, когда ему нравилось нас испытывать на прочность: кот после серии прыжков оказывался на верхней полке, ложился на книги, смотрел на нас, занятых чем-то, изучал сапиенсов, а потом сбрасывал книгу и смотрел, что будет. Если на него не сердились, через какое-то время сбрасывал вторую, третью. Если по лицу, голосу, движениям понимал, что кара неминуема, тут же улетал под диван – попробуй достань.

Хотя ночные крики прекратились, кот не потерял интереса к противоположному полу. Извините, что я опять об этом. За неимением лучшего, он забирался на мягкие игрушки и совершал с ними определённые действия. Когда дочка была ещё настолько мала, что их не понимала, мы объясняли его поведение так: это Персик играет. Действительно, почему бы и нет, ведь одной из любимых игрушек Персика стала большая жёлтая мышь, похожая на подушечку. Он так её кусал и рвал когтями, что можно было подумать об игре в кошки-мышки. Но вот когда Персиваль вдруг обнаруживал неподдельный интерес к папиной ноге или моей руке, это объяснить было сложнее, да и терпеть кошачью любовь в таком искажённом виде совсем не хотелось, и мы его снимали, пытаясь чем-нибудь отвлечь.

Бедный Персик остался девственником. У него не было ни одной знакомой кошечки, и деток он не завёл, не передал своей неземной красоты котяткам-ребяткам.

В нашем окружении были люди, чем-то в этом отношении напоминавшие несчастного кота. Савва долго не женился, всё никак не мог найти избранницу своего сердца, потому что, как в рассказе Киплинга про Моти Гаджа, женщины предпочли бы выйти замуж за слона, а не за героя. Павлик после развода стал совершенным аскетом: жил один, ел мало, носил одни и те же скромные вещи (безликий серый костюм, тёмную вытянутую куртку, облезлую кроличью шапку), деньги клал на сберкнижку, чтобы когда-нибудь, через много лет, купить себе квартиру. В этом закуклившемся состоянии он пребывал лет двадцать.

Однако их приятель имел совсем другие наклонности и таланты. Если бы волокитство считалось спортом, то Ринат непременно стал бы обладателем звания мастера международного класса. Бесчисленные любовные победы повышали его самооценку и потому стали необходимы ему, как воздух. Хотя некоторые приключения были сопряжены с опасностями, наш герой каждый раз умудрялся выкручиваться: судьба явно благоволила к нему. Самый серьёзный случай произошёл в Сургуте в конце 90-х, в эпоху «новых русских».

У Рината был роман с супругой местного м-м-м то ли авторитета, то ли бизнесмена, то ли бандита. Несмотря на усилия сластолюбцев сохранить тайну, она стала явью: банд…, то есть бизнесмен, узнал об измене и стал судорожно искать наглеца, посмевшего покуситься на святые узы брака. Он и его добры молодцы несколько дней околачивались на крыльце нашего вуза, чтобы схватить полюбовника и увезти на расправу, но так как внешности его не знали (что-то до боли знакомое, правда?), то нашли какого-то студента или сотрудника, чтобы тот, как собака, взял след и навёл на жертву. То ли наводящий ошибся, то ли сказал неправильно (например, «это друг Рината», а тем послышалось «Ринат»), но схватили прямо у альма матер совсем не Рината, а кого бы вы думали… Правильно, Савву.

Недаром про одного говорят «счастливчик«, а про другого «невезучий». Савва относился ко второй категории. В общем, как в фильме про гангстеров, он и пикнуть не успел, а его уже засунули в машину и увезли на какой-то пустырь. Там выкинули на землю, рассвирепевший пахан приставил к его голове ствол и стал кричать, пиная ногами. Что именно он кричал, не знаю, но, наверное, что-то очень эмоциональное. И наверняка пристрелил бы несчастного Савву, но у того, слава богу, язык не совсем отнялся от страха. Скрючившись в пыли, Савва тоже кричал, только совсем другое, он повторял: «Это не я, это не я!» Тогда до сознания обманутого мужа наконец дошло, что перед ним валяется вовсе не возможный кандидат на роль любовника его дражайшей супруги, а какое-то убожество и ничтожество. Савву встряхнули, поставили на ноги, рассмотрели и пришли к выводу: нет, не он, с таким изменить просто невозможно. Банд…, то есть бизнесмен и его команда, сели в машины и уехали, а Савва остался на пустыре. Есть, есть всё-таки Яхве, или Иегова, или как там зовут еврейского бога: он спас невинного Савву от расправы. Аминь.

А что же Ринат? Наш герой-любовник в страхе какое-то время где-то скрывался, но его уже больше никто не искал, и он снова принялся за старое. В рубашке, что ли, родился? Зато в своей семейной жизни напоролся как раз на то, за что боролся.

