Тысячеликая мать. Этюды о матрилинейности и женских образах в мифологии

8. Женщины распоряжались пищей, причем не только продуктами земледелия, но и охотничьей добычей, как только она оказывалась в пределах длинного дома.

9. Когда женщина хотела развестись с мужем, она могла просто выставить его вещи из длинного дома.

10. Браки своих детей организовывали женщины, и потомство всегда оставалось с матерью (если она была жива) или с ее ближайшими родственницами, когда она умирала (Tooker 1970: 90–97).

Ясно, что отношения власти в ирокезском обществе гендерно сбалансированы. Можно предположить, что в подобных обществах нет скоса баланса власти в сторону сильного пола потому, что женщинам принадлежат или принадлежали в прошлом важнейшие сакральные функции. У ряда народов контроль женщин над важнейшими ритуалами сохранился. Этнографические примеры такого рода весьма многочисленны: жрицы – женщины, и часто главная богиня – тоже женщина. Даже если такие идеологические системы со временем трансформируются, относительно высокий статус женщин может сохраняться в силу традиции.

Исторические параллели

Имеются также исторические свидетельства о матрилинейности доиндоевропейских народов Европы и о высоком статусе женщин у них. Так, М. Гимбутас пишет: «Пикты – это еще одна группа древнеевропейцев, жившая в окружении индоевропеоязычных народов, у которой, однако, удержались матрилинейные законы, культ Великой Богини и связанная с ней символика. Наследование имущества происходило исключительно по материнской линии; при наличии нескольких детей родовое имение переходило потомству дочери. Эта матрилинейная система родства сохранялась у пиктов вплоть до 842 г. н. э. Выходя замуж, дочери не покидали родового имения: в высокогорной Шотландии этот обычай существовал еще в начале XX в.» (Гимбутас 2006: 383; Anderson 1973).

Другой известный по историческим источникам матрилинейный народ Европы – этруски. «Известно, что у этрусков была матрилинейная система родства. В двуязычных латино-этрусских надписях имя отца часто фигурирует только в латинской части, тогда как имя матери всегда присутствует в этрусском тексте и порой отсутствует в его латинском эквиваленте.

Лучше всего мы знаем этрусков по их искусству и литературе, в которых отразилась свойственная их обществу независимость и самостоятельное положение женщин. Это вызвало искреннее удивление у Феопомпа, греческого историка IV в. до н. э. По его сведениям, этрусские женщины много заботились о своем теле и часто упражнялись обнаженными с мужчинами и друг с другом, что отнюдь не считалось бесстыдством. Они отличались красотой и на пирах нередко возлежали с мужчинами, которые не были их мужьями. Им нравилось пить, и они даже принимали участие в произнесении тостов, что, в случае греческих симпозиумов, традиционно считалось привилегией мужчин. Но более всего Феопомпа шокировало то, что они давали воспитание всем своим отпрыскам, вне зависимости от наличия у них признанного отца. Последний факт – воспитание детей без формального признания мужа, – скорее всего, был связан с их правом обладать независимой собственностью… греческие историки сообщают, что этруски и доисторические афиняне “имели общих жен”, а “их дети не знали своих отцов”. При такой системе женщина могла сама избирать себе супруга или супругов, сохраняя при себе детей, независимо от того, кто был их отцом» (Гимбутас 2006: 382–383).

Любопытно, что описание из последнего абзаца почти полностью соответствует системам воспитания детей у матрилинейных каяпо (индейцы же, Шингу, Бразилия), гаро и кхаси (северо-восточная Индия). Так же как и этруски и «доисторические афиняне», девушки гаро и кхаси в недалеком прошлом сами выбирали себе женихов, а при смене мужа дети оставались с матерью и нисколько не ущемлялись в правах с приходом нового мужа (их воспитывал главным образом брат их матери. – Diengdoh 2015: 1–17; Marak: 50). У каяпо девушки не выбирали себе мужей, и в их матрилинейном обществе положение женщин не было равноправным, в отличие от этрусков, туарегов, басков, гаро, кхаси и наговиси. Полиандрии не было ни у одного из рассмотренных выше народов, но она была у матрилинейных алеутов (Lantis 1970: 292; Бёрч 1981: 52–53).

В поисках объяснений вышесказанному мы считаем возможным предположить, что матрилинейные паттерны социальной организации распространились, по всей вероятности, из Восточной Азии на юг, до Индонезии и Океании, и на север – до северо-западного побережья Северной Америки (через юго-западную Аляску. – См., например, Barbeau 1958, 1954, 1934). В противном случае невозможно объяснить наличие матрилинейной социальной организации у алеутов (Бёрч 1981: 52) и ее равномерное «убывание» по мере продвижения на юг вдоль побережья от тлинкитов до квакиютлей. При этом следует учитывать, что продуктивность природных ресурсов на СЗП возрастает по мере продвижения с севера на юг.

Возвращаясь в Европу, напомним еще об одном народе, у которого исторически зафиксирован высокий статус женщин. Это бас ки – генетически древнейшие насельники Европы (Chikhi et al. 2002). «Высокий общественный статус баскских женщин был установлен законом, а их деятельность в качестве наследниц, судей и третейских посредниц в доримскую, средневековую и современную эпоху широко обсуждается исследователями уже на протяжении столетия. В кодексах баскских областей Франции представлена система законов о наследстве, основанная на полном равноправии полов… Еще накануне Великой французской революции баскские женщины были истинными хозяйками дома, наследницами-опекуншами и главами родов. Как утверждал в I в. до н. э. Страбон, среди иберийцев принято, чтобы мужья давали приданое своим женам; дочери у них назначаются наследницами, а сестры женят братьев. В этом есть что-то от господства женщин» (Гимбутас 2006: 383; Brifault 1977: 86).

В фольклоре басков прослеживаются следы поклонения Великой Богине, например в виде «куроногих» «леших» – ламиньяков (см. Everson 1989; Blázquez Miguel 1989: 80), которые напоминают как избушки на птичьих ножках (из книги В. Я. Проппа), так и изображения таиландских птиценогих киннари (Bonnefoy 1981: 539). Имя великой женской богини басков, Мари, этимологически самостоятельно и не заимствовано из католической концепции Девы Марии (Everson 1989; Studebaker 2015).

6. Мегалитические культуры, матрилинейность и диффузия

Многие исследователи на протяжении уже чуть ли не двух веков связывают мегалитические сооружения неолитической Европы с культами женских сакрализованных мифологических образов, высказывалась также гипотеза, что немалое число мегалитических памятников представляло собой символическое воплощение чрева богини Матери-Земли. Их стены окрашивались красной краской, и сами сооружения служили, по крайней мере в начале мегалитического периода (4 тыс. до н. э.), в качестве места коллективных погребений с последующими периодическими перезахоронениями (Bibby, 1956: 214-217; Монгайт 1973: 258–267, 306–308; Зубов 1997: 153–158; Maringer 1960: 158).

