Ассасины. Средневековый орден тайных убийц

Мать Джалаладдина отправилась в паломническую поездку в год 609/1212—1213 и в Багдаде была встречена с великим уважением и почтением. К несчастью, ее поездка в Мекку совпала с убийством двоюродного брата шарифа. Шариф, который был очень похож на своего кузена, был уверен, что это он сам был намеченной жертвой, а убийцей был ассасин, подосланный к нему халифом. Полный гнева, он приказал напасть и ограбить иракских паломников и взыскал с них большой штраф, большую часть которого выплатила знатная женщина из Аламута. Несмотря на это происшествие, Джалаладдин продолжал оставаться союзником ислама; он подружился с правителем Аррана и Азербайджана, обменивался с ним подарками и различными услугами, и они объединили свои силы в борьбе с общим врагом – правителем Западного Ирана. В этом их поддержал халиф, к которому они вместе обратились.

От халифа пришла помощь и иного рода. «Прожив полтора года в Ираке, Арране и Азербайджане, Джалаладдин возвратился в Аламут. Во время своих путешествий и проживания в этих странах заявление Джелаладдина, что он мусульманин, находило все более широкий положительный отклик, и теперь мусульмане общались с ним более свободно. Он попросил у эмиров Гиляна согласия на брак с ним их дочерей». По вполне понятным причинам эмиры не хотели ни соглашаться, ни отказывать такому грозному просителю и пошли на компромисс, сказав, что их согласие зависит от официального одобрения халифа. Вскоре из Аламута в Багдад был отправлен гонец, и халиф написал письмо, в котором давал разрешение эмирам выдать своих дочерей за Джалаладдина «по законам ислама». Имея на руках такое решение, Джалаладдин взял в жены четырех принцесс из Гиляна; у одной из них была привилегия родить следующего имама.

Религиозные, военные и матримониальные похождения Джалаладдина иллюстрируют поразительную силу его положения. Решением, не менее внезапным и стремительным, чем было решение начать возрождение, он отменил его и вернул власть закона – и ему повиновались в Кухистане и Сирии, равно как и в Рудбаре. В ходе своих кампаний он покинул Аламут, чего не делал ни один из его предшественников, и не возвращался в него полтора года безо всяких происшествий. Вместо того чтобы посылать убийц расправиться с военачальниками и духовными лицами, он посылал войска завоевывать провинции и города, строить мечети и бани в деревнях, что завершило превращение его владений из логовища ассасинов в респектабельное царство, связанное матримониальными узами со своими соседями.

Подобно другим местным князьям Джалаладдин заключал союзы и менял союзников. Сначала он, по-видимому, поддерживал хорезмшаха и даже приказал читать приглашение к молитве в Рудбаре от его имени. Затем перенес свою преданность на халифа и оказывал ему разную помощь, включая устранение путем убийства мятежного эмира, который поступил на службу к хорезмшаху, и шарифа в Мекке. Позднее он быстро признал и стал заискивать перед новой страшной силой, набиравшей мощь на Востоке. «Они [исмаилиты] сказали, что еще до того, как властелин мира Чингисхан выступил в поход из Туркестана и вступил в страны ислама, Джалаладдин тайно посылал к нему гонцов с письмами, в которых выражал ему свою покорность и преданность. Так утверждали еретики, и правда тут неясна, но это очевидно, так как когда армии властелина мира и императора Чингисхана вступили в страны ислама, первым правителем по эту сторону реки Окс, который отправил к нему послов с выражением повиновения и преданности, был Джелаладдин».

В ноябре 1221 года после недолгого 10-летнего правления Джалаладдин Хасан умер. «Болезнью, от которой умер Джалаладдин, была дизентерия, и возникло подозрение, что его отравили его жены с молчаливого согласия его сестры и нескольких родственников. Визирь, который благодаря своей силе воли управлял царством и был учителем его сына Ала ад-Дина, по подозрению в этом преступлении приказал казнить большое количество его родственников, сестру, жен, приближенных и доверенных лиц; некоторые были сожжены».

Восстановление Джелаладдином законов и его сближение с правоверными и халифатом толковались по-разному. Для Джувейни и других персидских историков-суннитов они были выражением истинного перехода из одной религии в другую, желанием забыть грешные верования и обычаи его предшественников и вернуть свой народ на путь истинного ислама, от которого он до сих пор отклонялся. Сам халиф, видимо, был доволен правоверием Хасана и, поддержав его браки с принцессами из Гиляна и оказав почести его матери в паломнической поездке, проявил свою милость к нему, выходившую за рамки простой союзнической необходимости. Даже сомневающиеся в Казвине убедились в искренности Джалаладдина. Йозефа фон Хаммера шесть веков спустя в Вене времен Меттерниха было не так легко убедить, и у него была своя точка зрения на это. «Более чем вероятно, что переход Джалаладдина из веры исмаилитов в ислам, столь громко провозглашаемый за границей, и его публичное отречение от нечестивого учения были не чем иным, как лицемерием и глубоко продуманной политикой с целью восстановить доверие к ордену, который был предан анафеме священнослужителями и объявлен вне закона правителями путем неосмотрительной публикации их учений, и добиться для себя титула правителя вместо титула Великого магистра. Так, иезуиты, когда парламент им угрожал изгнанием, а Ватикан издал буллу о роспуске – когда со всех сторон зазвучали голоса из кабинетов министров и разных стран против принципов их морали и политики, – стали отрицать свое учение о законном восстании и цареубийстве, на которое неосторожно намекали некоторые их казуисты, и открыто осуждать свои принципы, которые они тем не менее тайно соблюдали как истинные правила своего ордена».

