Тысячеликая мать. Этюды о матрилинейности и женских образах в мифологии

Так же ясна матрилинейность исходной социальной организации гур, несмотря на то что в настоящее время большинство этих народов не матрилинейны и не матрилокальны, а у значительной их части – двойной десцент.

У народов атлантической группы также была наверняка матрилинейная исходная матрица, значительное число их и сейчас матрилинейно: шербро, бассери, биджого и др., а некоторые – даже вопреки исламу и государственности (волоф, серер).

Народы коньяги и бассари, живущие в районах Гвинеи, прилегающих к Сенегалу, стойко сопротивлялись исламизации, исходившей от фульбе. Они наиболее архаичны в Гвинее – как в отношении одежды (ходили почти нагими), так и в отношении религии («язычники») и социальной организации (акефальные матрилинейные общества) (Сюрэ-Каналь 1973: 66). То, что коньяги и бассари матрилинейны, заставляет предположить, что первоначальная социальная матрица всех западнобантоидных (атлантических) народов была матрилинейна.

В дополнение к этому ярко выраженный скотоводческий народ – кочевые фульбе-вудаабе, говорящие на языке атлантической семьи, имеют странный (для патрилинейного народа, каковыми они являются) обычай парада красоты мужчин (гееревол), победителя которого определяют женщины. Данный обычай, вызывающий в памяти ахал туарегов, посиделки нганасанов и малых народов Юго-Восточной Азии, снова свидетельствует в пользу предположения о том, что он и подобные ему культурные явления могут (или должны), в конечном счете, восходить к прототипу, матрице матрилинейной культуры, существовавшей, возможно, уже в ранненеолитических культурах Леванта.

Вудаабе в переводе – люди табу. Общий экзоэтноним кочевых фульбе – бороро, то есть «кочевник» на языке хауса. Вудаабе – это небольшая часть многомиллионного народа фульбе, расселенного в семнадцати странах Западной Африки. Вудаабе считают, что фульбе, оставляющие кочевой образ жизни и соответствующие культурные традиции, перестают быть настоящими фульбе. Они заключают браки почти исключительно внутри своего народа. Они патрилинейны, и суровая природа сахеля позволяет лишь раз в году собираться вместе всем рассредоточенным большую часть года патрикланам. Тогда и проводится большая часть их ритуалов, сопровождаемая пением и танцами. Эти собрания, кстати, вызывают у меня ассоциации с «обрядами знакомств» у народов Китая и Юго-Восточной Азии (группа мяо-яо) и у нганасанов (см. Чеглова 2008).

Для вудаабе самый важный праздник сезона дождей – «фестиваль» ворсо (worso), во время которого проводится знаменитый обряд гееревол (geerewol). Гееревол продолжается примерно неделю; осевым элементом этого празднества являются знаменитые марафонские состязания мужчин в красоте (марафонские парады красоты). Два главных танца в празднестве гееревол – это собственно гееревол, по имени которого и называется праздник, и танец яаке (yaake). Гееревол – это наиболее престижный и регламентированный танец вудаабе; к участию в нем допускаются только самые красивые с точки зрения старейшин юноши.

В течение недели раскрашенные и украшенные мужчины периодически выстраиваются в два ряда и часами поют, ритмично двигаясь. Одновременно они гримасничают, выпучивают глаза и быстро двигают челюстями (два часа и более экстатического напряжения, и с каждым следующим этапом гееревола интенсивность движений нарастает!). Таким образом мужчины демонстрируют свою красоту, сексуальный магнетизм, выносливость и привлекают молодых незамужних женщин. Все это сопровождается свободным хоровым полифоническим пением. На первый «взгляд» (слух) оно кажется совершенно аритмичным, но это не совсем так. В этом пении имеются волны нарастания пентатонических мелодических импровизаций, накладывающихся на стабильное звучание фона их октав, квинт, кварт и терций. Эти волны мелодических импровизаций медленно нарастают и спадают, а юноши поочередно поют то мелодии, то стабильные звуки, составляющие фон хора. Поют, естественно, все участники гееревола, для тех, у кого нет музыкального слуха, участие в этом состязании совершенно бессмысленно. Я думаю, что таких мужчин среди кочевых фульбе мало, не говоря уже о женщинах.

Вудаабе считают себя самыми красивыми людьми на планете. Гееревол предоставляет возможность знакомиться друг с другом молодым юношам и девушкам. «Жюри», определяющее победителя «парада красоты», – это три молодые незамужние женщины.

Добрачные половые отношения у вудаабе свободны (как и у туарегов), несмотря на то что обе группы номинально – мусульмане. Брачные нормы у вудаабе допускают полигинию. Женщины, недовольные своей семейной жизнью, могут во время гееревола перейти к другому мужчине, но дети при этом остаются с бывшим мужем. Браки по любви, а не по расчету называются теегал (teegal). Они могут заключаться после бегства пары ночью – вслед за очередным туром мужского «парада красоты». Если бежавшим влюбленным удается зарезать овцу, зажарить ее мясо и отведать его до того, как их схватят родственники бежавшей женщины или ее муж, то новый брак считается заключенным и более не оспаривается.

Добрачная половая свобода вудаабе и туарегов (напоминаю, что номинально они – мусульмане) является одним из многочисленных элементов аргументации в пользу того, что вся родовая организация у них была когда-то матрилинейной. В Сенегале есть еще один мусульманский народ – волоф, который сохранил и матрилинейность, и свободу добрачных половых отношений.

Итак, социальная организация всех бантоидных групп восходит, по моему убеждению, к матрилинейной матрице. То же самое можно сказать про народы ква и кру. В пределах нигеро-кордофанской макросемьи остаются вне моего рассмотрения только народы, говорящие на языках подгрупп манде и убанги-адамауа. Как уже отмечалось, народы, говорящие на языках кордофанской подгруппы нигеро-кордофанской макросемьи, имеют общую историю с нубийцами одноименного нагорья Восточного Судана. Их в Кордофане люди, несведущие в лингвистике, называют просто нубийцами, не подозревая того, что кордофанские языки относятся не к нубийской группе нилосахарских языков, а к нигеро-кордофанской макросемье. В результате матрилинейные кордофанцы лафофа, например, характеризуются этнографами как нубийцы (Manger 1994: 4).

Итак, среди народов, говорящих на языках нигеро-кордофанской макросемьи, «остаточная» (residual) матрилинейность на первый взгляд отсутствует у тех, чьи языки относятся к семьям манде и убанги-адамауа. Можно предположить, что у манде она отсутствует по причине действия государственно-исламского фактора. В истории же народов убанги-адамауа, так же как у соседней нило-сахарской группы – центрально-суданской, возможно, сыграл роль тот же фактор, что и у нилотов, – действие сильного патрицентрического социального паттерна, проникшего в Африку из Передней Азии.

У нилотов, напомним, матрилинейной организации нет и в помине. Почему? Рассмотрим возможный сценарий действия гипотетического переднеазиатского фактора, упомянутого выше. Родина нилотов – области, прилегающие к среднему течению Нила. Но долина Нила была, как я говорил выше, оплотом матрилинейной организации земледельческих народов нубийской группы. Равнины же Судана, более пригодные для земледелия, чем скотоводства, стали ареной формирования социальной матрицы-антитезы нубийского образца. Возможно, что с ней охотничье-собирательских предков нилотов познакомили мигранты из Передней Азии, семиты или кушиты по языку (о миграциях протокушитских и протоомотских групп населения в Африку см. Blažek 2013: 1; Militarev 2005). Растворившись физико-антропологически среди протонилотского населения, они дали ему европеоидную примесь, которая в самой разной степени присутствует у всех нилотских групп и отличает их тем самым морфологически от типичных негроидов – нубийцев (и кордофанцев) Нубийского и Кордофанского нагорий. Данному сценарию соответствует слабая дифференцированность вариантов нилотской культуры и резкая конт растность их системы возрастных классов типу социальной организации матрилинейных нубийцев и кордофанцев.

