Тысячеликая мать. Этюды о матрилинейности и женских образах в мифологии

Раскопки в бывших неолитических поселениях Айн-Газал, Йифтахел (Yiftahel) и Кфар ХаХореш показали, что одомашнивание козы стало здесь прочно установившейся традицией лишь в средней части фазы PPNB (второй фазы докерамического неолита, которая длилась примерно с 9500–9200 по 8000 гг. до наст. вр.). Иными словами, доместикация животных (кроме собаки) сильно отставала от доместикации растений, которая к началу этого периода уже распространилась на большей части Восточного Средиземноморья (включая юго-восточную и южно-центральную Анатолию), а в южно-центральном Леванте утвердилась как прочная традиция еще на поздних стадиях фазы А докерамического неолита (PPNA). (Köhler-Rollefson, Gillespie, and Metzger 1988; Horwitz 1987, 1993; Köhler-Rollefson 1989). Фаза PPNA длилась примерно с 10 500–10 300 по 9500–9300 гг. до наст. вр.

Процесс начальной доместикации растений и животных сопровождался стрессами, дислокациями и прочими последствиями резкой смены образа жизни и увеличения плотности населения и размеров поселений. Такие перемены обычно сопровождаются усложнением социальных структур, связанным с необходимостью распределения ресурсов, организации общественных работ, урегулирования родственных отношений и отношений собственности и т. п. (Flannery 1995; Hayden, Villeneuve 2011; Lazaridis et al 2016). И, несмотря на это, общества раннего неолита Леванта, по данным археологии, оставались эгалитарными, а в некоторых отношениях (например, судя по инвентарю и погребениям) стали даже более эгалитарными, чем крупные общины оседлых охотников-собирателей предшествовавшего натуфийского периода (Kuit 2000b; Yeshurun, Bar-Oz, Nadel 2013). Каким образом нарождавшимся неолитическим сообществам удалось «избежать», казалось бы, неминуемой стратификации?

Археологические свидетельства показывают, что в этих обществах произошла интенсификация церемониальной жизни и усложнение погребальных практик. Практика повторных захоронений и отчленения черепов существовала в южном и центральном Леванте и в доземледельческий натуфийский период, но она была спорадической. С началом неолита в Леванте появились захоронения, где лицевые час ти черепов были покрыты известняковыми масками, появились каменные маски, скульптуры почти в человеческий рост (Goring-Morris 2000: 106; Bar-Yosef and Alon 1988; Cauvin 1972; de Contenson 1992; Kenyon and Holland 1983; Rollefson 1983, 1986, 1990; Rollefson et al. 1992; Simmons et al 1988; 1990). В южно-центральном Леванте систематическая практика отчленения черепов (после первичного захоронения) и их повторного захоронения осуществлялась в период между (примерно) 9300–9200 и 8500 гг. до наст. вр. и продолжалась спорадически до 8000 гг. до наст. вр. (Kuit 2000b: 149).

Параллельно этим инновациям развивались новые черты и в поселениях северного Леванта, а также южно-центральной Анатолии, таких как Чатал-Хююк, Чаёню, Халлан Чеми, Невали Чори, Гёбекли Тепе. В Анатолии новые черты включали культовые помещения, склепы, домашние храмы, ритуальные и погребальные местонахождения с богатой символической иконографией и скульптурой (Balter 2004; Goring-Morris 2000: 106–107; Hauptmann 1993, 1997; Mellaart 1967; Özdögan and Özdögan 1990; Rosenberg and Davis 1992; Schmidt 1995).

Среди специалистов по археологии неолита Леванта преобладает мнение, что практика посмертного (postmortem) отчленения черепов и их отдельного захоронения была связана с некими формами культа предков, возможно с поклонением героическим полумифическим фигурам (Kuit 2000b; Arensburg and Hershkovitz 1989; Bar Yosef and Alon 1988; Cauvin 1972, 1978; Hershkovitz and Gopher 1990; Kenyon 1979; de Vaux 1966).

В качестве примера захоронения отчлененных черепов с гипсовыми масками можно рассмотреть памятник Кфар ХаХореш (Kfar HaHoresh) в Назаретской возвышенности Южной Галилеи. Это не поселение, а место захоронения (местное кладбище), функционировавшее в период PPNB, в котором были найдены, в числе прочего, два таких черепа. Один из черепов был извлечен из (неолитической) ямы со стенами, покрытыми известняковой штукатуркой. В полу, также покрытом штукатуркой, под которым находилась яма, были обнаружены остатки отверстия, в которое был врыт столб, находившийся над черепом (предположительно тотемический) (Goring-Morris 2000: 107–109). У читателей, до сих пор сомневающихся в том, что в ранненеолитическом Леванте был культ предков, прорицательница вельвы могла бы спросить: «Довольно ль вам этого?»