Практика повторных погребений, как уже говорилось выше, существовала в период раннего неолита на Ближнем Востоке, а в XIX в. – у огромного числа архаических земледельцев Индонезии, Меланезии и Микронезии, австронезийцев по языковой принадлежности. У народов Мадагаскара и даяков Калимантана она существует до сих пор.

Вот как описаны соответствующие обычаи народа мерина в книге М. Гимбутас.

«Практика поэтапного захоронения и строительство больших мегалитов имеет этнографические параллели. Их близкие аналогии можно найти у народности мерина, обитающей в центральной части острова Мадагаскар. Мерина организованы в эндогамные сообщества, живущие на землях предков (М. Блок именует их “демес”). В каждом демесе есть собственная гробница – весьма прочное мегалитическое сооружение, являющееся центральным символом данной группы. Мерина практикуют захоронение в два этапа: на первом тело погребают не в специально отведенной могиле, а просто поблизости от места кончины. Второй этап называется “фамад’иана” и предполагает эксгумацию разложившихся останков и их перезахоронение в общинной гробнице на земле предков. Это возвращение является радостным событием, оно сопровождается музыкой и плясками, иногда – даже с самими костями» (Гимбутас 2006: 323). Одна из сотрудниц Центра цивилизационных и региональных исследований (Института Африки РАН), в котором я работал, – Аида Николаевна Мосейко – видела эти ритуалы, и с ее слов я могу добавить, что в тех местах Мадагаскара, где она побывала (тоже у мерина), кости находятся в гробницах завернутыми в дорогие ткани. Во время праздника (не побоюсь этого слова) перезахоронения свертки разворачивают, достают кости, моют их с мылом, вытирают, снова заворачивают и относят обратно в склеп с песнями и танцами. На этих праздниках собираются родственники со всего света, в том числе – мерина с высшим образованием, постоянно проживающие во Франции.

Имеются археологические аналогии приведенному выше этнографическому описанию. Одна из археологических параллелей обычаям мерина Мадагаскара – это реконструируемые выше обычаи обитателей неолитического города Анатолии – Чатал-Хююка.

Многие мегалитические структуры Европы были ориентированы так, чтобы первые лучи света в определенные дни (ключевые точки) солнечного календаря проходили через узкие входы в каменных структурах и освещали определенные священные объекты внутри них. Порталы ранних европейских мегалитических гробниц имитировали женские сексуальные органы, так что мы можем интерпретировать описанную ориентацию как организацию символического полового акта, в ходе которого солнечные лучи как бы оплодотворяют утробу Матери-Земли. Так называемые кромлехи, т. е. вертикально вкопанные каменные столбы, обычно образующие окружности, по нашему мнению, мыслились как фаллические символы, излучавшие в космос живительную энергию, что-то вроде праны. Согласно шаманским представлениям многих народов, небо мыслилось каменным со щелью посередине, способной раздвигаться для пролета шамана, а шаманский акт камлания мыслился как духовное совокупление с небом (отсюда обязательное воздержание от обычных половых актов в период духовных свершений шамана).

Наскальные изображения неолита – бронзового века от Азербайджана до Скандинавии изобилуют символическими изображениями солярного мужского божества (человечка) с торчащим фаллосом рядом с гигантской змеей, что находит полную аналогию в религиозных представлениях австронезийцев Молуккских островов, считавших, что естественное плодородие мира обеспечивается совокуплением мужского солнечного божества и Матери-Земли (Фрэзер 2006: 150). Наиболее ранние на Земле коллективные погребения в каменных склепах указывают на возникновение традиции мегалитических погребений в восточном Средиземноморье и последующую диффузию этих концепций в основном вдоль морских побережий (Savory 1968: 89).

Все эти факты наводят на предположение, что в неолитический период Европа мегалитов была зоной распространения матрицентрических моделей социальной организации.

Пример живой (по крайней мере, до середины XX в.) мегалитической традиции дают нам некоторые австронезийские группы внутренних районов Калимантана и острова Лусон (Филиппины), островов Ниас и Сулавеси (Индонезия), а также некоторые племена нага штата Ассам (Индия). (Нага говорят на языках тибето-бирманской группы сино-тибетской семьи сино-кавказской языковой макросемьи, но имеют много параллелей в культуре с западными австронезийцами.)

Обычаи клемантанов северной части внутреннего Калимантана или аборигенов о-ва Ниас, дают, в частности, сравнительно подробный материал о функциях и символике мегалитов, и, возможно, эта этнографическая информация может оказаться полезной для интерпретации мегалитических памятников Западной Европы. Кроме того, доисламские австронезийские народы являются, так сказать, мировыми чемпионами по матрицентричности, а в ряде регионов высшие служители культа у них – женщины. Например у кададзан – дусунов Сабаха это бобохизан во главе с верховной жрицей. Без них немыслим ни один традиционный праздник или ритуал (Дж. Ф. Онгкили, личное сообщение). Сравним это с религией Окинавских островов, где ощущается наиболее сильное в Японии влияние австронезийского культурного и физико-антропологического субстрата: «Окинавские женщины председательствуют на всех важных религиозных церемониях общины» (Сапронов, 1981: 87). Зимой 2003 года представитель Японии показывал в РГГУ на международной конференции по мифологии трехчасовой фильм о ритуале приглашения жрицами богини Аматерасу на один из островов Окинавского архипелага. Большую часть этого ритуала составляло пение священных текстов, известных только женщинам; начало же ритуала – выборы верховной жрицы – вообще совершалось втайне от мужчин. Сходным образом у нгаджу даяков и тораджей Сулавеси (Ревуненкова 1992: 57, 39–40, 68–73, 101; Williams 1965) хранительницы сакральных текстов – жрицы. У малого горного народа Филиппин – апайо «религиозные ритуалы совершаются женщинами-шаманками» (Почагина 1999: 51). У субанун (субанон), малого народа острова Миндоро (Филиппины), «культы (природы и духов предков) отправляются женщинами-медиумами» (Почагина 1999: 497). Языки апайо и субанун, разумеется, австронезийские.

Таким образом, мы имеем свидетельства об отправлении женщинами-жрицами центральных по значению религиозных культов у архаического населения четырех не смежных регионов Юго-Восточной Азии: Тайваня, Калимантана, Филиппин и Сулавеси, а также региона, в прошлом, безусловно, связанного с австронезийским миром, – Окинавы. Это, разумеется, значительно увеличивает вероятность нашей первоначальной гипотезы о том, что в исходном паттерне протоавстронезийской культуры жрицами были женщины. С этим согласуется теория японского ученого Ока Масао. В древнеяпонском эпосе Кодзики «некоторые ученые насчитывают девять… этнических компонентов. Принятая теория известного этнографа Ока Масао описывает пять:…» Один из них – «австронезийский тип с юга Янцзы, занимавшийся охотой и возделыванием суходольного риса. Предполагалось, что во главе таких общин стояли шаманки» (Ермакова, Мещеряков 1994: 19).