Женились они с Саввой практически одновременно на девицах, учившихся в московской магистратуре. Девицы эти вначале были дружны, особенно во время учёбы, но потом, как это часто бывает, рассорились вдрызг неизвестно из-за чего. То есть им-то, наверное, это было известно, если не забыли, ведь в пылу обиды кажется: всё-ё, навсегда-а, никогда-а – день прошёл, и всё выветрилось. Так вот, девицы-то, видимо, знали, из-за чего сыр-бор, но другие оставались в неведении, в том числе и их мужья.

Та девица, что вышла замуж почему-то за Савву, а не за слона, мне напоминала мышь серую. Было в ней, длинной и тощей, что-то крысообразное. Длинной она казалась из-за узкого серого платья до щиколоток, которое носила подряд года два или три, а тощей была и без платья, и в нём. Вы сейчас подумаете: странно как-то человек изъясняется: то ли мышь, то ли крыса, а они, между прочим, разные. Конечно, господа присяжные заседатели, вы правы, просто в моей речи «мышь серая» означает оценочное суждение, но никак не мышь.

Мыши в сравнении с нами, людьми (или лучше – людями), очень хорошие, милые, черноглазенькие, простые, естественные: если хотят кушать, то без притворства бегут искать еду и натурально грызут, а если испугаются, то не менее натурально убегают. Люди же отличаются от остальных тварей божьих тем, что ежедневно, ежечасно и ежеминутно искажают своё естество и простество: лгут, лгут и лгут, завидуют, злятся, желают другим зла, а себе добра (материального прежде всего), притворяются, заискивают, презирают, задирают нос, и прочая, и прочая. Фу.

Опять отвлекалась. А девица, которая вышла замуж за Рината, внешне была несколько благообразней, приятней, но из тех, кто у зеркальца постоянно вопрошает: «Я ль, скажи мне, всех милее, всех румяней и белее?» Девушка была действительно белокожей, в отличие от смуглого Рината, но, всем на удивление, дочь родилась у них с таким цветом кожи, как будто женой Рината была мулатка. Эту бедную девочку, когда она подросла, в школе дразнили за её тёмно-жёлтую кожу, а чем она-то была виновата? Так вот, жили они, значит, жили, жили не тужили, потом – раз – новость: Ринат с женой разводятся из-за того, что она нашла себе другого.

Посмотрела я как-то сторонним взглядом на то, что написала, и поняла: мизантропия, сплошная мизантропия, хвалю только животных, а о людях не сказала ничего хорошего. Как же это так? Странно. Разве я так плохо отношусь к людям? Я же сама человек, и ничто, ничто человеческое мне не чуждо. Себя-то я склонна оправдывать, жалеть, прощать, а чем другие хуже меня? Иногда, правда, я себя не прощаю, годами мучаюсь из-за угрызений совести. И всё-таки почему я думаю, что лучше, чище, возвышеннее других, что тоньше их воспринимаю мир, более чувствительна, что ли? Разве я могу стать кем-то другим и изнутри этого другого почувствовать своё новое «я»? Увы. А может, и хорошо, что не могу: вдруг это другое «я» окажется сильнее моего первоначального, изменит его, а я, может, не хочу меняться, а желаю сохранить пусть несовершенное, но своё, родное.

А если у меня такой иронический взгляд на жизнь, людей, саму себя? В этой иронии нет злобы, только лёгкая усмешка, порой с грустью.

Вот Рината, например, не я первая назвала осликом, это его приятели постарались от большой и чистой любви. Когда Ринат наконец защитил кандидатскую диссертацию, Володя любя сказал: «Защитился – и чуть-чуть прикрыл свои ослиные уши». Я всего лишь чуть развила эту тему, вспомнив книгу Бруно Франка «Сервантес», где главный герой, высмеивая страх обывателей перед инквизицией, говорил: «Очищаться, очищаться – все ослы к тому стремятся!» Понятно, что первые два слова я заменила глаголом «защищаться». Приятели без зазрения совести за глаза постоянно называли Рината «наш длинноухий друг», а узнав о некоторых обстоятельствах его жизни, шутили: «Оказывается, ослы бывают не только длинноухими, но и длиннорогими!» или «Ослы не только лягаются, но и бодаются!»

Ос…, то есть Ринат, тоже не оставался в долгу. Савву он обзывал «жидом», а тот бегал по знакомым и жаловался им: «Жид – это ведь оскорбление!» Мы были несколько утончённее: Савву именовали «великим евреем», а Рината – «великим тюрком». Порой Володя звонил Савве по делу, а в трубке постоянно были короткие гудки. Ну, у всех свои слабости, Савва любил поболтать часок-другой по телефону с парой-тройкой знакомых, так что Володя с усмешкой, но любя, конечно, любя говорил: «Ещё не всех обзвонил».

А уж что Савва с Ринатом говорили о нас с Володей, о том история умалчивает, как молчит и моя скромная фантазия.