Все перечисленные выше народы и этнические группы объединяют не какие-то мифические социальные или экологические факторы, способствующие развитию матрилинейности, а общая архаичность культуры, вызванная их географическим расположением по отношению к центрам проникновения патрилинейности в Африку, или экологические и культурные факторы, способствовавшие сохранению, выживанию матрилинейной организации на общем фоне смены ее патрилинейной организацией. Не приходится сомневаться в том, что исходная социальная матрица ранних (неолитических) земледельцев в Африке была матрилинейной и матрилокальной – с какой бы лингвистической принадлежностью она ни была связана в эпоху своего проникновения в Африку. Этот вывод справедлив по отношению к представителям следующих языковых семей: бенуэ-конголезская (включая банту), берберская (ливийско-гуанчская), ква, кру, атлантическая, гур, нубийская, кордофанская. Относительно народов ква (йоруба или бини, например) ясно, что у них вряд ли была матрилинейность в период складывания государственности. Йоруба при этом – народ смешанного происхождения, а с бини придется разбираться специально.

Исходно патрилинейной была социальная матрица нилотов. Относительно кушитов вопрос открыт. Относительно нило-сахарцев на момент их перехода к производящим формам хозяйства вероятность матрилинейности их социальных моделей весьма велика. Разумеется, этот вывод не относится к периоду, в течение которого народы нило-сахарской макросемьи были охотниками-собирателями, а время распадения этой макросемьи на различные семьи оценивается как (примерно) 18 кн. Что же касается нило-сахарских земледельцев, то из них матрилинейны нубийцы, фур и удук (последние живут на границе Эфиопии и Судана – Davies 1995: 65–70; James 1979: 112) и два народа Эритреи (нара и кунама).

Проведем логический анализ. Из нило-сахарских народов только скотоводы являются патрилинейными. Дисперсно распределенные земледельцы разных групп – матрилинейны. Смежные районы – Кордофан и Дарфур – сплошь матрилинейны. Остаточные охотники-собиратели Эфиопии, как правило, нило-сахарцы по языку.

Предварительный вывод: нило-сахарцы ко времени попадания в Африку – охотники-собиратели (18 кн.). Кто же принес а Африку земледелие? Омотские народы. Следовательно, они-то и были (протоомотцы) первоначально матрилинейными. Сейчас у них матрилинейность не сохранилась, но сохранилась как ареальный рудимент у нило-сахарских земледельцев нара и кунама (у нара есть шаманки-женщины). Учитывая то, что Кордофан занимает центральное место в классификации языков нигеро-кордофанской макросемьи, а также наличие нило-сахарского субстрата в древнеегипетском языке, следует предположить, что омотские народы двигались вначале (в северной части своих миграций) между Красным морем и долиной Нила (в самой долине к югу от Египта жили предки нубийцев) и передали навыки земледелия как местным нило-сахарским этническим группам, так и представителям нигеро-кордофанской макросемьи (проживавшим в Кордофане). Общий вывод: все проникавшие в Африку группы неолитических земледельцев были матрилинейными (это очевидно также и для берберов). Если бы чадцы (народы, говорящие на языках чадской семьи афразийской макросемьи) были исключением в этом ряду, это выглядело бы крайне странно и нелогично. Поэтому следует предположить, что свидетельства былой матрилинейности (или хотя бы матрилокальности) чадских народов (в эпоху сложения этой языковой семьи) будут в будущем найдены.

Из всего этого следует, что патрилинейность нилотов имеет, скорее всего, своим истоком какой-то переднеазиатский по происхождению социальный образец. Надо думать, что и у народов группы манде доисламская матрица социальной организации была матрилинейной. Народы, говорящие на языках чадской семьи, требуют отдельного рассмотрения, но нельзя исключить, что их исходная социальная матрица также могла быть матрилинейной.

Таким образом, агентами распространения патрилинейности в Африке могли быть (кроме исламизированных народов) нилоты, семиты (в Эфиопии) и кушиты. Нилоты – вторичные агенты.

Почему кушиты могли быть «агентами патрилинейности»? Потому что у них есть и мужское, и женское обрезания, а женское обрезание изобрели именно они, а не земледельческие семитские народы, которые сплошь и рядом были матрилинейными (см. Dostal 1990). В доисламский период эти «агенты патрилинейности», безусловно, должны были быть скотоводами.

Европа и Ближний Восток в древности

Кто же были «агенты» патрилинейности в Европе? Для М. Гимбутас ответ совершенно ясен: индоевропейцы. Про них она пишет следующее: «Как показывают сравнительные исследования индоевропейских языков, исторические документы и данные археологии, протоиндоевропейская культура была связана с патрилинейной структурой общества и патриархальной системой власти, во главе которой стоял вождь-воин» (Гимбутас 2006: 437).

Здесь необходимо поправить Гимбутас. По сравнительно-лингвистическим и историко-этнографическим данным, в протоиндоевропейской социальной матрице сакральных вождей было два, и свои властные функции они разделяли с народным собранием. Протоиндоевропейское общество было в целом военно-демократическим (Иванов-Гамкрелидзе 1984). Но продолжу цитирование тех выводов М. Гимбутас, с которыми я полностью согласен. «Браки носили экзогамный характер и заключались между малыми подвижными патрилокальными семьями, которые были частью более обширного клана или племени. Женщины имели более низкий статус, который могло повысить лишь родство с занимающими высокое положение мужчинами» (ibidem).

Возможно, что до обоснования на своей второй прародине, в северном Причерноморье, и широкого освоения коневодства индоевропейские группы и не были патрилинейными. Но что они были патрилокальными – это точно. Иначе что же иное позволило им пройти сквозь «строй» воинственных горцев на пути от восточной Анатолии к Северному Причерноморью? Скорее всего, они проделали этот путь вдоль побережья Каспийского, а не Черного моря (Григорьев: 1999). Здесь необходимо социологическое пояснение. Патрилокальность – это очевидное военное преимущество. Экзогамность родственных групп – также скрытое военное (генно-демографическое) преимущество, оно увеличивает генетическое разнообразие дема.

В классическом матрилинейно-матрилокальном обществе взрослый женатый мужчина находится в несколько «параноидальном» состоянии. И уж, во всяком случае, он не хозяин ситуации там, где живет. Патрилокальность способствует концентрации братских групп и образованию (в результате конкуренции между ними) вертикальных структур власти. Даже без коней в период своего существования южнее Кавказа индоевропейцы имели, при прочих равных условиях, важное преимущество перед неиндоевропейскими группами, с которыми они вступали в военные столкновения. Эти неиндоевропейские группы были северокавказцами по языку и были либо билатеральными, либо матрилинейными по социальной организации. В плане локальности брачного поселения они были либо матрилокальны, либо матри-патрилокальны – как, например, тробриандцы. Патрилокальность индоевропейцев была серьезным военным преимуществом. При прочих равных условиях, повторю. Но то, что индоевропейцы достигли Северного Причерноморья и заняли его (до них там жили люди, говорившие на северокавказских языках), показывает, что прочие условия были более или менее равными.

Вообще говоря, общие соображения подсказывают нам, что индоевропейцы могли быть патрилинейными и в период своего первоначального языкового единства (складывания протоиндоевропейской культурно-социальной матрицы). Этот период можно назвать периодом протоиндоевропейского этногенеза.

Если предположить, а к этому имеются некоторые основания, что унилинейный десцент уже существовал к периоду начала указанного этногенеза, то (у протоафразийцев или протосеверокавказская) был матрилинейный десцент. Тогда протоиндоевропейцы в условиях контактов с протосемитами 7-го тысячелетия до н. э. (у которых индоевропейцы позаимствовали производящее хозяйство) могли создавать свои десцентные структуры как зеркальные антитезы матрилинейной социальной матрице (как это, по-видимому, случилось, например, у папуасов, столкнувшихся с матрилинейными меланезийцами) – если к этому имелись предпосылки еще на стадии охотничье-собирательского, ностратического горского общества северного Курдистана, Западного Азербайджана и Армянского нагорья. Согласно С. А. Григорьеву, первые индоевропейские культуры это – Тель Магзалия и Хассун (Григорьев 1999: 384–386).