Возвращаясь к мегалитическим культурам Европы, отметим, что, возможно, они были связаны с общностями, члены которых говорили на языках сино-кавказской языковой макросемьи (Григорьев 1999: 347; Чирикба 1985; Ардзинба 1983: 166–172; Ардзинба 1979). Носители языков этой макросемьи почти наверняка, согласно данным топонимики и общих соображений из области истории культуры, орографии, этнографии и экологии, продвинулись с Ближнего Востока («ядренная» прародина сино-кавказцев, возможно, находилась в горах Загроса) не только в Европу, но и на восток: в восточный Иран, Афганистан, Индию и далее – в Китай (там их потомки – до сих пор сино-кавказцы) и, возможно, в Австралию, где языковая семья пама-ньюнганн имеет все шансы оказаться специфически родственной сино-кавказской макросемье.

7. Итоги сравнительного анализа: матрилинейность – результат диффузии

В социальной антропологии существует представление о том, что матрилинейность, так же как и патрилинейность, могла формироваться многократно и независимо в разных частях ойкумены под воздействием определенного комплекса стимулирующих факторов. Одним из первых проводников этой точки зрения был, в частности, А. Рэдклифф-Браун (1924; 1935). Рассмотренные нами выше данные, равно как и другие, которые невозможно было привести в ограниченной по объему монографии, побуждают думать, что это неверно. Если бы матрилинейность была способна возникать спонтанно под воздействием матрилокального правила поселения, тогда ее идеологическое обоснование должно было бы возникать многократно и системы идеологических воззрений должны были бы иметь существенные локальные различия. На самом деле ничего подобного нет. Они не только унифицированы у большинства матрилинейных народов в самых удаленных друг от друга частях ойкумены, но матрилинейные народы разделяют эти унифицированные представления с рядом нематрилинейных народов (Шинкарев 1997), что указывает на былую более широкую распространенность матрилинейности на всех континентах, кроме Австралии (и острова Новая Гвинея).

Я думаю, что более чем однократный переход от билатеральности к матрилинейности действительно возможен, но он требовал бы самостоятельного открытия земледелия, что в истории земли происходило нечасто. Вероятно, что самостоятельных центров возникновения земледелия в истории планеты было не больше четырех. Первый – это Левант, хорошо и многократно описанный. Второй – в Старом Свете – Новая Гвинея, но открытие здесь земледелия не могло привести к матрилинейности, причины чего мы еще обсудим. И наконец, есть два самостоятельных центра в Новом Свете. Они привели к развитию того, что археологи скромно называют incipient agriculture («зарождающееся земледелие»). Это ненавязчивое земледелие тысячелетиями могло сосуществовать с охотой-собирательством, не приводя ни к какой социальной перестройке. И только когда навыки развитого земледелия, в котором этот способ производства пищи занимает доминирующее положение в экономике, оказались привнесены в Новый Свет из Старого в результате доколумбовых трансокеанских путешествий ранних земледельцев (культуры Вальдивия и проч.), в обеих Америках начали утверждаться системы матрилинейной социальной организации. С самого начала они, по разным причинам, находились в Южной Америке в антагонизме с автохтонными системами дискриминации женщин, и поэтому матрилинейность в этом регионе представлена довольно чересполосно. В Мезоамерике и южной, пригодной для земледелия части Северной Америки зоны матрилинейности более гомогенны. По сути дела, они всеобщи – это юго-восток (включая его «оффшот» – зону распространения ирокезов) и юго-запад США. Матрилинейной, скорее всего, была и раннеземледельческая Мезоамерика, но здесь культурные влияния из Старого Света, связанные с продолжающимися трансокеанскими плаваниями, привели к усложнению картины за счет развития сложностратифицированных обществ и, в конечном счете, государства, которое просто несовместимо с матрилинейностью.

Зоны матрилинейности североамериканских охотников-собирателей – это либо результат влияния двух вышеупомянутых центров США, либо результат прямой диффузии соответствующей социальной матрицы из Старого Света (районы расселения атапасков Аляски и матрилинейные зоны северо-западного побережья США и Канады – тлингиты, цимшиан и проч.).

Глава вторая. Ипостаси богини-матери

Преамбула

Водной из своих работ Кэмпбелл сравнил похоронные обряды коренных обитателей острова Малекула (Меланезия), в которых одну из центральных ролей играет мотив лабиринта как дороги в загробный мир, с изображениями на культовых объектах детских палеолитических захоронений стоянки Мальта (Сибирь, верхний палеолит). Там вместе с детским скелетом «были найдены двадцать фигурок, изображающих женщину, и планшетка из бивня мамонта с изображением спирали на одной стороне и трех коброобразных змей на другой. Другая спираль была вырезана на боку рыбы из слоновой кости. При захоронении ребенок был положен в позе эмбриона лицом на восток, и, кроме того, в могиле было несколько статуэток птиц, вырезанных из слоновой кости… Змея как символ вечной жизни, вырезанный на оборотной стороне палеолитической планшетки, лицевая сторона которой несла изображение лабиринта смерти, рыба в том же инвентаре с изображением лабиринта на боку, птицы, предполагающие посмертный полет души, подобный шаманистическому трансу; ориентация к стороне восходящего солнца и эмбриональная позиция скелета, все это, найденное в одной могиле, в которой также было двадцать статуэток богини и несколько ритуально убитых животных, говорит о существовании в позднем палеолите развитой мифологии, в которой богиня возрождения души была уже ассоциирована с символами, характерными для значительно более позднего неолитического культа Иштар-Афродиты: птица, рыба, змей и лабиринт» (Campbell 1960: 387–388).

Изображения змей и спиралей, однако, могут быть не столько (или не только) символами бессмертия души, сколько символами Матери-Земли, в которую кладут тела умерших. Обновляющаяся кожа змеи могла также быть символом смерти – разлагающегося тела. Вспомним широко бытовавший в Океании сюжет о Солнце, которое когда-то созвало все вещи и живых существ в мире для того, чтобы спросить, желают ли они жить вечно. Люди, к сожалению, опоздали на собрание, и поэтому сейчас камни и змеи живут вечно, а люди нет. Если бы люди пришли вовремя, они бы сбрасывали кожу, как змеи, и жили вечно.

Здесь квинтэссенция древнейших мифологических представлений, постепенно разошедшихся по всему свету! Они шествовали по просторам Евразии, Африки и Океании вместе с навыками земледелия, а также матрилинейными моделями социальной организации, и повсюду они несли мифологему Великой Матери, Матери-Земли, менявшей свои ипостаси в разных частях ойкумены в разные исторические эпохи.

2. великая змея

Существует множество указаний на то, что змеиная ипостась Матери-Земли имела в определенный исторический период чрезвычайно широкое распространение. В базе данных Е. Ю. Березкина (Березкин, Дувакин 2016) приведены сведения о ее циркумтихоокеанском распространении. Есть свидетельства того, что в Западной Африке и вообще в тропической Африке культ змеи встречался на обширных пространствах. В Евразии он имелся с палеолита, долго сохранялся в Малой Азии и дольше всего бытовал на Крите. Образ Небесного Змея, генетически выросший из представления о Матери-Змее, мог проникнуть из Старого Света и в Мезоамерику, оказав существенное воздействие на траектории развития ее архаических цивилизаций.