Череп был ассоциирован с интактным (кроме отчлененной головы) скелетом газели. Другой череп, частично покрытый маской (полностью она не сохранилась), был захоронен на инсталляции овальной формы, также, возможно, ассоциированной с полом, покрытым штукатуркой (lime plaster). Разведочный шурф обнаружил под этой поверхностью еще две также покрытые штукатуркой поверхности, содержащие части артикулированного скелета с отчлененной головой. Скелет лежал над ямой с размерами метр в поперечнике и 50 см глубины, содержавшей 200 частично артикулированных остатков костей зубра, принадлежавших по меньшей мере шести взрослым и двум неполовозрелым особям животных этого вида (ibid.: 110). Захоронений мужских отчлененных черепов примерно столько же, сколько женских (ibid.: 124). Статистика захоронений удовлетворяет самым строгим нормам математической обработки. В одном Иерихоне обнаружено 254 скелета, относящихся к периоду PPNA, и 232 скелета, относящихся к средней части периода PPNB (MPPNB). 33 черепа были перезахоронены индивидуально; 52 черепа происходят из двенадцати «каше» (Kuit 2000b: 149).

Типы захоронений периода PPNB южно-центрального Леванта, суммированные Ианом Кейтом, таковы:

1. Первичное захоронение взрослых индивидов, мужчин и женщин, в одиночных могилах.

2. Повторное отчленение черепов и последующее их хранение поодиночке или группами в «складах» («каше»).

3. Погребение младенцев обычно в отдельных могилах без отчленения черепов.

4. Единичные случаи захоронения взрослых индивидов в жилых зданиях или за их пределами без отчленения черепов (ibid: 145).

Можно предположить, что одновременно с возникновением культа предков возник и унилинейный десцент, возводящий родственные структуры, имеющиеся в данный момент времени, от предков – «учредителей» земледелия. Но, поскольку это, скорее всего, были не «учредители», а «учредительницы», то логично предположить, что и счет родства (десцент) должен был вестись по женским линиям. Унилинейный десцент (счет родства) подразумевает: 1) интерес к относительно глубоким генеалогиям и 2) дискриминацию одной из линий родства в пользу другой. Родственники по линии отца считаются «менее важными» или наоборот. (Примеры идеологического обоснования такой интерпретации родства уже были приведены выше.) Если нет обоих условий, мы имеем дело с билатеральным обществом, в котором нет унилинейных десцентных групп. Если отсутствует лишь второе из условий, то возможны два варианта:

1) Двойной десцент, при котором матрилинейные и патрилинейные родственные объединения существуют одновременно, раздельно и выполняют разные функции (как в Западной Африке у народов группы лоби-бирифор, например). Сосуществование матрилинейного и патрилинейного десцента, на основе которого формируются родственные группы с разными социальными функциями, отмечено, к примеру, во многих этнокультурных объединениях австралийских аборигенов (подробнее см. Артемова 2009: 265–340).

2) Амбилинейный десцент, при котором имеются десцентные группы, включающие людей, ведущих свое происхождение от первопредка (основателя группы, мифического или реального) либо по отцовской линии, либо по материнской. Выбор осуществляется для каждого индивида отдельно в зависимости от сложного сочетания обстоятельств текущей жизни. Такая система существовала во многих полинезийских обществах. На основе амбилинейных десцентных групп часто формировались крупные домохозяйства – например, ванау (whānau) у маори Новой Зеландии.

Нужно отметить, что археологические данные, относящиеся к ранненеолитическому (докерамическому) Леванту, не содержат (и скорее всего, не могут содержать) определенных указаний на ту или иную форму десцента у носителей культур той эпохи, равно как и нет прямых археологических свидетельств того, что культ предков у них был культом предков того или иного пола, а также эти данные ничего не говорят нам определенного о гендерной принадлежности отправителей культа.

Однако раскопки среднего и позднего периодов PPNB (MPPNB и LPPNB соответственно) обнаруживают множество небольших глиняных антропоморфных статуэток. В один только сезон 1983/1984 гг. при раскопках поселения Айн Газал (Иордания) их было обнаружено около сорока. Шесть из них были классифицированы Роллефсоном и соавторами как женские, у остальных же сохранились лишь головы и верхние части торсов при отсутствии данных, позволяющих определить пол. Сходные статуэтки были найдены и в других поселениях этого периода (Kuit 2000b: 150).

Антропоморфные статуэтки были найдены и вместе с перезахороненными черепами в «каше» в поселениях Иерихон, Рамад и Айн Газал. В Айн Газале три статуэтки такого типа были «двухголовыми». Обе головы той статуэтки, которая приведена на фотографии на стр. 174 статьи Роллефсона, имеют прически, идентичные прическам знаменитых «богинь с леопардами» Хаджилара и Чатал-Хююка. Одноголовая статуя, 90 см высотой, фотография которой помещена на стр. 173, явно женская. На стр. 169 и 179 помещены фотографии двух статуэток «богинь плодородия». Обе статуэтки «обезглавлены» (Rollefson 2000). Все приведенные фотографии иллюстрируют материалы из поселения Айн Газал периодов MPPNB – PPNC.

Кейт рассматривает два сценария, согласно которым могли осуществляться церемонии перезахоронения черепов в общинах неолитических земледельцев Леванта периода PPNB. В первом варианте они могли быть связаны с ритуальной деятельностью одного домохозяйства. Этот сценарий менее вероятен, и мы не рассматриваем его подробно. Ограничимся тем, что он подразумевает (так считает И. Кейт, и трудно с ним не согласиться) существенную социальную дифференциацию среди домохозяйств, которая должна отразиться в погребальном инвентаре, характере домов и некоторых других «археологически видимых» аспектах материальной культуры.