Создателями номадического специализированного скотоводства были, по всей очевидности, протосемитохамиты (протоафразийцы). В начале керамического неолита их маргинально-восточные группы перешли к специализированному скотоводству вследствие жесточайшего хозяйственно-экологического кризиса, охватившего зону первоначального земледелия (Rollefson 2000: 185; Rollefson 1987; Simmons 2000). В частности, во второй половине VII тыс. до н. э. в крупном поселении ’Айн Газаль произошла быстрая смена состава стада домашних копытных: доминация коз сменилась доминацией овец. Возможно, это означало начало специализированного скотоводства и увеличение интенсивности культурных контактов с восточными соседями ’Айн Газаля – группами охотников-собирателей степей-полупустынь (Rollefson 2000: 185; Perrot 1993; Rollefson and Köhler-Rollefson 1993). Не исключено, что подобные контакты стали также началом выделения из протоафразийской языковой общности ее кушитской семьи, так как в Африке кушиты появились в V тыс. до н. э. как специализированные скотоводы каменного века (Phillipson 1985: 156–159).

После смены состава стада в ’Айн Газале стали происходить очень серьезные социальные изменения. Прекратились перезахоронения черепов. Общие пропорции перезахоронений показывают, что большая часть населения в ’Айн Газале была транзитной, то есть находилась в поселении не постоянно. Постоянное население ’Айн Газаля значительно сократилось (Simmons 2000: 223; Rollefson 2000: 187; Rollefson and Köhler-Rollefson 1993; Kafaf and Rollefson 1995; Rollefson 1997). Ничто не вечно под луной. Начался скотоводческо-кочевой период в истории человечества, период, оставивший в его ментальности значительные шрамы, от которых мы не можем избавиться до сих пор (при всем моем уважении к туарегам и любви к их музыке).

Крушение ранненеолитической экономики и социальных структур было связано в первую очередь с внутренними причинами – с экологической деградацией, вызванной значительным увеличением плотности населения, укрупнением поселений, дефорестацией, вызванной подсечно-огневым способом земледелия и потребностью в топливе (в частности, для пережига гипсового порошка, который интенсивно использовался в строительстве и в ритуальных целях). Поскольку природный запас прочности в данном регионе был довольно велик (первоначально это была зона дубово-фисташковой саванны с обильной травяной подстилкой, включающей дикорастущую пшеницу), постольку его экстенсивное использование могло продолжаться около тысячи лет, не вызывая экологического кризиса (Simmons 2000: 223).

Особо подчеркнем следующее обстоятельство: первоначальное становление земледелия привело к резкому увеличению плотности населения в Леванте и широкой экспансии земледельческих постнатуфийских культур. С этой экспансией А. Ю. Милитарев и В. А. Шнирельман связали распад протоафразийского языка и широкое распространение афразийских языков в Передней Азии и Северной Африке (Милитарев, Шнирельман 1984). Таким образом, конкретные данные по миграциям ранних земледельцев можно представить в виде первой части приведенного выше тезиса Ди Вэйла о зависимости между матрилинейностью и фактором недавних миграций. Из этого логически напрашивается вывод: ранние земледельцы, ввиду своих миграций, связанных с демографическим давлением (demic front, согласно Л. Кавальи-Сфорцу (Ammerman, Cavalli-Sforza 1973)), имели повышенную вероятность развития матрилинейности.

Рассмотрим более подробно следствия повышения плотности населения у ранних земледельцев по сравнению с предшествующим охотничье-собирательским временем. Плотность населения в первый, докерамический период левантийского неолита возросла примерно в восемь раз (Bar-Yosef 1998: 170). Поскольку уже в натуфийский период средние размеры охотничье-собирательских общин были в этом районе довольно велики (особенно в долине реки Иордан, которая в «момент зарождения» земледелия служила общелевантийским рефугиумом), постольку в неолите эти общины имели все шансы превратиться в эндогамные племена средней численностью по нескольку сот человек. Напомним, что минимальная численность дема, т. е. наименьшей закрытой популяции, достаточной для биологического воспроизведения, составляет примерно 500 человек. То, что ранненеолитические «племена» Леванта представляли собой сообщества генетически близкородственных особей, подтверждается палеоостеологическим анализом (Belfer-Cohen, Bar-Yosef 2002: 23). С высокой вероятностью мы можем предположить, что именно в таких сообществах, имевших более надежную, по сравнению с охотниками-собирателями, продовольственную базу, а также более высокую рождаемость, и происходило упрочение ментальных систем, обеспечивавших квазипопуляционное (этническое) самосознание.

Интермедия – этнографические параллели: Новая Гвинея, Юго-Восточная Азия и Океания

Этнографические аналоги таких форм группового самосознания мы, вероятно, можем видеть в традиционных культурах папуасских племен Новой Гвинеи. Численность некоторых племен, говорящих на отдельных языках, составляет там именно несколько сот человек. Наряду с этим на Новой Гвинее имеются крупные лингвистические группы, так называемые «племена», насчитывающие по нескольку десятков тысяч человек. Таковы, например, энга, дани, мелпа, живущие в центральной и восточной части Новогвинейского нагорья. Этнические формы группового самосознания сопряжены в этих районах со значительно более дробными, чем лингвистические общности, социумами, то есть группами общин, деревень, кланов. Это не должно нас смущать, поскольку именно в центральной и восточной частях нагорья Новой Гвинеи в культурах папуасов имеются очевидные следы воздействия австронезийских культур: возделывание сладкого картофеля (батата), развитая система ритуального обмена, мужских союзов, посредничества в регуляции внутренних конфликтов (see eg. Heider 1970: 101–104, 310–313; Brown, Brookfeld 1959). Для восточной же части нагорья, где не возделывается высокопродуктивный батат, характерны этническая дробность, высокая интенсивность военных конфликтов и замкнутость общин (см., напр.: Feil 1987: 62–89; Berndt 1966). Здесь, по замечанию австралийского антрополога Дж. Меджита, в традиционных условиях выход за пределы территории родной деревни чаще всего был равноценен самоубийству. Об этом же пишет М. Мид в отношении племени мундугумор (Mead 1935: 173).

Сравнимые с новогвинейскими формы этнического партикуляризма были широко распространены в традиционных культурах горных районов Юго-Восточной Азии, у даякских племен Калимантана, «монтаньяров» Индокитая, игоротов Филиппин и других этнических групп. Указанные районы, так же как и Новая Гвинея, входили в обширный ареал, в пределах которого была распространена охота за головами. Интересный пример этнической замкнутости привел мне в частной беседе на конференции «Иерархия и власть в истории цивилизаций» летом 2002 г. Джеймс Онгкили, племянник верховного вождя народа кададзан из малайзийского штата Сабах. Там отдельные племена будущей народности кададзан (более известной под именем «дусуны») вели – до того, как усилиями британской администрации вооруженным конфликтам и охоте за головами был положен конец, – относительно изолированное существование. Представители разных племен не могли свободно путешествовать по территории чужих племен. После «замирения» племен и введения обязательного школьного обучения люди разных племен стали посещать территории друг друга и с удивлением обнаружили, что все племена обладают, по сути, сходной культурой и обычаями. Это осознание послужило одной из основ создания народа кададзан, в настоящее время обладающего общностью самосознания, но сохраняющего подразделение на племена и локально-племенные культурные различия.

Собственно формированию народа кададзан и был посвящен доклад Джеймса Онгкили на конференции. Сам он происходит из племени леват, что не мешает ему свободно владеть английским и малайским языками и вообще быть высокообразованным, весьма вежливым, по европейским критериям, человеком. В этом же макрорегионе – Юго-Восточной Азии – у мотыжных земледельцев нагорий и островов сохранились древние элементы социальной организации, возможно восходящие еще ко временам неолитической культурной диффузии. Например, у нгаджу, даяков и кададзанов Калимантана, тораджей Сулавеси (Ревуненкова 1992: 57, 39–40, 68–73, 101; Williams 1965; Онгкили, личное сообщение) хранительницы сакральных текстов – жрицы. То же самое – у жителей островов Окинавы.