В западной Евразии (и, как ни странно, в северо-восточной Америке) образ Великой Змеи был превращен в образ хтонического дракона, а в остальных частях ойкумены, где сохранялись архаические культуры, удержался до прихода этнографов. И именно к этнографическим данным мы и обратимся прежде всего – чтобы продемонстрировать конкретные примеры бытования интересующей нас мифологемы.

Приведем пример реализации концепции Матери-Земли как Великой Змеи в мифологии нгаджу-даяков (южный Калимантан).

Священная земля была дана первопредкам верховным божеством-демиургом. Он создал ее из останков солнца и луны. Священная земля первопредков лежит в первоначальном океане между подземным (Джата) и небесным (Махатала) мирами и располагается на спине гигантской Водяной змеи. Она очерчена кругом, сформированным телом этой змеи, закусившей собственный хвост.

Эта мифическая земля когда-то существовала как первоначальная священная деревня Бату Ниндан Таронг. Голова и хвост Водяной змеи изображаются на священных рисунках даяков как элементы Мирового Древа. В этой деревне, во рту Великой Змеи, жили перволюди, родившие трех сыновей. Один из них – Махараджа Санген – остался жить в изначальной деревне, а двое других переселились в подземный и небесный миры соответственно. С течением времени первоначальная племенная организация священных предков разрушилась, и они расселились по различным рекам, смешавшись с чужеземцами. Таким образом, вместо изначальной священной деревни теперь существуют обычные деревни, которые называются бату леву («родная деревня») или данумку («родная река»). Название деревни, фигурирующее в мифах, – леву инджам тинганг – («деревня, данная Великой Змеей»); она также описывается как место, где священная птица-носорог и водяная змея занимались любовью.

Истинное место обитания современных людей – Бату Ниндан Таронг, Небесный мир. В земном же мире, в месте, которое дано человеку верховным божеством во временное пользование, он лишь гостит, после смерти он возвращается в свой истинный дом – Бату Ниндан Таронг. (Ханс Шэрер подчеркивает, что это исконно даякская концепция, ни в какой степени не являющаяся результатом христианского влияния. – Scharer 1963: 59–62).

Даяк любит родную деревню, для него это самое красивое и большое поселение в мире; если он временно покидает свою деревню, то берет с собой охранные снадобья, которые гарантируют ему возвращение. Мир, безопасность, благосостояние и счастье человека могут быть достигнуты только в родной деревне, на спине Великой Змеи, в окружении ее головы и хвоста; только здесь даяк находится под протекцией верховного божества.

Окрестности деревни, места, не огражденные телом Великой Змеи, – это опасные места, которые не следует посещать, не заручившись охраной священных снадобий. За пределами деревни хоронят преступников, исключенных самим верховным божеством из круга священной связи с первопредками. Там же обитают души людей, умерших плохой смертью («незрелой» смертью – матеи манта), т. е. в результате несчастного случая или от особо ужасных болезней (например, оспы или проказы). Такая смерть рассматривается как наказание верховным божеством за известный или неизвестный проступок. Сообщество неприкаянных бездомных душ живет в джунглях, подобно злым духам, и стремится причинить вред обитателям деревни.

Верхняя (по течению реки) часть деревни называется нгаджу. Там живут высшие слои общества (вожди и их родственники). В нижней части деревни – нгава – живут простолюдины и рабы (Schärer, 1963: 59–62, 65–66).

Сходные – вплоть до отдельных деталей – представления существовали у народа фон в Дагомее (Западная Африка). «Айдо-Хведо, архаическое божество… Согласно мифам, Айдо-Хведо появилась первой, раньше земли и неба. Она создала поверхность земли. Айдо-Хведо живет в море; когда шевелится, происходят землетрясения; когда всплывает, на небе появляется радуга. Ее символ – свернувшаяся кольцом, закусившая хвост змея, которая держит на себе землю… Позднее Айдо-Хведо была включена в пантеон Бенина, возглавляемый Маву-Лиза» (Котляр 1986: 223–224).

Переместившись на север средневековой Европы, мы найдем черты первородной змеи в образе скандинавского Имира. М. А. Стеблин-Каменский замечает: «Не раз приводились параллели к мифу об Имире из мифологий других народов, и наличие этих параллелей объяснялось происхождением данного мифа из того или иного источника. Однако обилие параллелей к этому мифу в мифологиях других народов гораздо проще объяснить тем, что он отражает некоторую закономерную стадию развития пространственных представлений у человека» (Стеблин-Каменский, 1976: 37).

Проще не значит правильнее. Даже если принимать концепцию единообразного стадиального развития человечества (которая, как мы знаем, утверждалась не без влияния со стороны идеологии тоталитарного государства, а значит, не без влияния сугубо вненаучных факторов), невозможно приписать стадиальным закономерностям такие выразительные детали, как, например, закушенный хвост Змеи-Матери. Слишком специфичны подобные образы, чтобы возникать конвергентно.

Гимбутас пишет: «Среди скульптурных изображений Богини-змеи и ее священной свиты самую широкую известность имеют статуэтки XVI в. до н. э. из фаянса или слоновой кости, найденные в Кносском храме на Крите. В них больше изящества, чем в других, их грудь обнажена, а талии и руки обвиты змеями» (Гимбутас 2006: 260). Как тут не вспомнить руки-змеи из мифологий многих океанийских народов!

В древнегреческой мифологии, кроме «стандартного дракона» (Пифон, Тифон, Медуза и т. д.), известен также образ чудовища – ядовитой змеи с двумя головами (вторая голова на хвосте) и ногами – Амфисбаены. Она способна засунуть одну из своих голов в рот другой и, образовав кольцо, в таком виде катиться по дорогам (Mercatante 1988: 50).

Двухголовые статуэтки Матери-Богини впервые появляются в культуре Айн-Газал в Леванте; далее они есть в Чатал-Хююке (Турция), Тлатилко (Мексика) и культуре Вальдивия (Эквадор).

Отрицательный образ змеи в мифологии является, по нашему мнению, продуктом определенного этапа развития западноевразийских культур, более позднего по отношению ко времени, когда Великая змея имела положительные коннотации в человеческом мышлении. Так, например, в послеминойской Древней Греции Деметра пустила змей в воду реки Стикс после того, как Посейдон коварно соблазнил ее.

Согласно вавилонской мифологии, Тиамат – одна из мировых ипостасей хтонического чудовища, с которым сражается в битве небесный бог (Афанасьева 1992: 505). В верхнепалеолитическую и неолитическую эпохи это «чудовище» (Великая змея) была персонификацией Матери – богини земли.

Сиуакоатль (женщина-змея), Тонацин (наша мать), «одно из древнейших божеств в мифологии индейцев Центральной Америки, у ацтеков – богиня земли, деторождения и войны… Изображается в виде молодой женщины с ребенком на руках или в белой одежде, с черепом вместо головы, вооруженная копьеметалкой и щитом (как Афина. – А. К.); иногда двухголовой» (Кинжалов 1992: 440). Почти полная аналогия с Критом: женщина со змеями в руках, культ змей, Богиня, в том числе войны, новый элемент – только череп вместо головы.