Во втором случае, если захоронение было делом многих домохозяйств и даже общины в целом, в зависимости от размера неолитического сообщества (а мы видели, что эти размеры могли доходить до нескольких сот человек и более) церемония публичного перезахоронения черепа важного умершего члена общины могла иметь место раз в год, например, и принимала общий публичный характер. Она требовала, разумеется, значительных затрат – трудовых, организационных, экономических (на приготовление пищи и др.).

И. Кейт приходит к такому выводу: археологические материалы свидетельствуют о стандартизации в период MPPNB размеров, формы и внутренней организации жилищ в пределах общины (поселения или группы близлежащих поселений). С другой стороны, данные по захоронениям показывают наличие слабых, но все же заметных отношений напряженности и конкуренции между домохозяйствами в рамках доминирования в общине эгалитарного этоса. Кейт употребляет здесь термин не «домохозяйства» (housholds), а «дома» (Houses) в леви-строссовском смысле (Kuit 2000b: 155-156). Я думаю, что это были матрилиниджи-домохозяйства, как у ирокезов. Материальное выражение упомянутая конкуренция находит в разных пропорциях тех групп населения, останки представителей которых подвергались после смерти тщательно организованному перезахоронению. Например, примерно 70 % взрослого населения в поселениях Айн Газал и Иерихон хоронились повторно с отчленением черепов. Черепа только 20 % взрослого населения хоронились, по подсчетам археологов, в «каше» – и еще меньший процент черепов подвергался «обработке» путем накладывания гипсовых масок, раскраски охрой и т. п. Кроме того, черепа многих индивидов с искусственной деформацией происходят именно из «каше» (ibid.: 156–157).

Итак, в период PPNB произошла стандартизация погребальных практик, увеличение трудового вклада в их организацию и проведение; превращение их в общественные события с публичным участием в этих мероприятиях многих домохозяйств (см. Hogenboom 2016). При этом структура общин и поселений оставалась существенно эгалитарной. Учитывая объемность новых организационных задач, вставших перед общинами в такой ситуации, и то, что косвенные данные свидетельствуют о зарождении в этот период культа предков и десцентных групп (кланов или, скорее, линиджей), совершенно невероятно, что патрилинейный их вариант не привел бы к существенной иерархизации общества, концентрации власти внутри определенных патрилиниджей. Однако этого не произошло. Общества PPNB продолжали оставаться эгалитарными. Какой мощный фактор мог поддерживать эту эгалитарность, противодействуя тенденциям социальной иерархизации, для которых были все предпосылки: возможность узурпирования функций организации общественных работ, распределения связанных с ними ресурсов, ритуальных функций, доступа к редким и ключевым ресурсам, организации мер по снятию скалярного стресса и т. п.?

Единственным социальным фактором, который мог бы сдерживать все эти тенденции и противостоять им, могла быть, на мой взгляд, только матрица М2 (матрилинейность + матрилокальность), препятствующая концентрации мужской власти, авторитета и внутриобщинного неравенства, сопряженного с развитием индивидуального (а точнее, «линиджного») насилия. К счастью (для будущего человечества, имеющего ныне возможность обозревать традиционные формы организации, альтернативные мужскому насилию), «магическая» подоплека земледелия, созданного, как я думаю, женщинами, обеспечивала необходимые предпосылки для развития очередной социально-исторической бифуркации в сторону матрилинейности (матрицы М2). На время матрилинейность возобладала над всеми альтернативными формами социальной организации. Патрилинейности еще не было, а билатеральность охотников-собирателей (ввиду демографического фактора) не могла противостоять матрилинейности неолитических земледельцев. При переходе к земледелию плотность населения в соответствующих зонах увеличивалась в 8–10 раз.

Иными словами, на месте бэнда размером в 25–70 человек «вырастало» сплоченное неолитическое племя численностью примерно в 500 человек. Его победное шествие по планете было неизбежно. Где-то оно осуществлялось в виде культурной диффузии, а где-то (в случае европейских культур линейно-ленточной керамики, например) – в форме демического фронта. (Еще одним примером продвижения демического фронта земледельцев в среде охотников-собирателей является миграция народов банту в Африке южнее Сахары.) Начавшись как неолитическая экспансия, она, впрочем, оказалась впоследствии существенно усиленной после усвоения некоторыми популяциями протобанту навыков обработки железа, что выводит ее (миграцию) за пределы тематики, обсуждаемой в данной книге.

В 1995 г. Дж. М. Фейнман предложил замечательную модель, описывающую наблюдаемые в археологии различия при переходе от сравнительно простых охотничье-собирательских обществ к обществам со значительной культурной сложностью (cultural complexity). Он предложил типологически различать две модели, два способа решения возникающих при увеличении сложности социальных структур проблем: сетевой (network path) и корпоративный (corporate path). Свидетельствами применения первой, сетевой, являются очевидные различия между домохозяйствами (в размерах жилищ, богатстве инвентаря и импортируемых редких материалов и изделий из них и т. п.), наличие специализированных видов ремесла, свидетельства дистанционной торговли (часто редкими и, следовательно, престижными предметами и материалами) и личной сетевой власти отдельных индивидов или групп связанных между собой индивидов. В случае применения обществами корпоративной стратегии все эти отличия смазаны или отсутствуют, зато очевидны минимальные экономические различия между домохозяйствами, отсутствие «демонстрации» богатства, свидетельства интеграции социальных сегментов, важности родственной аффилиации, акцент на коллективные ритуалы, возможное наличие общих храмовых сооружений (Feinman 1995).