П. Хаге пришел к выводу, что исходная социальная матрица протоавстронезийцев была матрилинейной. Почему же тогда большая часть горных австронезийских народов Филиппин и почти все бидаю Калимантана билатеральны? Дело, как нам представляется, во внутренней войне (internal warfare). Матрилинейно-матрилокальная социальная матрица, как уже говорилось выше, несовместима с внутренней войной. Мужчина должен воспитывать детей своей сестры, для этого он не должен селиться после женитьбы далеко от прежнего места проживания. В такой дистанционной близости связанных домохозяйств вражда между членами одного племени – очевидное безумие, взрывающее всю социальную структуру. Поэтому в обществах со структурой М2 внутренняя война отсутствует. Но что делать в горах, джунглях или на относительно мелких островах с их ограниченностью ресурсов и постоянной угрозой перенаселения? Охота за головами здесь просто необходимый элемент демографической регуляции, избавления от угрозы перенаселения, иными словами – она вынужденно необходима. И для ее утверждения также необходима постепенная деволюция матрилинейной организации, или, как уже говорилось, утверждение принципа авункулокальности брачного поселения. Лапитоидные же культуры, возможно, с самого начала были амбилинейными в связи с тем, что их происхождение связано с продвижением в Юго-Восточную Азию, очевидно, непатрицентрических культур лонгшаниодного горизонта.

Приведем, наконец, еще один выразительный этнографический пример. Наговиси (Nagovisi) – одно из трех племен Южного Бугенвиля, большого тропического острова, самого южного из тех, что принадлежат Папуа – Новой Гвинее. Географически это скорее самый северный остров из группы Соломоновых островов. С 1969 по 1973 г. полевые исследования среди наговиси проводили антропологи Джил Нэш и Доналд Митчелл. Нэш замечает: «Каждая взрослая женщина имеет неотчуждаемое право использовать определенный участок из земли, принадлежащей ее десцентной группе, и передавать его в наследство своим дочерям». Основу питания наговиси составляют овощи, корне-и клубнеплоды и фрукты, выращиваемые женщинами на их огородах. Мужчины зависят от женщин как производительниц пищевых продуктов, а женщины гордятся таким положением. Если муж с женой ссорятся – муж прекращает есть кокосы с деревьев, принадлежащих его жене, иногда потому, что она запрещает ему делать это. Для примирения необходим специальный подарок со стороны мужчины, обычно это свинья. Жена в свою очередь компенсирует стоимость свиньи продуктами из огорода или чем-нибудь иным. Отказ мужа есть что-либо из огорода жены означает развод. Для наговиси хороший брак означает прилежную работу на огороде, выращивание возможно большего числа свиней и организацию больших пиров потлачеобразного типа. Брак достаточно подвижен, его признаки – это то, что пара спит в общем доме, ходит всюду вместе и муж работает на огороде своей жены. Сексуальные отношения рассматриваются как удовольствие в равной степени и для мужчин, и для женщин. Наговиси разделены на две тотемические матрилинейные половины, а те в свою очередь – на множество землевладеющих матрикланов. Матрикланы делятся на локализованные матрилиниджи, использующие участки земли для выращивания доместикатов. Брак уксорилокальный. Короче, это классическое матрилинейное общество неолитического типа в тропической зоне. Единственное, чего ему не хватает (на самом деле – не хватает мне для полного счастья), это того, чтобы матрикланов было четыре, как у тробриандцев.

Наговиси, конечно, интересует не только пища и секс. У них есть раковинные деньги, которые кардинально важны для проведения ключевых ритуалов и вообще для «политического» влияния. Раковинные деньги хранятся в виде связок. Самые драгоценные их образцы передаются матерями своим дочерям.

Назад в неолит Европы и Передней Азии

Эндогамия неолитических земледельцев Передней Азии подтверж дается палеоантропологическими исследованиями, которые показывают высокую и равномерно распространенную встречаемость в некоторых их популяциях генетически передаваемых заболеваний. Об этом же свидетельствуют и соответствующие материалы по палеоантропологии неолитических земледельцев Европы. Здесь с этими данными смыкаются археологические указания на эндогамность неолитических общин (культуры линейно-ленточной керамики, например. – Marchiniak 2005, Chapter 1). Косвенно об этом свидетельствует характерная гомогенность гончарных традиций общин.

«Весьма любопытные результаты были получены ван де Вельде при изучении глиняной утвари из индивидуальных домов культуры линейно-ленточной керамики. Поскольку известно, что ее изготовлением занимались женщины, можно ожидать, что каждая большая семья в такой родовой системе будет производить однообразные изделия. Так и есть: раскопки индивидуальных домов показали, что набор изготавливаемых изделий оставался постоянным на протяжении приблизительно тридцатилетнего периода обитания, что и является аргументом в пользу превалирования матрилинейных родов. Аналогичное исследование было проведено П. Филлипс на юге Франции в долине Вердон. В данном случае факт существования производивших керамику семей или родов удалось продемонстрировать путем анализа глиняных изделий и последовательности напластований. Полученные результаты косвенно указывают на то, что это были эндогамные и матрилокальные обиталища. Кроме того, во многих других местах Древней Европы, которые, судя по их стратиграфии, были заселены на протяжении нескольких сотен или тысяч лет, можно наблюдать поразительную устойчивость керамических традиций. Особенно отчетливо это заметно по большим теллям культурных групп сескло, караново и бутмир…» (Гимбутас 2006: 362–363).

Строго говоря, описанная выше гомогенность керамических традиций говорит только о матрилокальности. Но трудно представить себе матрилокальных неолитических земледельцев вне матрилинейной социальной матрицы. Однородность керамических изделий долж на быть выше в селениях, где женщины не меняют места жительства по сравнению с такими селениями, в которые женщины приходят извне (при нематрилокальном правиле брачного поселения).

Вообще говоря, трудно представить себе условия, в которых матрилокально-матрилинейная группа общин (деревень) ранних земледельцев не была бы в значительной степени демом, то есть генетически гомогенной популяцией. Если мужчина обязан воспитывать детей своей сестры, а поселение матрилокально, то он не может выбирать себе жену, которая живет на значительном удалении от его родной деревни, т. е. деревни, в которой живет его сестра (сестры). Кроме того, возможно, что на старших мужчин матрикланов лежали некоторые обязанности по отправлению культа (как это было, например, у многих народов банту в Африке, имевших традицию матрилокального брачного поселения), что также должно было вынуждать их, при матрилокальном поселении, жить поблизости от резиденции своего матриклана. Эти факторы должны были вести к преимущественной эндогамии и правилу заключения кросскузенных браков.

В высокой вероятности наличия матрицентричности (и очевидно, матрилинейности) у неолитических этносов Европы и Передней Азии легко убедиться, изучив специальную литературу. Мы предлагаем краткий список работ, в которых излагается материал, позволяющий нам сделать такой вывод (Титов 1996; Титов 1969; Bogucki 1998; Hershkovitz, Zohar et al. 1995; Levy 1995; Mellaart 1967a, 1967b, 1975; Kuit 2000, 1996; Wason 1994: 162–163, 169; Henry 1995; Noy 1986; Maringer 1960: 133; Монгайт 1973: 224–240; Погожева 1983; Мовша 1971 и все работы M. Gimbutas).

В своей основополагающей работе «Боги и богини древней Европы: 7000–3500 лет до н. э. Мифы, легенды и культовые образы», изданной в Лондоне в 1974 году, Мария Гимбутас писала:

«Ранее некоторые из ученых делили европейскую историю дописьменного периода на две эры: матриархальную и патриархальную. “Начало психологически матриархального времени теряется в дымке древности, но его конец и начало нашей исторической эры величественно разворачивается перед нашими глазами” (Neumann 1955: 92). Эта первичная эра была впоследствии заменена патриархальным миром с иным символизмом и иными ценностями. Это был маскулинный мир индоевропейцев, который развивался не в Европе, а был наложен на нее. Встретились два совершенно разнородных круга мифических образов. Символы маскулинной группы вытеснили образы древней Европы. Некоторые из старых образов влились в новую символическую систему в качестве замещающих элементов, теряя при этом свой первоначальный смысл. Некоторые из старых и новых образов продолжали существовать бок о бок друг с другом, превращая прежнюю гармонию в хаос. Посредством утрат и добавлений возникали новые комплексы символов, лучше всего известные на примере греческой мифологии. Порой исследователю трудно различить старые и новые элементы, поскольку все они трансформированы или искажены. И тем не менее удивительно, насколько долго сохранялись мифические концепции старой Европы. Изучение мифических образов предоставляет надежные доказательства того, что древний европейский мир не был протоиндоевропейским и что путь от него к миру современной Европы был не прямым, а включал ряд препятствий. Ранняя европейская цивилизация была безжалостно уничтожена патриархальной системой и больше не возродилась, но ее наследие долго существовало в виде субстрата, который питал дальнейшее европейское культурное развитие. Плоды древнего европейского воображения не были утеряны, трансформированные, они безмерно обогатили европейскую душу.