В сказании жителей островов Адмиралтейства молодая женщина гуляла в лесу и встретилась с Великим змеем, который предложил ей выйти за него замуж. После оживленного спора женщина согласилась и родила Змею двух детей, мальчика и девочку. В этот момент Змей отослал женщину обратно в деревню и сказал, что сам будет заботиться о воспитании и пропитании своих детей. Великий змей велел своим детям наловить рыбы, а когда они сделали это, запретил им есть рыбу сырой. Но они дождались, пока взошло солнце и согрело рыбу, а затем сожрали ее, сырую и кровавую. «Вы поступили как духи, – возмутился Змей, – возможно, вы когда-нибудь съедите и меня». После этого Змей велел девочке оставаться на месте, открыл свою пасть и приказал мальчику забраться в брюхо (змея). Мальчик в ужасе выполнил приказание, и, когда он находился в животе Змея, последний приказал ему взять огонь, собрать кокосы, ямс, таро и бананы и вылезать обратно. После этого Змей научил своих детей готовить пищу и спросил, какая еда им нравится больше – сырая или вареная. Дети, естественно, признали, что вареная (тушеная в земляной печи) пища вкуснее (Meier, 1907: 654).

В этой связи Дж. Кэмпбелл пишет: «Вот легенда земледельческого мира, подобная ей могла бы быть рассказана практически везде в пределах тропической дуги первоначальной (земледельческой. – А. К.) миграции – от Африки на восток (к югу от линии горных систем Эльбурс – Гималаи) до Юго-Восточной Азии, Индонезии и Меланезии; место, где она была рассказана, острова Адмиралтейства к северу от побережья Новой Гвинеи, являются лишь примитивным анклавом, затерянным на самом восточном краю этой гигантской тропической провинции. Но, поскольку мы знаем, что мифология Богини уже расцвела ранее этого времени (начала земледелия. – А. К.), проявив себя в ориньякских скульптурах, практически одновременно с появлением Homo sapiens на доисторической сцене (Goring-Morris, BelferCohen 2006; Teyssandier, Liolios 2003, Niven 2007; Tessandier, Bolus, Conard), – мы должны признать, что миф о Великом змее и девушке представляет лишь вариант развития более ранней основы.

3. рождение и возрождение божеств, происхождение смерти. лабиринт и подземный мир. Женщина, меняющая кожу

Снова обратимся теперь к этнографическим материалам и сравним с приведенной выше даякской концепцией вселенной мифы вемале (западный Серам, Моллукские острова, австронезийская лингвистическая семья). Внимание к мифологии этого народа в русскоязычной антропологической литературе было привлечено М. А. Членовым. Он изложил три мифа вемале по материалам исследований экспедиции, работавшей в рамках проекта Лео Фробениуса.

В мифологии вемале имеется хозяйка мира и судья в мире мертвых – Мулуа Сатене. История ее рождения такова: «Тувале (солнечный бог. – А. К.) и его друг Мабита пошли на гору Нунусаку (небесная гора. – А. К.). Там они построили три дома… Затем Тувале заговорил, и возле дома появился банан. Через три дня он был уже большим, еще через три дня он зацвел, а еще через три дня на нем созрели плоды. На нем было девять гроздей бананов и, кроме того, один незрелый банан». Затем Тувале потряс дерево и превратил бананы в людей. «Было столько же мужчин, сколько и женщин, и все они были голые. А из незрелого плода вышла дева Мулуа Сатене, которая стала владычицей над людьми» (Членов, 1973: 145; Jensen, Niggermeyer, 1939: 40–41).

У этой первоначальной богини есть, как мы предполагаем, внучка, рожденная чудесным образом. История ее рождения и жизни такова: предки народа вемале ушли со священной горы Нунусаку и поселились на острове Серам. В это время жил некий холостяк по имени Амета. Он отправился на охоту, и его собака загнала кабана в озеро, где тот утонул. Достав кабана, Амета снял с клыка животного кокосовый орех (первый кокосовый орех в мире). Он посадил его в землю, и из ореха чудесным образом выросла пальма (за рекордно короткий срок, выражаемый символическим числом дней – 3).

Однажды Амета влез на пальму, чтобы срезать цветы для приготовления напитка, порезал палец, и капли крови упали на цветок пальмы. В результате из цветка пальмы, оплодотворенного кровью Аметы, выросла, как водится, чудесным образом девушка по имени Рабие Хаинувеле – «Стебелек Кокосового Ореха». Она весьма оригинально испражнялась: вместо кала из нее выходили драгоценности – китайские фарфоровые тарелки, гонги, паранги и т. п. Таким образом, Амета стал скоро очень богатым человеком.

Кстати, мотив рождения Хаинувеле совпадает с начальным этапом жизни европейской Белоснежки, «рожденной в колыбели из цветков яблони от капельки крови». Но продолжим. Однажды древние люди острова Серам устроили праздник. В те дни девять первоначальных родов девять ночей подряд танцевали в деревне Тамене сива ритуальный танец маро. Люди танцевали, образуя гигантскую спираль из девяти завитков. Согласно обычаю, во время танца маро девушки и женщины не танцуют, а сидят между «завитками» спирали, составленной из танцующих мужчин. Девушки раздают мужчинам бетель и известь для жевания. Мифическая же Хаинувеле раздавала танцующим в первую ночь бетель, во вторую – кораллы, в третью – китайские тарелки (каждому танцующему она давала по одной тарелке). В следующие ночи Хаинувеле дарила большие китайские тарелки, паранги, медные коробочки для бетеля, золотые ушные кольца и гонги. Люди, движимые завистью, решили убить Хаинувеле во время девятого танца. Днем они вырыли на месте, где проводился праздник, яму-ловушку, а ночью, танцуя и двигаясь по завиткам спирали, обступили Хаинувеле, столкнули ее в яму и засыпали землей. Громкие песни, исполняемые хором, заглушили крики девушки. Затем люди, продолжая танцевать, утрамбовали землю и на рассвете вернулись в селение[3].