Разумеется, эти модели являются в известной степени абстракциями; в реальных археологических культурах могут встречаться свидетельства комбинированного использования обеих моделей. Но самое (для меня) замечательное то, что пока никто из археологов не заметил, что большинство этнографических моделей, иллюстрирующих сетевую стратегию, относятся к матрилинейно-матрилокальным обществам (например, соответствующим группам индейцев пуэбло Юго-Запада США). Социальная бифуркация: матрилинейность versus патрилинейность – не иллюзия и не надуманная неуемным воображением антрополога конструкция; альтернативный «выбор» конкретными обществами одного из этих путей неоднократно случался в истории и определял массу зависимых социальных параметров. Следовательно, конкретные случаи этой бифуркации просто «обязаны» оставлять археологические следы. Ясно, что классический ранний неолит Леванта дает яркий пример действия корпоративной стратегии на пути к «неравенству», что и было отмечено Брайэном Бердом (Byrd 2000: 91–92). Разумеется, в его статье, как это приличествует солидному археологу, нет никаких упоминаний о матрилинейности или матрилокальности. Но я не археолог, а социальный антрополог.

Этнографические параллели, которые приводят археологи реконструируемому ими поведению неолитических обитателей Леванта, весьма красноречивы. Например, Иан Кейт в статье, посвященной ритуальным практикам периода PPNB и их возможной связи с воспроизведением и упрочением эгалитарного этоса, все свои этнографические параллели черпает из австронезийских культур Юго-Восточной Азии (Crocker 1977; Hertz 1970; Kan 1989; Kuit 1996; Lopatin 1960; Metcalf and Huntington 1991; Weiner 1976). Но именно в этих культурах в наиболее полной форме представлено поклонение Хозяйке Мира (фигуре типа Мулуа Сатене), олицетворяемой Великой Змеей. У ряда австронезийских народов Юго-Восточной Азии (а также у жителей Окинавских островов в южной Японии) до сих пор жрицами, осуществляющими культы плодородия и являющимися хранительницами связанных с этими культами священных (устных) текстов, являются женщины. Посмотрим, на какие работы ссылается Иан Кейт. Это: Downs 1956, Hertz 1960, Hudson 1966, Metcalf and Huntington 1991. Все они посвящены австронезийским народам Юго-Восточной Азии. К этому же кругу относятся ма’аньян (Ма’anyan) Калимантана и тораджа центральной части острова Сулавеси (Kuit 2000b: 144).

Кроме региона Юго-Восточной Азии значительное число матрилинейных обществ было зафиксировано этнографами и историками в Африке и обеих Америках.

Далее я рассмотрю по отдельности некоторые этнографические примеры из разных регионов мира и сопоставлю их с данными истории, археологии и лингвистики. Но прежде необходимо охарактеризовать еще два социально-организационных феномена, которым я придаю большое значение и которые будут фигурировать в последующих разделах.

3. Феномен матрицентричности

Явление, которое весьма вероятно имело место в древности (по сравнению, например, с XIX в. прошлого тысячелетия), – это гораздо более широкое распространение матрицентрических обществ (часто одновременно и матрилинейных, и матрилокальных).

Далеко не все исследователи согласны с тем, что правомерно выделять особый тип социальных структур, с которыми связывают термин «матрицентричность». Термин этот был предложен М. Л. Бертоном и соавторами в 1996 г. (Burton et al. 1996), и ими же выделены признаки соответствующих форм социального структурирования. На мой взгляд, и сам термин, и стоящее за ним содержание не только правомерны, но и совершенно необходимы для понимания социальной жизни дописьменных и бесписьменных, а также раннегосударственных обществ.

Матрицентричность конкретного общества, по определению Бертона и соавторов, – это наличие в нем совокупных черт социальной структуры, корреляционно связанных с матрилинейностью, даже если сама матрилинейность в этом обществе (например, у кайянов или клемантанов Калимантана) отсутствует. Перечень матрицентрических признаков, предложенный Бертоном и соавторами, выглядит следующим образом:

А. Черты социальной организации, корреляционно связанные с матрилинейностью:

1) наличие дисперсных матрилинейных объединений (сибов);

2) матри/уксорилокальность;

3) сегментированные общины;

4) локализованные матрилинейные группы;

5) независимые (independent) семьи;

6) отсутствие обменных браков;

7) моногамия.

Б. Матрицентрические признаки в терминологии родства:

1) «бифуркативно-сливающий» термин и гавайский (генерационный) термин для ДжРР (в русском языке – тётя, в английском – aunt. – А. К.);

2) терминология кроу для кузенов и кузин;

3) «сливающий» термин для прадедов и прабабок;

4) «бифуркативно-сливающий» термин для ДмРР (дяди).