Изучение западной цивилизации обычно начинается с Греции, и редко люди задаются вопросом, какие силы были скрыты за этим началом. Но европейская цивилизация не была создана за несколько столетий; ее корни простираются в глубину времен на шесть тысячелетий. Иными словами, остатки символов, мифов и художественных концепций древней Европы, которые были живы с седьмого по четвертое тысячелетие до рождества Христова, были переданы современному западному миру и стали частью его культурного наследия» (Gimbutas, 1974: 238, см. также, например, Nilsson 1950).

По словам другого видного исследователя, «Истоки артуровского цикла были кельтскими. Однако под слоем кельтского фольклора лежит широко распространившееся по миру мифологическое и ритуальное наследие. Оно создавалось постепенно, большими периодами, приблизительно в 7500–2500 гг. до н. э., в самых ранних сельскохозяйственных общинах и городах-государствах центральной части Ближнего Востока и в итоге стало представлять собой важнейшее духовное наследие любой высшей цивилизации. Распространение из ядра – я называю его мифогенной зоной, – где оно впервые сформировалось в качестве глубокой и вдохновенной интуиции всевластного космического порядка, разнесло его богатую образность по всем уголкам возделанной земли. Поэтому кельтские мифы о Великой Богине и ее супруге, обитающих в чудесных холмах, о Подводной стране, о Стране юности или Острове женщин (артуровский Авалон) стали частью мировой традиции, где они представляют ее самое крайнее северо-западное ответвление» (Кэмпбелл 1997: 129). О неолитических культах матери-богини можно прочитать подробнее, например, в книгах Джеймса (James 1959), Меллаарта (Mellaart 1967) или Бликера (Bleeker 1963). Весьма информативен также русский перевод наиболее объемного труда Марии Гимбутас на данную тему: «Цивилизация Великой Богини: Мир Древней Европы» (2006).

В попытках найти подкрепление вышеприведенным высказываниям М. Гимбутас и Дж. Кэмпбелла снова обратимся к данным археологии.

Одно из наиболее знаменитых неолитических поселений – Чатал-Хююк в юго-восточной Анатолии на равнине Конья, в южной части Центральной Турции. Оно существовало примерно с 7250 по 6159 г. до н. э. Это самое крупное из известных ранненеолитических поселений, можно сказать город, в котором «по некоторым подсчетам… одновременно могло жить до 7000 человек. ‹…› Там “Под полом святилищ и под украшенными росписью стенами находят захоронения женских скелетов, окрашенных охрой. В самом большом из святилищ (Е VII, 4) было обнаружено богатое захоронение женщины, вокруг головы которой лежали три нижних клыкастых челюсти диких кабанов. На самой крупной фреске этого святилища изображен город (возможно, сам Чатал-Хююк), позади которого виден извергающий лаву вулкан. Размеры святилища и находившейся в нем стенописи, а также необычный погребальный инвентарь заставляют предположить, что это захоронение женщины, занимавшей высокое положение в обществе (подобно кандаке нубийцев или матери аменокала у туарегов. – А. К.), возможно главной жрицы. По этому и по другим европейским (с выделенным нами словом, возможно, связан неточный перевод. – А.К) погребениям отчетливо видно, что немолодые женщины и девушки занимали важное положение в обществе: их хоронили под полом (как прародительниц. – А. К.), рядом с домом, под длинными земляными насыпями или в могильниках. Ни одна из мужских могил не обладала столь значительным символическим инвентарем” (Гимбутас 2006: 17-19).

Чатал-Хююк был тесно застроен, многие жилища возводились вплотную к уже существующим постройкам, открытые дворы встречались редко… Каркасы этих домов с плоскими кровлями были деревянными, стены – из необожженного кирпича. Дверей не было, люди проникали в свои жилища через отверстия в кровле… Исходя из того что площадь жилища равнялась примерно 25 кв. м, а также из количества лежанок, Мелларт заключил, что ни в одном из раскопанных домов не могло жить более восьми человек» (жилища были соединены между собой. – Mellaart 1967: 59). Покойников обычно закапывали под платформами, но перед этим они подвергались экскарнации (то есть скелет освобождали от мягких тканей и внутренних органов, для чего тела выставляли на поживу птицам, возможно на открытых башнях. – Гимбутас 2006: 17).

Любопытно, что в другой неолитической культуре, значительно более поздней, чем Чатал-Хююк, и расположенной за более чем тысячу километров от юго-восточной Турции, а именно в южной Швеции, экскарнация скелетов продолжалась. Там в святилище из Алвастре «Наличие человеческих останков зафиксировано лишь на последней фазе существования святилища. Поскольку располагаются они не в анатомической последовательности, то можно сделать вывод, что покойников выкладывали на особые платформы, сооруженные специально для проведения экскарнации» (ibid.: 290–291).

«На протяжении многих веков как в Европе, так и в Анатолии превалировало погребение в два этапа. Это означает, что разрозненные кости, в первую очередь – черепа, собирали и перезахоранивали после того, как они, в результате разложения или каким-либо другим путем, были избавлены от плоти. ‹…› Перед тем как вновь присоединиться к сообществу предков, мертвое тело должно было полностью освободиться от плоти путем экскарнации (как правило, его выставляли на поживу хищным птицам) или кремации. Очищенные кости помещали в могилу того рода, к которому принадлежал покойник.

В эпоху раннего неолита (VIII – середина VI тыс. до н. э.) на Ближнем Востоке и в Европе не выявлено особых мест для погребения за пределами жилья. Младенцев, детей и женщин хоронили под полом дома, однако в целом виде археологи находят только скелеты новорожденных, которых зарывали в позе эмбриона. Черепа, как правило, погребали отдельно, а у расчлененных костяков часто недостает тех или иных частей. Мужские захоронения просто отсутствуют: по всей видимости, их тела отдавали грифам, а кости затем хоронили где-то за пределами поселения.

Убедительное и зримое свидетельство существования экскарнации можно видеть на стенах храмов Чатал-Хююка, где Богиня представлена в образе грифа, спускающегося на обезглавленное тело (см. рис. 7–26). Судя по этой фреске, череп, считающийся важнейшей частью тела, отделялся от туловища еще до экскарнации. В докерамическом Иерихоне (долина реки Иордан) эпохи неолита под полом жилищ были найдены черепа, у которых лицевая часть воссоздана из гипса, а вместо глаз вставлены раковины. В Северной Европе покрытые слоем синей глины черепа были обнаружены в могильнике Звейниекс (Латвия) VI–V тыс. до н. э.; в их глазные впадины были вставлены янтарные кругляки.

Культура может развиваться в довольно разнообразных направлениях со значительными степенями свободы, и, если ареалы сходных культурных явлений складываются явно неслучайным образом, это по крайней мере должно заставлять исследователей напрягать свои мыслительные способности, а не говорить, что все дело в “архетипах сознания”.

Напоминаем, датировка Чатал-Хююка – примерно 7250–6159 гг. до н. э. Это почти на тысячу лет позже, чем начало земледелия в Леванте (и Евразии вообще) – докерамический неолит фаза А (Левант) – 8500–8300 гг. до н. э. (Kuit 2000: 6). “Но Чатал-Хююк возник не на пустом месте. Под ним скрыты и другие напластования – двенадцать строительных горизонтов культуры, еще не знавшей керамики. Нижние слои относятся к докерамическому неолиту и поздней натуфийской культуре, а обнаруженные там материалы связаны с культурами Сирии и Палестины» (Mellaart 1989; Гимбутас 2006: 17).

В данной работе я стремлюсь показать, а где возможно – и доказать, что в Старом Свете весь неолит, начиная с некоторого момента, был матрилинейным или, по крайней мере, матрицентрическим, потому что таковой стала – с некоторого этапа и довольно рано – исходная матрицентрическая структура неолита в Леванте и золотом полумесяце. Теория же многих совершенно независимых друг от друга центров возникновения производящего хозяйства в Старом Свете не имеет сколько-нибудь солидных доказательств.