Когда люди вернулись без Хаинувеле, Амета догадался, что его дочь убили. Он пошел на место танцев, вырыл тело своей дочери, разрезал его на куски и похоронил в разных местах. Из частей тела Хаинувеле впоследствии выросли чудесным образом все полезные культурные растения, которые вемале выращивают и употребляют в пищу до сих пор. Амета не закопал только руки Хаинувеле, он отнес их богине Мулуа Сатене, которая со времени сотворения мира властвовала над людьми. Мулуа Сатене разгневалась. Она встала на поваленный у больших ворот ствол дерева и сказала людям, держа в своих руках руки убитой Хаинувеле (ну как тут не вспомнить кносские статуэтки!): «Я ухожу от вас. Но перед тем вы должны пройти сквозь эти ворота ко мне. Кто пройдет через них, тот станет человеком, кто не пройдет – с тем поступлю по иному» (Членов, 1973: 151; сравн. с греческой Немезидой, китайской Си-ванму и др. – А. К.). Те, кто не прошел эти ворота, стал зверем или духом. Так появились на свете олени, кабаны, птицы, рыбы и множество духов. В конце своего действия Мулуа Сатене (может, не случайно ее имя созвучно именам сатанá, сатáна – из нартского эпоса, – Сатурн? – А. К.) сказала: «Я сегодня уйду от вас, и вы не увидите меня больше на земле. Только когда вы умрете, сможете снова встретиться со мной. Но и тогда вам придется совершить тяжелое путешествие, прежде чем вы доберетесь до меня» (ibid.; Jensen, Niggermayer 1939: 32; Jensen 1948: 120, 127–173). Полное имя Хаинувеле – Рабие Хаинувеле – указывает на то, что в «поколенном смысле» она является дочерью Рабие, т. е. Луны.

Заметим попутно, что идея спирали как воплощения образа мифической Змеи выступает в вышеизложенном мифе вполне отчетливо.

М. А. Членов сообщил, что «аналогичная интерпретация спирали и сходные моменты в мифах встречаются на Новых Гебридах» (ibidem). Аналоги Мулуа Сатене с острова Серам есть у многих австронезийских народов Индонезии, фигура же, подобная Хаинувеле, имеется практически во всех оригинальных австронезийских мифологиях данного региона.

Не поразительно ли, что очевидные аналогии мы находим и на противоположном конце света?

В южноафриканской наскальной живописи, традиционно приписываемой предкам современных бушменов, известны изображения (например, в районе Энкельдоорн, Зимбабве) двухголовой гигантской змеи. Большая двухголовая змея лежит рядом с несколькими танцующими фигурами, представляющими комбинации элементов тел людей и антилоп: четыре фигуры с хвостами, ни у одной из фигур нет человеческих ног, одна имеет и тело животного, все имеют морды животных. Это люди-антилопы, изображающие в своем танце различные стадии «смерти»: одна лежит, скорчившись, как будто мертвая, у остальных идет носом кровь; некоторые склонились вперед, другие поднимают руки над головой или держат их за спиной…

Согласно информантам – современным !кунг – шаманы принимают позу с руками за спиной и с согнутым корпусом, когда они просят Бога поместить могущественную силу н!ум в их спинные хребты (см. Приложение I) в момент, который предшествует вхождению в транс. Обычно шаманы начинают лечить после того, как они входят в это состояние; драматически вскидывая руки и крича, они выбрасывают в пространство болезни и зло (Hufman, 1983: 50; см. также Lewis-Williams 1992, 1981, 1983a).

Очевидно, таким образом, что вокруг гигантской двухголовой змеи танцуют койсанские шаманы. Вероятно именно эту змею, великую Богиню-Мать, они просят дать им силу для того, чтобы совершить магическое путешествие.

Но вернемся в Юго-Восточную Азию.

«В мифологии риунгов острова Флорес… прародительница, культурный герой – Тэзе – создала сама себя на скале в океане. На этой же скале выросло дерево, и лист с него оплодотворил Тэзе. От этого союза родился сын Лена, за которого Тэзе выходит замуж. Их потомки становятся прародителями риунгов. Двоих из детей, Ракау и Руата, Лена убивает и из их мяса и костей создает культурные растения» (Членов 1992: 536).

Сравним Тэзе с Лумимуут. «Лумимуут, или Эмпунг Лумимуут, в дохристианских мифах минахасов (северный Сулавеси, западная Индонезия) богиня, прародительница богов и людей. Лумимуут чудесным образом появилась из большого камня, стоявшего посреди пустынной земли. Родив от западного ветра солнечного бога Тоара, она рассталась с ним. Через некоторое время они встречаются вновь и, не узнав друг друга, вступают в брак, побуждаемые к тому произошедшей также из камня богиней-жрицей Кареимой. От этого брака происходят боги (в том числе Мунтуунту) и предки людей. Последние унаследовали от Лумимуут землю, разделенную на четыре части, соответствующие четырем племенным делениям минахасов (см. главу четвертую наст. книги. – А. К.): тоумбулу, тонсеа, тонтембоан, тонтумарата. Связанные с Лумимуут мифологемы (одинокая богиня, самозарождающаяся из скалы или камня, ее девственное зачатие с помощью ветра, последующий инцест с сыном) характерны для космогонических мифов Малайского архипелага» (Членов 1992: 325). Подчеркнем, что Тоар не узнал Лумимуут, потому что она не старела.

Теперь посмотрим, кто такая Тала. «Тала – это имя богини утренней и вечерней звезды в мифологии тагалов (Филиппины). Согласно одной истории, солнечный бог Арао (сравн. выше: Тоар. – А. К.) и богиня луны Буан имели большие семьи, состоявшие из людей-звезд, но Буан боялась, что ее звезды не выдержат жара Арао. Они оба договорились уничтожить свои звезды. Но в то время, как Арао съел своих детей, Буан спрятала своих за тучами (ясно, что поедание солнцем звезд отражает размышление первобытного человека о причине их исчезновения на рассвете, но сохранения в ночи. – А. К.)… Увидев это, Арао исполнился ярости и находится в вечном движении, стремясь догнать Буан и уничтожить ее. …На рассвете Буан прячет звезды и вновь выводит их на небо, только когда ее старшая дочь Тала (утренняя и вечерняя звезда) говорит, что солнце уже слишком далеко и опасности нет» (Hill 1934: 65).

Этот мотив (ссора солнца и луны из-за пожирания последним своих детей) имеет близкие параллели у бихаров, савара и бхуйя (Индия) и семангов (негрито Малаккского полуострова – Rahamann 1955: 202–214).

Казалось бы, филиппинская «сказка» и мифы о Лумимуут и Тэзе не слишком похожи друг на друга. Однако поставим вместе имена собственные: Тэзе и Тала (языки риунг и тагалог принадлежат оба к австронезийской языковой семье, но к разным ее группам). Фонемы з и т, занимающие третьи позиции в сравниваемых именах, закономерно соответствуют друг другу. Теперь добавим к этим двум именам еще два слова – чеченское тарх («скала») и слово dutse того же значения из языка хауса. Можно было бы добавить к этому ряду и финское kallio («скала»), но для этого потребуется доказать, что финская фонема k в начале слова и при определенных условиях последующей фонемы регулярно соответствует малайской (австронезийской) фонеме t.

Таким образом, возникает предположение, что в проточеловеческом языке (см. Казанков 2008) слово tala означало «скала». И с этой скалой, а также с богиней, которую звали Скала, связан древний миф вполне определенного и реконструируемого содержания. Для реконструкции его можно найти сюжеты в самых разных уголках мира.