Перечисленные признаки расположены (в обеих категориях) по степени убывания силы корреляционной зависимости с признаком (переменной) «матрилинейность». Согласно авторам, предложившим изложенную выше систему характеристики социальной организации, «матрицентрические общества имеют тенденцию организовывать родственные группы вокруг женщин (это выражение надо понимать социально-антропологически, а не буквально. – А. К.) посредством матрилокального/уксорилокального брака или принадлежности к матрилинейным родственным группам» (Burton et al. 1996: 93).

Патрицентричность – это совокупность таких параметров культуры, которые корреляционно связаны с показателем патрилинейности.

4. Корреляция между частотой военных столкновений и формами десцента

Для изучения любых форм социальной жизни очень важно знать, как часто приходится людям вести военные действия и какой именно характер эти военные действия принимают. При этом некоторые исследователи придают большое значение разграничению между так называемыми «внутренней» и «внешней» военной активностью («internal warfare» и «external warfare»). В первом случае имеются в виду военные столкновения между группами, принадлежащими к одной этнической (этнокультурной, этнолингвистической) или относительно крупной племенной общности, во втором – между группами, принадлежащими к разным относительно крупным общностям. Для простоты мы будем говорить далее о «внутренней войне» и «внешней войне», отдавая себе отчет в условности обоих терминов, так как между социальными антропологами отнюдь нет согласия в том, можно ли считать войной в полном смысле этого слова те вооруженные столкновения и те формы организованного насилия, которые имели место в догосударственных или безгосударственных обществах, в первую очередь – у охотников и собирателей. Оба типа «войны» самым существенным образом сказывались на формах структуризации социальных групп. Однако для моей темы – изучения путей развития матрилинейной родственной организации – особое значение имеет внутренняя война.

В донеолитическое время значительная часть охотников-собирателей жила в сравнительно благоприятных природных условиях, но групповая конкуренция за возможности осваивать наиболее выгодные экологические ниши все же была. Однако мы не можем сказать, велась ли в такого рода экологических зонах внутренняя война, или же вооруженные конфликты возникали преимущественно между разнокультурными социальными группами (сообществами). Этнография «современных» охотников-собирателей дает примеры обоих типов военной активности – и внутренней, и внешней. К первым можно отнести, например, военные действия аборигенов юго-запада и северо-востока Австралии; ко вторым – индейцев смежных районов северо-западных прерий и Большого Бассейна. Все же мы склоняемся к мысли (предварительной гипотезе) о том, что формирование этнических коалиций (и следовательно, этнического самосознания) у охотников-собирателей стало обычным делом уже в условиях их информационного обмена с культурами производящего хозяйства, т. е. в посленеолитическое время. В пользу такого предположения можно привести ряд последовательных аргументов (см. Приложение II).

Известна положительная корреляция[2] между обществами с отсутствием внутренней войны и фактором матрилинейности. Кроме того, замечательный американский ученый, крупный специалист по теории первобытной агрессии, У. Т. Ди Вейл установил корреляционную зависимость между матрилинейностью и фактором недавних миграций. Соблазнительно задаться вопросом: что, если обе эти корреляционные зависимости помогут нам в поисках следов матрилинейности у ранних мотыжных земледельцев?

Нам уже приходилось совместно с А. В. Коротаевым (Korotayev, Kazankov 2000) проводить формальное кросскультурное исследование, установившее положительные корреляции между мотыжным земледелием, матрилинейностью и относительно высокими показателями для социального статуса женщин. В Приложении I можно ознакомиться с использованными нами исследовательскими процедурами, конкретными их результатами и нашими интерпретационными приемами. В дальнейшем изложении обеим корреляционным зависимостям предстоит сослужить свою службу при анализе археологической информации.

5. Региональные экскурсы: данные этнографии, археологии и истории

Африка этнографическая и историческая

Очевидно, что Африка является одним из районов первоначальной экспансии левантийских неолитических земледельцев (а за ними и скотоводов). Можно было бы рассмотреть вначале зону распространения матрилинейности в Африке, географически наименее удаленную от Леванта (это Нубия и прилегающие области). Но я, в целях усиления своей аргументации, поступлю по-другому. Начну с культурологических свидетельств широкого распространения (в прошлом) матрилинейности у народов банту, расселенных к югу от Сахары, и с важной для меня полемики с Дж. П. Мердоком.

Обсуждая эту проблему, Мердок приходит к следующему общему выводу: «Двадцать три племени банту, довольно неожиданно для столь вызывающе патриархального региона, дают совершенно очевидные свидетельства схождения к прототипу матрилинейной структуры, возможно ирокезского типа. Только чева, ила, конго, ламба, мбунду и яо матрилинейны и поныне с полным отсутствием указаний на существование в прошлом структур иных, чем ирокезская или кроу. У гереро, венда… тсвана… бена, ганда, хенга, педи и свази, однако, есть ясные свидетельства в современной социальной структуре, указывающие на происхождение от того же прототипа, а структуры типа омаха у китара и ленге имеют сходные отклонения в матрилинейном направлении» (Murdock 1959: 348).

В обзоре социальных структур Дарфура (запад Республики Судан) Мердок (ibid.: 134–135) не упомянул о хорошо известной матрилинейности народа фур. Зато про нубийцев Мердок пишет «Это явно свидетельствует в пользу того, что все нуба были первоначально матрилинейны и что переход к патрилинейной организации произошел у них относительно недавно под воздействием соседних народов, предоставивших модели иной социальной организации» (idid: 167–168).