Относительно Юго-Восточной Европы есть данные о диффузии неолитических элементов культуры (и населения) из Анатолии (ibid: 13). Рассматривая наиболее ранний в Европе неолит Северной Греции (Фессалийская и Македонская равнины) и его связи с более поздними неолитическими культурами Юго-Восточной Европы М. Гимбутас пишет: «Между культурами Эгейской области (Греция) и Анатолии (Турция) существовала теснейшая связь. Не меньшим постоянством отличался культурный обмен между юго-востоком и Дунайской равниной, включая прилегающие к ней с севера и запада районы. Распространение земледелия шло с юго-востока на северо-запад с отклонениями на запад и восток» (ibid.: 22). Фессалийскую культуру сескло (6500–5500 гг. до н. э.) характеризует, в числе прочего, расписная керамика и статуэтки беременных женщин-богинь (ibid.: 30–33).

Кроме культуры сескло, в ранненеолитической Европе сложились (из наиболее известных) культуры старчево, криш и кёрёш в Центральных Балканах и Нижнедунайском бассейне, караново в Центральной Болгарии, линейно-ленточной керамики в Центральной Европе. Во всех этих культурах имелась расписная керамика и иконография, свидетельствующая о поклонении (наряду с возможными прочими персонажами) Великой Богине. Рассмотрим более подробно культуру линейно-ленточной керамики.

«Первоначальная фаза культуры линейно-ленточной керамики Среднедунайского бассейна датируется примерно 5600–5400 гг. до н. э. и непосредственно связана с культурными традициями старчево (кёрёш)» (Гимбутас 2006: 49; Tichý 1962: 245–305). На западе поселения линейно-ленточной керамики достигали Восточной Франции и Нидерландов, на севере – бассейна нижнего Одера в Германии и Польше. «Мигрируя, носители линейно-ленточной керамики чаще всего стремились занять свободные экологические ниши» (Гимбутас 2006: 49). «Как правило, поселения культуры линейно-ленточной керамики были скоплениями “поселенческих ячеек”, плотность которых варьировалась в зависимости от региона… Культура линейно-ленточной керамики в первую очередь известна по длинным домам из вертикальных бревен… Жилища были просторными, имели прямоугольную форму и строились из дерева… Большие постройки, иногда до 45 м в длину, были окружены изгородью с воротами, напоминавшими загоны для скота… Дома обычно имели от 5,5 до 7 м в ширину, длина их варьировалась» (ibid.: 50–52). Иными словами, у носителей данной культуры были длинные дома, по типу сходные со знаменитыми длинными домами ирокезов.

В прошлом веке была выдвинута гипотеза о статистической связи площади пола жилища и типа линейности социальной организации культуры, в которой имеются такие жилища. Если средняя площадь пола жилища «достигает 51–55 кв. м», то такое общество имеет повышенную вероятность оказаться матрилинейным (речь идет об археологических данных. – Бёрч 1981: 58; Divale 1977).

Как уже говорилось, общества ирокезов с длинными домами были матрилинейными, а, например, общества даяков Калимантана с их длинными домами были билатеральными. Относительно культуры линейно-ленточной керамики высказывались предположения о ее матрилинейности. Конечно, в социальной антропологии закономерности носят статистический характер, мы это не устаем повторять. Но интересно и то, что исходная матрица социальной организации авустронезийцев, как это было показано Петером Хаге, оказалась матрилинейной. Таким образом, остается предположить, что предки даяков (бидайю) Калимантана и ряда горных народов Филиппин утратили матрилинейность в результате адаптации к жизни в глубинах больших тропических островов (Калимантан, Лусон и др.) – часто в горных условиях. Бидайю (bidayuh) при этом сохранили особенности постройки домов, характерные для матрилинейных народов, когда длинное строение разделено на секции, в которых проживают малые семьи. О таком же соотношении структуры жилища и особенностей бытового проживания малых семей говорят данные археологии Чатал-Хююка (см. выше) и носителей линейно-ленточной керамики.

Таким образом, рассмотренные выше археологические материалы являются еще одним добавлением к массе косвенных данных, свидетельствующих в пользу матрилинейности носителей культуры ли нейно-ленточной керамики, равно как и многих других культур неолитической Европы.

В Северной же Европе воздействие неолитической культуры лендл и поздних вариантов линейно-ленточной керамики на местное охотничье-рыболовческо-собирательское население (культуры эллербек-эртебелле) привели к сложению в конце VI тыс. до н. э. культуры воронковидных кубков (на территории Дании, части южной Швеции, северных Германии и Польши). Воронковидные кубки – это буквальный перевод с датского Tragbaegerkultur и немецкого Trichterbecherkultur (сокращенно – TRB). В прибрежных областях Северного и западной части Балтийского морей в сложении этой культуры участвовали (начиная с середины IV тыс. до н. э.) носители мегалитических культур, прибывавшие в Северную Европу с запада вдоль берегов этих морей (Гимбутас 2006: 140–141, 151). «Распад культуры воронковидных кубков совпадает с распространением по северным областям Центральной Европы патриархально-скотоводческой культуры шаровидных амфор и с проникновением родственной ей баденской культуры на южные территории культуры воронковидных кубков. Целый ряд ее поселений юго-восточной группы конца IV тыс. до н. э. был разрушен огнем: археологи считают, что это результат насильственных действий. Кроме того, происходит резкое уменьшение численности населения. В северных областях культура воронковидных кубков продолжала существовать до начала III тыс. до н. э., когда ее постепенно вытеснила культура шнуровой керамики и индивидуальных захоронений. Все перечисленные выше культуры – шаровидных амфор, баденская и шнуровой керамики – представляют собой скотоводческий, полукочевой, патриархальный тип сообщества» (ibid.: 155).

Базовая неолитическая мифологическая концепция создала мощнейший фундамент развития мифологий различных культур Ближнего Востока и Европы уже в письменную эпоху. В свою очередь, под воздействием классической греческой мифологии развивалась, например, вся европейская литература XIV–XIX столетий, а греческая мифология (и культура в целом) есть не что иное, как сплав собственно индоевропейской традиции и наследия крито-минойской цивилизации (см. Nilsson 1950).

Интермедия – этнографические параллели: алеуты, база данных Шлегель, ирокезы

Э. С. Бёрч-младший приводит сравнительно подробное этнографическое описание жилища матрилинейных алеутов, которое позволяет, хотя бы предварительно, мысленно сопоставить молчащий «каркас» археологических данных с живой и наглядной этнографической конкретикой.

«Алеуты населяют юго-западную часть п-ова Аляска и большое количество островов Алеутского архипелага. Ко времени контакта с европейцами в 1741 г. эта группа насчитывала около 12 тыс. человек. Они были организованы, по меньшей мере, в семь сообществ (societies) и жили в 120–150 поселениях…» (т. е. в каждом поселении 100 или несколько менее человек. – А. К.).

Отдельные жилища занимали члены одной большой (extended) семьи. Обитатели двух или более жилищ, существовавших в большинстве поселений, обычно были связаны сложной системой семейных связей и возглавлялись старшим из мужчин. Называемые иногда «кланами», эти внутрипоселковые объединения полезнее рассматривать как большие и сложные расширенные семьи того типа, который я… ранее назвал «локальными семьями»…

Счет родства был матрилинейным и сочетался с обычаем добрачной авункулокальности. Преобладавшая кросскузенная брачная система была освящена обычаем, и в определенных условиях допускались как левират, так и сорорат. Брак был обычно моногамным, но у более состоятельных мужчин обычной была полигиния; существовала также и полиандрия. Брачное поселение было матрипатрилокальным.