Так, в абхазском мифе о главном нарте Сасрыкве говорится следующее: «Нарт Сасрыква был самым младшим, сотым, сыном Сатаней Гуаши. Необычным было его рождение» (Багжба 1979: 45). Сатаней Гуаша отдыхала после работы на берегу реки Кубань. На другом берегу спал Зартыжв – нартский пастух. «Его лохматые брови касались травы, и ветер их шевелил» (ibidem). Сатаней Гуаша разбудила Зартыжва, разделась и стала плавать на спине. «У пастуха кровь вскипела в жилах, он был словно охвачен огнем» (ibid.: 46). Трижды он пытался переплыть разлившуюся от дождей Кубань и трижды терпел неудачу. Тогда он крикнул: «Сил больше у меня нет, если попытаюсь снова плыть – утону. А ты вот что сделай: надень платье, повяжи платком голову, покажи весь свой облик». Она исполнила желание Зартыжва. Пастух долго глядел на нее и, напрягши все силы, крикнул: «Сатаней, встань у большого камня, я пущу в него стрелу» (ibidem). Потом он пустил стрелу; стрела впилась в камень, за которым укрылась Сатаней Гуаша. «Стрела впилась в камень, и на нем возник человеческий образ» (ibidem). Затем Гуаша привела кузнеца Айнара. «Он трудился над камнем три дня. И наконец камень принял человеческий облик» (ibidem).

Так «родился» нарт Сасрыква. Обратим внимание, что деталь надевания Сатаней Гуашой одежды отражает мотив «непорочности» зачатия Сасрыквы. В таком виде эту историю можно рассказывать и детям в школе, но даже не очень проницательному мифологу ясно, что в первоначальным, «доабхазском», варианте мифа была не стрела, а сперма и что эта история имеет параллель в мифе индейцев виннебаго о плавающем пенисе трикстера Вакчунджаги (см. Radin 1956: 76–77).

Другая параллель – это миф о Зевсе, который проникает к Данае в виде золотого дождя (символа одновременно меда и спермы). Поскольку он проникает к Данае тайно, то ее зачатие представляется тюремщику Данаи «непорочным». Кто же ее тюремщик?

Ответ – Змея, Дракон, Иллуянка; иными словами – Мать-Земля, которая из ревности прячет свою дочь – Луну от сексуальных притязаний своего сына (и брата Луны) – молодого Солнца. Этот младший брат (Луны) по имени Нара уже убил своего отца, которого звали Кона (см. Казанков 2007: 278, № 96), и теперь готовится проникнуть в чрево Матери-Земли, то есть в пещеру, где та прячет украденную Луну. Нара оплодотворяет свою сестру в результате процесса, который я мотивно-мифологически предлагаю обозначить как «дистанционный секс». Метафорически же можно было бы сказать, что Нара проникает в пещеру в виде «золотого дождя».

Такова моя реконструкция одного из древнейших мифологических сюжетов. Возможно, именно он сложным образом преломился в иконографии ольмеков с ее пещерами и женщинами в странных шлемообразных головных уборах с рогообразным «выростом» и ребенком-ягуаром на ладонях. Эта пленница – Луна (рог на «шлеме» ольмекской «мадонны» – очевидный символ Луны), а ее сын – это тот, кто, чудесным образом возмужав, освободит свою мать из плена в чреве его бабушки – Матери-Земли.

Лумимуут, способная сохранять красоту, невзирая на десятки пролетевших лет, вызывает в памяти, кроме героини произведения Карела Чапека «Средство Макропулоса», фигуру Иштар, что находит аналогии при анализе меланезийской мифологии, два сюжета из которой мы ниже кратко излагаем.

Жители островов Банкса рассказывают, что первые люди не умирали, а продлевали себе жизнь, сбрасывая старую кожу, как змеи и крабы. Одна женщина, состарившись, пришла к ручью, чтобы сменить свою кожу. Сбросив кожу, она утопила ее в реке и вернулась домой к оставленному там ребенку. Ребенок заплакал и отказался признать мать, сказав, что его мать была старой женщиной. Чтобы успокоить дитя, мать вернулась к ручью, достала кожу с его дна и вновь надела ее. С тех пор люди утратили способность обновляться таким способом и стали умирать (Dixon 1916: 118).

А вот миф, который был записан на Шортлендских островах (Меланезия) и у народа каи на Новой Гвинее. С некоторыми вариациями его рассказывают также и на островах Адмиралтейства. Жила когда-то старая женщина, и вот однажды она заболела. У нее было два сына, и, когда они отправились ловить рыбу, она пошла купаться, сбросила свою старую морщинистую кожу и стала снова молодой, какой она была много лет назад. Ее дети пришли назад с рыбалки и были немало удивлены, увидев ее. Один сын сказал: «Это наша мать», а другой сказал: «Может быть, она наша мать, но она станет моей женой». Их мать услышала разговор сыновей и спросила: «Что такое вы говорите?» Они ответили: «Ничего». Но мать сказала: «Вы лжете, я слышала, о чем вы говорили. Если бы все было как я хотела, вы, становясь старыми, сбрасывали бы свою кожу и, как и я, снова становились бы молодыми. Но вы захотели по-другому. Теперь вы будете становиться старыми мужчинами и женщинами, а затем умирать». С этими словами она надела свою старую кожу и вновь превратилась в старуху. «А мы, ее потомки, взрослеем, стареем и умираем. Если бы не эти двое юношей, мы бы жили вечно» (Frazer 1913: 71–72).

Последняя история содержит все главные элементы общей схемы историй о происхождении смерти. Как и в мифе о Небесной Женщине ирокезов или прочих вариантах райской жизни, вначале не было ни смерти, ни страданий, ни полового размножения. Первоначальный секс (людей), как и во всех «эдиповых» историях (минахасской, скифской, палаунгской, греческой и т. д.), – это инцест. В северном варианте потопа это инцест выживших брата и сестры. В «допотопной» версии – между матерью и сыном. В меланезийских версиях инцест наказывается введением в мир смерти (вариант – смерть от старости приходит после первого убийства, в мифах вемале и во многих мифах аборигенов Австралии).

Можно с большой долей вероятности предположить, что ирокезско-индоевропейская версия сбрасывания Небесной Женщины в срединный мир – более поздняя по сравнению с меланезийской. Ее первоначальный вариант, видимо, включал измену жены небесному владыке с собственным сыном, т. е. включал в себя часть «меланезийской» мифологемы. Миф об Адаме и Еве также примыкает к рассматриваемому кругу историй, там есть изгнание из рая (неба) и змей-искуситель. Возможно, что в исходном варианте, к которому восходит сюжет из Ветхого Завета, «Ева» была одновременно матерью Адама и Змеей.

На меланезийском уровне архаичности, который имплицитно подразумевает и некоторую (значительную) временную глубину, изменившая Ева ниоткуда и не сбрасывается, и не изгоняется; просто «в мир приходит смерть». Куда доходит глубина времени сложения этого мотива, пока трудно определить, поскольку даже у наиболее архаичной меланезийской группы, байнингов Новой Британии (у которых бытуют рассматриваемые версии), зафиксирован комплекс дуалистической оппозиции братьев в делах творения (Dixon 1916: 122–123). Сложение этого комплекса принадлежит северному варианту постнеолитического мифологического комплекса. Но вместе с тем шумерская версия, существовавшая уже в III тыс. до н. э., похоже, является лишь поздним отголоском сюжета «меланезийского» типа. Следовательно, «меланезийская» история с большой вероятностью существовала в раннем неолите. Об этом же говорит и распространение ее рефлексов (см. Березкин 2002).