Заметим, что Дж. П. Мердок относился крайне негативно к диффузионистским моделям объяснения этнологических фактов и, собственно говоря, цитируемую здесь книгу «Африка, ее народы и их культурная история», так же как и книгу «Социальная структура», посвятил тому, чтобы показать, что типы социальной структуры возникали чересполосно и независимо друг от друга. Он писал: «Британские диффузионисты выводят матрилинейные структуры из единого центра в Древнем Египте на столь слабых основаниях, что эта теория ныне совершенно отвергнута… В том, что они (культурные распространения в форме диффузии. – А. К.) являются нормой в истории, не приходится теперь сомневаться. Но одно из наиболее неожиданных заключений, к которому приводят результаты данного исследования, это то, что черты социальной организации практически не показывают ареального распределения этого типа)… и правда, они редко выходят за пределы одной культурной зоны или малой части племен одной лингвистической семьи» (ibid: 192).

Это заключение (за исключением тезиса о Египте), как мы покажем, было совершенно неверным, и надо сказать, что собственные материалы Мердока по Африке (например, только что представленные выше) его опровергают. Народы становятся матри- или патрилинейными главным образом не потому, что в настоящий момент или в недавнем прошлом этому способствуют какие-либо «факторы», а потому, что их предки имели в прошлом эти типы социальной организации; а матрилинейный социальный тип, возможно, возникал в социальной истории Старого Света (на ее «земледельческом»/ «производящем» отрезке) только один раз. Дальше он только распространялся – из Ближнего Востока в Европу, Африку, Восточную и Юго-Восточную Азию и Океанию. Материалы по сравнительной мифологии и лингвистике подтверждают, как мы постараемся показать, именно такой сценарий.

Задача исследования истории матрилинейности на Гвинейском побережье, или в Северной Африке (в неолите Сахары), или даже в южной Аравии – это обширная и особая тема, но я нисколько не сомневаюсь, что такое исследование (или серии исследований) принесут точно такие же результаты, как и социальный экскурс Мердока в историю банту. Что на это указывает? Характер расположения «современных» ареалов распространения матрилинейных и матрицентричных обществ. Слово «современный» я здесь и в сходных контекстах употребляю в качестве синонима выражению «известный по этнографическим источникам».

Рассмотрим теперь более подробно характер распространения указанных черт социальной организации в северной части Африки (включая Сахару, Эритрею и Эфиопию).

Начнем обзор с востока и будем продвигаться на запад.

В Древнем Египте начиная с династических эпох матрилинейности не было (о ней нет никаких данных). Есть, правда, любопытный факт того, что женский статус сравнительно плавно снижался за весь период существования древнеегипетского государства – от древнего царства через Средний Египет к Египту Птолемеев (А. А. Банщикова, личное сообщение).

Совсем другая картина у ближайших южных соседей Египта – нубийцев (см. выше вывод Дж. П. Мердока). К тому, что реконструируемая социальная матрица нубийцев была матрилинейной, можно добавить факты типично матрилинейного наследования власти в древненубийских государствах (Мероэ и Напата) – от правителя к старшему сыну его старшей сестры – и длинную серию великих правительниц Нубии – кандаке (Кацнельсон 1970: 341; Ancient Nubia: 2). В переводе это слово означает «Великая женщина» (Fluehr-Lobban: 1). В период с 260 г. до н. э. по 320 г. н. э. в Мероэ правили по меньшей мере десять кандаке и не менее шести – в период с 60 г. до н. э. по 80 г. н. э. (Adams 1994: 5, 9). Мероитские правительницы изображались на стелах одетыми в царские регалии, в то время как Хатшепсут, самая знаменитая женщина-фараон Древнего Египта, изображена на стелах как мужчина.

Согласно Страбону, одной из знаменитых цариц Куша была Аманиренас. В 24 г. до н. э. она лично вела в бой своих воинов, которые нанесли поражение трем римским когортам (Египет был тогда под властью Рима и подвергался набегам нубийских отрядов). В этой битве Аманиренас потеряла один глаз, но это только сделало ее еще более воинственной. Ее называли «одноглазая кандаке» (Страбон, География; Nubia: 4). Подвиги Аманиренас перекликаются с похожим поведением легендарной предводительницы туарегов… а также берберской воительницы Аль-Каины (Al-Kahina), «королевы берберов», которая возглавляла оборону родного Магриба от арабов в 693–698 гг. н. э. и сложила жизнь в этой борьбе (Fluehr-Lobban 1998: 1).

Беджа (народ на северо-востоке Судана и на западе Эритреи) тоже были матрилинейны в XV веке н. э. (Берзина, Куббель 1979: 302–303).