Традиционную социальную организацию алеутов можно рассматривать как иерархическое объединение различных типов семей. На низшем уровне находилась малая семья, состоявшая из мужа и одной или более жен, нескольких их детей и, возможно, одного-двух племянников. На следующем, более высоком уровне была относительно сложная расширенная семья, состоящая из двух и более тесно связанных малых семей, члены которых занимали одно общее жилище; это было домохозяйство… Таким образом, домохозяйство могло состоять из «мужа и его жены или жен, его старших женатых сыновей и их семей и, возможно, младшего брата и его семьи. Несовершеннолетние сыновья главы хозяйства посылались в поселение их матери, где воспитывались ее старшими братьями. Одновременно глава хозяйства мог иметь племянника, работавшего на него, который мог впоследствии жениться на одной из его дочерей. Старшие сыновья могли закончить отработку за невесту (при кросскузенном браке), иметь уже одного-двух детей и затем привести своих жен в дом отца… Поскольку мужу разрешалось оставаться жить с родственниками жены, младшие сыновья, по-видимому, не всегда возвращались жить в дом отца» (Lantis 1970: 292; Бёрч 1981: 52–53).

Таким образом, перед нами описание матрилинейной социальной матрицы, адаптированной к охотничье-собирательскому образу жизни в умеренных широтах с довольно продуктивной экологией. Действует принцип авункулоката, который позволяет, несмотря на матрилинейность, концентрировать группы родственников-мужчин, что ряд исследователей связывает с необходимостью обороны – нападения в условиях наличия «внутренних войн» (internal warfare). Вполне допустимо (хотя бы в качестве мысленного эксперимента), что такая социальная организация могла развиться из первоначальной матрицы земледельцев типа Чатал-Хююка, передаваясь (в ходе культурной диффузии) через многочисленные ряды поколений и территориально смежных или же перемещающихся в пространстве на значительные расстояния популяций (племен).

Сравнительно-мифологические исследования (например, см. Казанков 2008), указывают на то, что ни один из уголков населенной ойкумены (кроме, может быть, Тасмании, мифология аборигенов которой неизвестна) не оставался вне воздействия паттернов неолитической мифологии. Сходная, но гораздо более слабая культурная диффузия гипотетически реконструируется как процесс воздействия матриц социальной организации, созданных земледельцами или скотоводами, на социальную организацию охотников-собирателей. В этом процессе, однако, резистентность охотничье-собирательских культур оказывается весьма высокой. Но несомненно, что ни для одного из регионов мира, где имелись охотники и собиратели, изучавшиеся этнографически, нельзя исключать воздействие социальных матриц «народов» производящего хозяйства. Видимо, именно в ходе такой культурной диффузии матрилинейными стали атапаски Аляски и ведды Цейлона; матрилокальными – шошоны Большого Бассейна США и юкагиры Северо-Восточной Сибири – примеры можно было бы значительно умножить.

Напомним, что культуры, подвергшиеся раннему влиянию из Мезоамерики, – пуэбло и племена непосредственно к югу от них, большей частью матрилинейны – хопи, пима, папаго (Feinman, Lightfoot, Upham 2000). На матрилинейность указывают и археологические материалы по исходным земледельческим культурам юго-запада США: анасази, хохокам, фремонт и т. д.

Существует впечатляющая база данных, составленная Алисой Шлегель. В ней собраны и представлены в числовой форме сведения о домашней организации шестидесяти шести матрилинейных обществ. Согласно этим данным, лишь в шести обществах жена распоряжается собственностью домохозяйства (has control over domestic group property – Schlegel 1972: 186, 192). Это белу (одно из племен тетумов на острове Тимор, Восточная Индонезия), крики (индейцы юго-востока США), гаро (северо-восточная Индия), хопи (юго-запад США), раде (плато Тайнгуэн, Вьетнам), тимбира (индейцы же, Бразилия). Интересно, что два из этих шести – народы, говорящие на языках австронезийской языковой семьи: белу и раде.

К сожалению, в рамках общего антиэволюционистского подхода, весьма популярного в питтсбургской школе кросскультурных исследований, А. Шлегель не обращает внимания на то, какие из обществ с относительно высоким женским статусом имели матрилокальное брачное поселение. А между тем очевидно, что наивысший статус женщины имеют в обществах, где матрилинейность десцента сочетается с матрилокальностью брачного поселения. Таковыми являются четыре из шести перечисленных выше обществ, где женщины распоряжаются собственностью домохозяйства: белу, гаро, хопи и раде. Я предлагаю использовать для таких обществ специальный термин – матрицентральные общества (сокращенно – М2 общества).

А. Шлегель считает, что наиболее высоким статус женщины является там, где уравновешены социальные роли («власти») брата женщины и ее мужа. Именно этим «равновесием», по ее мнению, высокий статус женщин и обусловлен. Известна детская присказка: «Ветер дует потому, что деревья качаются». Может быть, матрилокальность – это ветер, а «равновесие властей» – деревья, которые качаются от матрилокального ветра? Проверим это предположение. А. Шлегель выставила балл 3, означающий «neither dominant»: «не доминирует ни муж, ни брат жены», следующим обществам: белу, кочити, делавары, хопи, ирокезы, кучины, лесу, маджуро, науру, пауни, таламанка, танаина, тимбира, ведды. Все эти общества, кроме кочити, кучинов и таламанка, имели матрилокальное брачное поселение. Иными словами, матрилокальность была у 11 из 14 перечисленных обществ! Я не большой любитель высчитывать корреляции, но смею предположить, что А. Шлегель допустила ошибку, посчитав матрилокальность зависимым фактором и исключив его из обсуждения главных причин высокого женского статуса. Она, собственно, и не приводит данных по матрилокальности брачного поселения у народов, включенных ею в выборку. Эти данные мне приходится добавлять либо из атласа Мердока, либо из литературы. Прошу понять меня правильно. Книга А. Шлегель, с которой мне приходилось встречаться лично (в Москве на научной конференции), – одно из моих любимых научных произведений. Но нельзя не привлечь внимания к тому, что само по себе сочетание матрилинейности десцента с «уравновешенностью властей» (братьев и мужей женщин) не гарантирует женщинам наивысшего статуса. Кроме того, в выборке Шлегель немало матри-линейных обществ, в которых нет «уравновешенности властей», а доминирует в семье либо брат женщины, либо ее муж. Почему это происходит? Жаль, что автора выборки не интересует связь локальности брачного поселения с этими вариациями. Сделаем анализ сами.

Для доминации брата женщины у Шлегель есть две градации: сильная доминация – балл 5 – и менее сильная доминация – балл 4. Соответственно: балл 1 – сильная доминация мужа (над братом жены), 2 – менее сильная доминация. В списке получивших 4 балла матрилинейных обществ – бороро, раде, крики, гаро, гуре, кхаси, куртатчи, мнонг гар, палау, понапе, сука, тлингиты, тробриандцы, трукцы, цимшиан, яо – все, за исключением гуре, имели матрилокальное брачное поселение.

Пять баллов Шлегель присвоила матрилинейному народу минангкабау, что вполне ожидаемо. Это крупный (более 4 млн) мусульманский народ с очень сильными и хорошо организованными родовыми социальными структурами. Наяры, каста народа малаяли в Южной Индии (штат Керала), также имеют 5 баллов.

Из приведенных Шлегель в общей совокупности данных видно, что матрилинейность сама по себе не обуславливает максимально высокий женский статус, то есть в отношении указанного статуса она является необходимым, но недостаточным условием. Те матрилинейные общества, в которых брачное поселение НЕ матрилокально, проявляют тенденцию к доминированию мужа женщины над ее братом (что вполне ожидаемо). Африка в связи с распространением на этом континенте скотоводства (см. выше) постепенно «лишалась» матрилокального поселения, что приводило к усилению власти мужа в семейном домохозяйстве.

В своих изысканиях Шлегель придает важное значение еще одному параметру: наказывается или нет женщина за супружескую измену. Единица в ее кодировании указывает, что не наказывается. Поклонники домостроя, видимо, удивились бы (если бы они читали научную литературу), обнаружив, что единицу имеет значительное число обществ из выборки Шлегель, это: белу, кочити, диери, хопи, ирокезы, лесу, науру, наяры, понапе, раде, тимбира. Из списка, приведенного тремя абзацами выше, единицу по данному параметру имеют белу, хопи, раде и тимбира. Получается, что среди матрилинейных обществ больше таких, в которых женщину не наказывают за супружескую измену, нежели таких, в которых женщина распоряжается собственностью домохозяйства. Статус же в целом – это комплекс не разрозненных слабосвязанных, а связанных между собой и скоррелированных культурных параметров. Отметим, что наибольшей концентрации эти параметры достигают у индейцев хопи юго-запада США. Они, по-видимому, являются «чемпионами мира» среди традиционных матрилинейных обществ, в которых женщины обладают высоким социальным статусом.