Вариант инцеста матери с сыном явно проглядывается и в греческой истории с Артемидой и Актеоном, разорванным собаками (Кэмпбелл 1997: 117), равно как и в родословной Адониса.

«Меланезийский» вариант истории, вероятно, включал и мотив эликсира бессмертия. Он есть у некоторых прибрежных жителей (папуасов) Новой Гвинеи.

Так, маринд-аним рассказывают: персонаж по имени Арамемб взял скорлупу с соком пережеванной целебной травы и вылил его в пасть змее. Змея замерла, стала холодной и сбросила кожу. С тех пор змеи не умирают. Если они заболеют или почувствуют себя плохо, они просто сбрасывают с себя кожу. Успей Арамемб вовремя дать снадобье другому герою мифа – Яви, тот бы тоже не умер. Тогда люди вообще не умирали бы, а просто сбрасывали с себя кожу, как змеи, когда они больны (Вирц, Неверманн 1981: 168).

В истории индейцев вишрам (район Плато, США) «Койот сделал, по указанию Орла, большой ящик из деревянных планок, в который герои положили листья всех видов деревьев и стебли всех трав». Они им понадобились, чтобы заманить в ящик души мертвых в доме, где эти души собирались (Grannermann 2002). Это, собственно говоря, ящик Пандоры, что неудивительно для района Плато – северо-западное побережье, – имеющего ряд существенных мотивных параллелей со Средиземноморьем.

Известно, что растение бессмертия у Гильгамеша украла змея, но о ней в одиннадцатой таблице больше не сообщается ничего. Попробуем обратиться к внешнему сравнению. Лучник Хоу И в китайской мифологии функционально соответствует Гильгамешу (см. Яншина 1984). Во время легендарной эпохи Ся (2205–1766 гг. до н. э.) Хоу И по приказу Небесного Владыки сбил с неба лишние солнца, опустошавшие Землю. За это он был награжден Хозяйкой Запада (Си-ван-му) напитком бессмертия (или выпросил у Си-ван-му напиток бессмертия (Юань Кэ 1987: 143–144, 154–158). В архаических мифах Си-ван-му выступает в роли Хозяйки царства мертвых (Рифтин 1992: 431). Капризная жена Хоу И, бывшая небожительница Ченг О, постоянно ссорившаяся с мужем, выпила эликсир бессмертия и улетела на Луну. Там она (согласно различным версиям) либо толчет в ступе нефритовые пилюли (порошок бессмертия), либо превратилась в жабу (Юань Кэ 1987: 154–158).

Есть также версии, в которых Ченг О просила убежища у Лунного Зайца или поручила ему толочь пилюли бессмертия. Иконографические данные представляют либо зайца, либо жабу со ступой и пестом на Луне (Yang, An, Turner 2005: 86–90).

По другой легенде, приготовления к свадьбам совершает лунный старик Юэ Лао Йе. Он ведет книгу, в которой записаны имена всех новорожденных, и знает судьбы всех вступающих в брак (Morrison 2003). В этой функции китайский персонаж аналогичен вавилонскому Набу, ведущему таблицы судеб: «К рангу высших божеств Набу причисляется и как писец таблиц судеб, иногда он считается их обладателем и тогда наделяется эпитетами Мардука» (Афанасьева 1998: 383). Мардук, согласно вавилонскому мифу, как известно, отобрал у хтонической змеи-дракона – Тиамат таблицы судеб (Афанасьева 1992: 505).

Совпадение мотива «жаба на Луне» объединяет Китай с северозападным побережьем Северной Америки. А один из вариантов предания о перемещении божества на Луну объединяет мифы вьетнамцев и алгонкинов!

Письменная китайская версия рафинировала типичный, притом весьма архаический, восточноазиатский сюжет «о жабе на Луне» и скрестила его с мотивом сбрасывания кожи, который представляет собой архаическую же юго-восточноазиатскую мифологему. Согласно этой мифологеме, лишь слабые остатки которой сохранились в шумеро-аккадской версии, тот, кто выпил эликсир бессмертия, должен сбросить кожу, а не улетать на Луну. Итак, мы можем констатировать, что материалы внешнего мифологического сравнения указывают на культурные связи между Шумером и древним Китаем (ведущая роль Шумера в этой паре наиболее вероятна). В пользу такого предположения есть и археологические данные (см., например, Shun-Sheng 1964).

Не исключено, что универсально распространенный сказочный мотив сексуального союза героя с женщиной, меняющей кожу, шкуру или перья, может быть генетически связан с «меланезийской» историей возникновения смерти, хотя в сказочных вариантах привязки смены кожи к смерти уже нет. Часто мотив смены кожи включен в контекст историй о потопе. Такое повторное использование мотива вполне обычно и связано с циклическим принципом сложения фольклорных сюжетов.

Согласно исследованию Ю. Е. Березкина, ареал мотива «Те, кто меняет кожу или кору, бессмертны» объединяет два племени в Кимберли (северо-западная Австралия), 49 племен (их названия мы перечислять не будем) в северной части Южной Америки, айнов и жителей острова Мэяко в Японии, кламатов Калифорнии и эскимосов Баффиновой Земли. Ареал мотива в Южной Америке причудлив по форме, но практически непрерывен (Березкин, 2002: 317, 337). Ясно, что сюда же можно добавить Меланезию и Юго-Восточную Азию. Диксон указывал на отсутствие данного сюжета в Полинезии и считал его папуасским по происхождению (Dixon 1916: 122).

Мотив «отстрела» лишних солнц широко распространен как среди австронезийских народов Старого Света, так и среди индейцев Америки. В Северной Америке стрелок – Заяц!

Общеизвестно, что в религиях Древнего Востока видную роль играл образ Матери-Богини, символа жизни и плодородия. Ее сожителем был юный бог, который совершал путешествие в подземный мир. В Месопотамии это были фигуры Иштар и Таммуз (Думузи), в Египте – Исис и Осирис, в религиях Малой Азии – Сибила и Аттис и т. д. (Frazer 1917: 120–170; Афанасьева 1998: 197–198).

У других европейских и малоазийских народов в дохристианское время существовали мифы, вероятно аналогичные мифам германцев, в которых фигурирует Богиня Весны. У греков миф о возвращении богини земли Деметры – после путешествия в подземный мир – в мир солнечного света символизировал весеннее возрождение жизни. У римлян в аналогичном сюжете действовали Церес и Персефона (имя Церес – символ рогатого бога). Фригийцы полагали, что их всемогущее божество погружалось в сон во время зимнего солнцестояния. Во время весеннего равноденствия они исполняли церемониальные танцы с целью пробуждения божества (Vassileva 2001: 51–63).