Итак, можно сделать вывод, что нубийцы с начала своего этногенеза были матрилинейны. Это преимущественно земледельческий народ. Тот факт, что большая часть современных нубийцев патрилинейна (кенузи, например) нисколько не должен смущать того исследователя, который знаком с длительной и болезненной историей постепенной исламизации нубийцев Египта и Судана, когда оставаться «язычником» значило быть объектом безудержной и безжалостной охоты за рабами. Сейчас те нубийцы, которые остаются матрилинейными, живут в наиболее труднодоступной и наиболее отдаленной от исламских центров Северного Судана южной части Нубийского нагорья. Они, естественно, в наиболее полной мере, по сравнению с остальными нубийскими группами, сохранили традиционную, относительно неисламизированную культуру (Manger 1994). Социальная организация и обычаи нубийцев южной части одноименного нагорья были такими же, как у их соседей, говоривших на кордофанских языках. Для лафофа, которых Л. Мангер называет «одной из матрилинейных нубийских групп», эти обычаи могут быть вкратце описаны нижеследующим образом.

«Женитьба в прошлом не входила в число главных церемониальных событий. Молодые люди улаживали свои любовные дела, и если они хотели жениться, то говорили об этом своим родителям, которые обычно давали согласие. Связь между женихом и семейством невесты устанавливалась посредством института отработки за невесту. Свадьба сама по себе была незначительным событием, хотя она, конечно, сопровождалась празднеством, в котором потребление пива играло важную роль» (Manger 1994: 4). В жизни молодых людей и девушек племени лафофа важную роль играли сообщества сверстников, церемонии ритуального «уединения» (seclusion), которые совершались по достижении ими половой зрелости. Юноши проводили сезон дождей в краалях, ухаживая за скотом (ведущую роль в хозяйстве горных «нубийцев» играло земледелие). По окончании этого периода они возвращались в деревню, где по этому поводу устраивалась особая церемония. Аналог этих обрядов для девушек заключался в заточении их в хранилищах для зерна, что ясно показывало символическую связь между наступлением менструаций и общим принципом фертильности.

В деревнях лафофа существовали особые эксперты в различных областях деятельности, главным из них был специалист по вызыванию дождя – куджур (kujūr). Этот человек держался с особым достоинством, поскольку считалось, что от предков он был наделен способностью вызывать дождь – ключевой фактор успешности земледелия. За его заслуги либо расплачивались пивом, либо обрабатывали его участок земли. Кроме того, были и другие эксперты – лекари, кузнецы, специалисты по земледельческим культурам. В качестве обычной меры расчета за их услуги служило пиво. Вертикальная организация власти вне пределов автономных деревень отсутствовала (ibidem), что делало горных «нубийцев» (язык лафофа, напоминаю, принадлежит к кордофанской семье нигеро-сахарской макросемьи) удобным объектом для набегов арабских работорговцев.

Западные соседи нубийцев Кордофана – фур. В позднем Средневековье у них сложилось государственное объединение – Дарфурский султанат, поэтому они могли защищать себя от набегов работорговцев более эффективно, чем нубийцы (последнее нубийское государство – Донгола, которое, кстати, было христианским, рухнуло под ударами турок-мамлюков в середине XVI века н. э.).

Фур – это древний земледельческий народ; все группы фур матрилинейны.

На восток от Дарфура, в смежных районах Судана и Эфиопии, проживают представители крупного культурного блока удук, социальная организация которых преимущественно матрилинейна.

На запад от Дарфура, уже в Сахаре (нагорье Тибести), проживают теда. Они патрилинейны, хотя женщины занимают в их обществе значительно более высокое положение, чем у арабов баггара. Баггара (или шоа) – это кочевые арабы Восточного и Центрального Судана. Они, в частности, занимают к северу от фур экологическую нишу, подобную занимаемой теда. В нагорье Тибести теда сочетают скотоводство и земледелие, хотя они в большей степени скотоводы (разводят коз и верблюдов), чем земледельцы.

Далее, к западу от теда, бескрайние просторы Центральной Сахары занимают туареги (самоназвание кель тамашек, кель тамахак и т. п., то есть «люди, говорящие на языке тамашек»). В отличие от теда, туареги – специализированные скотоводы. Согласно их традиционным представлениям, «ковыряться в земле» – позорно. Земледелием начали заниматься освобожденные рабы туарегов – бэлла. Бэлла – это сонгайское (правильнее – сонрайское, «р» – «картавое») слово. Северные туареги называют рабов иклан, то есть «люди без матери». По данным XIX – начала XX в. прошлого тысячелетия в большинстве туарегских конфедераций в базовой социальной организации были представлены обе формы унилинейности. Говоря короче, туареги имели двойной десцент. Родственные группы у туарегов ассоциируются с частями человеческого тела (человек, как известно, мерило всех вещей): арури (aruri), «спина», – родственные группы мужчин, связанных патрилинейно, теса (tèsa), «живот», – группы родственников, связанных матрилинейно и, в некоторых племенах, – тегехе, «печень», – люди, ведущие свое происхождение по материнским линиям от женских предков-ортокузенов (tèGehè). Особенностью номенклатуры родства (система терминов, употребляемых для обозначения родственников, она всегда предназначена для индивидуального употребления и описывается в этнографии с позиций условного индивида, называемого эго) является то, что термин, которым обозначается отец эго, часто применяется (метафорически) и к его дяде со стороны матери, и этого родственника – брата матери – «боятся» (Nicolaisen Bernus 1984: 617, 657).