В базе данных А. Шлегель есть еще и такой показатель, как «запреты, связанные с менструациями» (menstrual restrictions). Здесь имеются в виду (в числе прочего) ограничения сексуальных контактов с мужем во время менструальных периодов. Хопи являются единственным обществом из выборки А. Шлегель, в котором никаких ограничений такого рода нет (см. Schlegel 1972: 193).

В этой связи уместно привести выдержку из книги В. Шинкарева, центральной темой которой является концепция души (душ) у тибето-бирманских народов.

Ссылаясь на замечательное исследование Л. А. Абрамяна, В. Шинкарев пишет: «“Сама по себе менструация не является оскверняющей и опасной, таковой она становится лишь в мужской интерпретации”, – пишет Л. А. Абрамян, отмечая, что у некоторых народов (австралийские аборигены, вогео Новой Гвинеи) менструальная кровь и сейчас не всегда считается нечистой. Б. Пилсудский отмечал позитивное магическое значение, какое придавали айны женской набедренной повязке, выделявшейся при родах крови и самой роженице. Он писал, что девичья набедренная повязка, как и другие предметы, близко связанные с женскими органами, употреблялись в качестве талисмана. Ю. Б. Симченко так обобщает воззрения нганасан на женскую кровь: “Попадание крови непосредственно из тела женщины на мужчину во время первого сношения не влекло для него никакой беды. Эта кровь считалась живой. Многие информаторы утверждали, что попадание менструальной крови непосредственно из женщины также не считалось надюма [некоторые из значений этого термина – “поганый”, “грязный”, “оскверненный”, “осквернитель”. – В. Ш.]». «Опасность для окружающих представляла уже “умершая кровь”, кровь, попавшая с какого-нибудь предмета… Согласно шаманистической трактовке, эта мертвая часть тела вызывала смерть всего живого, на что она попадала. Французские баски не считают, что менструация и менструальная кровь являются оскверняющими» (Шинкарев 1997: 81; Абрамян 1983: 88; Пилсудский 1912: 96–98; Симченко 1990: 16–17; Ott 1993: 204). Кроме того, В. Шинкарев перечисляет народы с отсутствием негативного отношения к менструальной крови. Это: тхару (Непал), ади, ниши (дафла) штата Аруначал Прадеш (Индия), мру Читтагонских холмов (Бангла Деш), уже упоминавшиеся гаро и народ из Непала – атхпахария раи (Шинкарев 1997: 82).

Таким образом, мы видим, что сходное (в сравнении с хопи) отношение к менструациям и менструальной крови наблюдается у широкого круга народов. Все они либо матрилинейны, либо в их этногенезе предположительно участвовали группы неолитических земледельцев, либо происходят из (пригималайского) региона, в котором распространение матрилинейности в недавнем прошлом было значительно более широким (см. Чеглова 2007: 49–63).

«В то время как народы с патрилинейным счетом родства придают плоти как вкладу женщины в потомство второстепенное значение, матрилинейные народы, напротив, главную роль отводят именно плоти. Так, у лалунг (штат Ассам) братья и сестры, рожденные одной матерью, вышедшие из одного лона, связаны глубокими и прочными узами: представители этого народа верят, что сиблинги являются людьми той же самой плоти и крови. Гаро считают членов одной родственной группы людьми “одной плоти”, называя их antagni be’en; be’entang (one’s own fesh: ‘собственная плоть, мясо’)». По сообщению Р. Бэрлинга, гаро используют одно и то же слово для обозначения семени и зерна и сравнивают женщину с землей, которая питает зерно. Несмотря на столь точное знание биологии, отмечает исследователь, в социальном плане биологической ролью отца пренебрегают, так как гаро утверждают, что принадлежность к социальной группе передается через материнское молоко. С отцом же, по представлениям этого народа, не связано ни одного сколько-нибудь значимого аспекта тела, души или социальной аффилиации (вхождения в социальную группу) человека (Шинкарев 1997: 77; Burling 1963: 99).

Соседи гаро – кхаси, тоже матрилинейный народ, не попали в выборку Алисы Шлегель, поскольку эта выборка является репрезентативной, – в ней должны быть по возможности пропорционально представлены матрилинейные общества разных типов и из разных регионов. Мы не связаны таким ограничением, поскольку наше исследование не принадлежит к формальному кросскультурному «жанру». Поэтому приведем данные и по кхаси, социальные установления которых весьма близки к таковым у гаро, хотя кхаси говорят на языке аустроазиатской, а не тибето-бирманской языковой семьи.

«Соседи гаро – кхаси (австроазиатская языковая семья) – тоже матрилинейны. Сын сестры и брат матери являются, по мнению кхаси, людьми общего мяса и крови, имеют общую плоть и кровь. Кхаси считают, что ребенок получает жизнь и кровь от матери, а структуру и форму – от отца. По их представлениям, мать дает ребенку кровь, в то время как вклад отца ограничивается гноем. Кхаси полагают, что кровь является той субстанцией, которая остается в теле, но гной не может задерживаться в нем» (Шинкарев 1997: 178; Dube 1986: 32, 51).

Применив эволюционную логику, следует предположить, что исходной матрицей матрилинейных обществ была М2 (матрилинейность десцента в них сочеталась изначально с матрилокальностью брачного поселения), и, кроме того, женщины в этих обществах, по-видимому, выполняли какие-то важные функции в культовой деятельности, возможно, были жрицами. Соответственно, у женщин в таких обществах должен был быть весьма высокий статус. Со временем под влиянием различных групп факторов произошла диссолюция первоначальной матрицы. В условиях внутренней войны появилась необходимость концентрации братских групп и возникло правило авункулокального поселения. В Африке в условиях постоянных конфликтов с воинственными скотоводческими народами матрилинейные сообщества постепенно приняли двойную концепцию собственности: скот стал наследоваться патрилинейно, а собственность, связанная с земледелием, продолжала наследоваться матрилинейно. В связи с этой же группой социологических причин – военного давления патрилинейных обществ и общего воздействия их культурных традиций возник двойной десцент, при котором властная концентрация становилась функцией патрилинейных объединений, а архаические социальные функции оставались связанными с принципом матрилинейности (таковы все «матрилинейные» группы лингвистической семьи гур из атласа Мердока). Возникало патрилокальное поселение, и матрилинейные группы оказались территориально разбросанными и стали собираться в полном составе только по церемониальным случаям. Все перечисленные изменения – это (я в этом убежден) отклонения в ходе дальнейшей эволюции от первоначального паттерна М2.

Классическим примером общества с социальной матрицей М2 (М2 общества) являются ирокезы. Они подходят по крайней мере по десяти пунктам. Вот эти пункты.

1. Мать (старшая женщина) являлась главой ирокезской семьи, и десцент прослеживался «через нее». Приведу конкретный пример (не из ирокезского общества) того, что имеется в виду при употреблении словосочетания «через нее». У туарегов куль ахаггар племенной вождь (эменокал) пожизненно избирался из наиболее благородного клана кель рела. Мать этого вождя должна была быть высокого происхождения. Не отец, его происхождение – вопрос второстепенный. Мать, ее бабка, прабабка и т. д. должны были быть старшими сестрами в своих сиблинговых группах. Но вернемся к ирокезам.

2. Ирокезы матрилокальны, из чего следует, что многие поколения женских сиблингов живут вместе.

3. Каждая расширенная семья живет в «длинном доме», ее основу, «костяк» составляют родственники, связанные матрилинейно, а совокупность связанных матрилинейно родственников образует матрилинейный клан. Деревня состоит из десятка и более таких кланов и энного количества пришлых людей, в том числе и пришедших по браку.

4. Женщины каждого клана выбирают «матрону», которая представляет интересы клана в деревенских собраниях.

5. Матроны организуют общие сельскохозяйственные работы и следят за порядком в домохозяйствах.

6. Матрона выбирает мужчину, который представляет клан на деревенских собраниях.

7. Совет матрон селения выбирал мужчину (сахема), представлявшего интересы деревни на собраниях племени (каждое племя состояло из жителей нескольких деревень). Матроны имели право «импичмента» в отношении соответствующих сахемов.