Зато я знаю, что они говорили о нашем белом и пушистом облачном коте. Хотя в Сургуте все стали жить чуть лучше, а кто-то даже и не чуть, а весьма, голодное детство без игрушек сказывалось и здесь: и Савва, и Ринат просто млели от вида жареного или, там, тушёного мяса. Мясо, мя-а-асо было для них символом безбедной жизни. Поэтому, когда Володя показывал пиалы с мясом для Персика, приятели повторяли фразу, уже тяготеющую к фразеологизму по своей устойчивости: «Хочу быть Персиком!»

Слово «мясо» навеяло ряд воспоминаний. Среди них есть рассказ Володи о том, как он ездил в гости к родственникам своего приятеля Бориса. Разница в возрасте у них была лет пять, и, когда Володя заканчивал учёбу в Читинском пединституте, Борис уже работал там преподавателем французского языка. Потом Володю оставили на кафедре, и коллеги подружились. Борис был наполовину бурятом, наполовину чувашем. Бурятская родня была по отцовской линии, вот туда-то, в стойбище, он и повёз Володю в гости. Для того всё было в диковинку: степь, юрты, стада баранов, собаки, щенки. Хорошо зная местные обычаи, Борис сказал родне: «Чаем нас поить не надо, сразу мясо давайте!» А то, дескать, принято у них гостей поить чаем до одурения, чтобы есть не просили. Тут им принесли варёное мясо с приправами, хлеб, водку, парни пили, ели, веселились. После еды циник Борис сказал: «Вот это, Вовка, и есть настоящее счастье: выпить, поесть, потом сидеть друг против друга, разговаривать, в зубах ковыряться. Правда?» Подвыпивший Володя с ним в целом согласился.

Наутро узкоглазый Борис со смехом спросил: «А ты хоть знаешь, что за мясо ты вчера ел?» – «Как что? Баранину!» – «Ха-ха, собак! Вон, видишь, щенки бегают?» Володе стало нехорошо, но было уже поздно.

Борис вообще любил пошутить, посмеяться. Его узкое смуглое лицо непонятного оттенка напоминало морду сатира: что-то хитрое и нечистое было в нём. Я впервые увидела этого товарища, когда начала учиться в аспирантуре: он тоже в это время учился там вместе с Володей. Надо сказать, история его аспирантской жизни была весьма запутанна: Борис поступил и тут же уехал на год во Францию преподавать русский язык, вернулся и снова куда-то уехал, опять стал аспирантом и пустился во все тяжкие, не столько учился, сколько искал приключений на разные лады. Мне «повезло»: я его застала в один из промежутков между разъездами. Он зашёл в комнату, где жили мы с Лилей, сел напротив меня, в упор разглядывая и расспрашивая о том, о сём, что держало меня в сильном напряжении. Но резко отшить его не было оснований, и я, благо была занята вязанием зелёной шерстяной кофточки, смотрела в основном на свою работу, только изредка вскидывая на наглеца глаза. Ответы мои были краткими и с подтекстом. Наконец Борис понял, что ему тут ничего не обломится, и с сожалением ушёл.

Именно от него Володя впервые услышал о моём существовании, когда Борис в предельно грубой форме выразился в том духе, что я существо довольно нежное, поэтому со мной нужно поделикатнее. Привести оригинальное высказывание не могу: не позволяет внутренний цензор.

Ещё до аспирантуры Борис три года работал в Конго, обучая тамошнюю молодёжь русскому языку. Некоторые из его учеников позже приехали в Советский Союз, поступили в тот же Герценовский пединститут, что и мы, только жили они в студенческом городке в районе Парка Победы. Конголезцы пригласили своего уважаемого учителя Бориса в гости, а он позвал Вовку. В общежитии была толпа иссиня-чёрных негров с детьми, один курчавенький ребёнок лет пяти пробегал мимо Володи, рука сама потянулась погладить его по голове – впечатление проволоки! – такими жёсткими были волосы негритёнка.

В отличие от Володи, Борис повидал мир. В один из «аспирантских промежутков» он работал во Франции, в Каннах, и в выходной поехал в другой город к своему знакомому, который тоже преподавал иностранцам русский язык. Пошли они в супермаркет, там была очередь в кассу, и приятели стали возмущаться: «Ну и что, что Франция? Такие же очереди, как у нас». Борис говорил Володе, что за рубежом почему-то появляется жажда материться, и приятели не стеснялись в выражениях, думая, что их никто не поймёт. Когда парни подошли к кассе и стали общаться с кассиром по-французски, стоявшая за ними благообразная старушка спросила, на каком языке они говорили. Наши герои ответили: «На русском», а дама сказала: «Какой благозвучный язык, как итальянский!» Конечно, одно сочетание «бл’» чего стоит.

Вот такая у меня ассоциативная память: какое-то слово, образ, звук – и зацепилась ниточка за ниточку, пошёл ткаться текст. А ведь важнее вспомнить Володиных приятелей, с которыми мне тоже довелось работать и общаться. Это Савва, Ринат и Павлик. На первом месте, конечно, Савва.