По данным «Этнографического атласа» Дж. П. Мердока, из всех кель тамашек матрилокальны лишь удалан – наиболее южная группа туарегов, живущая в северной части Буркина-Фасо.

Туареги стали формальными мусульманами с XVI в. н. э., но до сих пор они являются очень поверхностными мусульманами, поскольку значительная часть их обычаев прямо противоположна нормам шариата. Только сравнительно недавно в результате усиления исламизации некоторые группы стали переходить к патрилинейности. Про себя они говорят: «Мы не белые и не арабы». В числе их обычаев, противоположных нормам шариата, есть ахал – обычай свободного сексуального общения между представителями разных полов молодежи.

Почему даже у ярко выраженных кочевников в этой части Африки сложилась матрилинейная организация, хотя в целом скотоводство как социальный фактор имеет сильную положительную корреляцию с патрицентрическим комплексом культурных черт?

Вероятно, дело в том, что значительную роль в этногенезе туарегов сыграли земледельческо-скотоводческие общества (гараманты Феццана), предки которых в свою очередь имели тесные культурные связи с матрицентрическим эгейским миром (Поплинский 1978). Кроме того, реконструкция протоберберского языка показывает, что исходная матрица берберских (а туареги – это южные берберы) культур была матрилинейной.

Мавры Мавритании и Мали – это в недавнем прошлом (до XVI в. н. э.) санхаджа, кочевые берберы. Их мир в социально-бытовом отношении являлся продолжением туарегской Сахары на запад (их мужчины, в частности, также закрывали свои лица литамом – синим покрывалом, как и кель тамашек). Кстати, одна из гипотез относительно причин, по которым мужчины туарегов стали закрывать лица, сводится к тому, что это делалось в подражание манерам древних правительниц. Среди ливийских стел имеется изображение правителя, одетого в женские наряды. Подобная традиция до сих пор сохранилась в Японии, где император во время коронации переодевается в женское платье. Согласно синтоистской религии, считается, что все японцы – и в первую очередь император – ведут свое происхождение от солнечной богини Аматерасу.

Итак, что мы находим в Северной Африке?

От Атлантического океана до границ Египта протянулся сплошной пояс либо современной, либо реконструируемой матрилинейности, пояс, который разрывают в двух местах теда и древние египтяне. Теда – это одно исключение, подтверждающее, подобно каренам Бирмы (см. ниже), общее правило статистического характера закономерностей в социальной антропологии. Египтяне же – семиты Африки, им в эпоху складывания государственности «положено» быть патрилинейными.

Южнее Египта гигантская зона матрилинейности охватывает Кордофан и смежные районы Дарфура (к западу от Кордофана) и западной Эфиопии (к востоку от Кордофана). На значительном удалении от этого гигантского центра матрилинейности проживают матрилинейные народы Эритреи: нара и кунама. Многочисленные нубийские группы, народы группы удук, этнические группы фур, кунама и нара – все они говорят на языках нило-сахарской макросемьи. Немногочисленные группы населения, говорящего на кордофанских языках, принадлежащих к нигеро-кордофанской макросемье, островками разбросаны по Кордофанскому нагорью; они имеют такую же социальную организацию, как и окружающие их племена горных нубийцев.

Теперь переходим к Гвинейскому побережью и народам вольтийской (гур) семьи нигеро-кордофанской макросемьи.

В Этнографическом атласе Дж. П. Мердока таблица с перечнем матрилокальных народов Африки выглядит следующим образом. (Мы приводим ее для того, чтобы эти данные стали доступны читателям, не привыкшим работать с базами данных, которые к тому же надо либо покупать, либо доставать из Интернета или у знакомых ученых.) Перечень народов организован по регионам проживания, а внутри регионов – по алфавиту названий народов.

Добавим к перечислению список матрилинейных, но не матрилокальных народов Африки. Это:

Итак, что мы видим?

С народами банту все ясно. Дж. П. Мердок, как уже говорилось, доказал, что исходная матрица их социальной организации была матрилинейной. В наибольшей степени она сохранилась у центральных банту, вследствие того, что они живут преимущественно в районах, зараженных мухой цеце и непригодных для разведения крупного рогатого скота. Еще раз напоминаю выражение Дейвида Аберле, что корова, говоря метафорически, была «главным врагом матрилинейности в Африке» (Aberle 1961: 680). Недавно этот образный тезис был подтвержден с помощью метода формальных кросскультурных исследований (Holden, Mace 2005).

Показательно, что именно центральные банту наиболее стойко сохранили матрилокальный тип поселения, что говорит о том, что и этот показатель характеризовал исходную социальную матрицу банту. Народы, говорящие на языках восточнобантиоидной группы, тоже исходно были матрилинейными, учитывая матрилинейность протобанту, значительное число матрилинейных восточнобантоидных этнических групп Нигерийского плато (дака, гуре, джибу, лонгуда, ндоро) и реконструируемую матрилинейность протоиджо.

Напоминаю читателям, что все языки банту являются слабодифференцированной частью восточнобантоидной группы, отколовшейся от последней примерно пять тысяч лет назад. Это выделение как раз и произошло в связи с овладением протобантуским населением навыками производящего хозяйства. Можно предположить, что они не были одиноки в этом процессе, а разделили его с прочими восточнобантоидными группами, оставшимися в Нигерии.