Для исмаилитов эти перемены тоже требовали объяснения. В конце концов, они были не просто территориальным княжеством, подчиненным местному правителю, хотя так они, возможно, выглядели в глазах внешнего мира; еще в меньшей степени они были просто шайкой заговорщиков и убийц. Они были верными последователями религии с прошлым, которым можно было гордиться, и грандиозной миссией и, подобно всем истинно верующим, ощущали необходимость сохранить цитадель своего единства невредимой. Это требовало того, чтобы все эти перемены – переход от соблюдения закона к возрождению и от возрождения к демонстрации суннизма, а позднее – вновь измаилизма, ограниченного законом, – получили религиозную оценку и обрели смысл.

Ответ был найден в двух концепциях: в доктрине Taqiyya (сокрытие своей истинной веры перед лицом опасности) и в старой исмаилитской концепции чередования сокрытия и проявления своих взглядов. Они соответствовали периодам внешней законности и внутренней истины, каждый из которых инициировал имам, неся новые заповеди. «Период каждого пророка внешних форм священного закона, – говорится в труде исмаилитов XIII века, – называется периодом сокрытия, а период каждого Qa’im, который владеет внутренними истинами законов пророков, называется qiyama (возрождение)». Новый период сокрытия начался в 1210 году с приходом к власти Джалаладдина Хасана. На этот раз были сокрыты не сами имамы, как в предыдущие подобные периоды, а истинный характер их миссии. Когда внутренняя истина была скрыта, не имело большого значения, какую внешнюю форму примет соблюдение закона.

После смерти Джалаладдина его преемником стал его единственный сын Ала ад-Дин Мухаммед в возрасте девяти лет. На протяжении некоторого времени визирь Джалаладдина эффективно управлял Аламутом и продолжал политику ассимиляции с суннитским миром. Однако начали набирать силу реакционеры. Соблюдение священного закона уже не навязывали во владениях исмаилитов, и даже есть сообщения, что они активно мешали его осуществлению. Джувейни и другие персидские историки приписывают эти перемены новому имаму: «Ала ад-Дин был всего лишь ребенком, не получившим никакого образования, так как согласно их ложной вере, практически не имеет значения, является ли имам ребенком, юношей или стариком, и все, что он делает или говорит. должно быть правильным. Таким образом, какой бы путь ни избрал Ала ад-Дин, ни один смертный не мог выражать свое неодобрение по этому поводу и. они не позволили бы его жестко критиковать, давать ему советы или направлять его в правильную сторону. Управление делами стало зависеть от решений женщин, а основы, заложенные его отцом, были ниспровержены. Те, кто из страха перед его отцом принял шариат и ислам, но в своих подлых сердцах и темных умах все еще придерживались нечестивой веры его деда. не видя уже никого, кто мог бы помешать и удержать их от совершения запрещенных вещей. снова вернулись к своей ереси. и. обрели власть. А остальные, кто принял ислам по убеждению. испугались. и. снова скрыли факт, что они мусульмане.

После того как этот ребенок процарствовал пять или шесть лет. он ударился в меланхолию. Никто не осмеливался ему перечить. все донесения о делах внутри и за пределами его царства. держались от него в тайне. ни один советник не решался шепнуть ему ни единого слова. Кражи, грабежи на дорогах и нападения ежедневно случались в его царстве с его молчаливого согласия и без него. И он думал, что может оправдать такое поведение лживыми словами и раздачей денег. А когда все это закончилось, он лишился всего, что привязывало его к жизни – жен, детей, дома, царства и богатства, и его накрыло безумие».

Несмотря на эти трудности, существовали талантливые лидеры, чтобы руководить делами секты, и правление Ала ад-Дина было периодом и интеллектуальной, и политической активности. Признанным долгом, приносившим славу мусульманскому правителю, было покровительство наукам и образованию, и имамы исмаилитов не отставали в этом отношении. Широко была известна библиотека Аламута, и даже весьма враждебно настроенный Джувейни признает свой интерес к ней. А в этот период она привлекла ряд ученых из других стран. Самым выдающимся среди них был философ, богослов и астроном Насир ад-Дин Туси (1201–1274), который прожил в цитадели несколько лет. На этот раз он сошел за исмаилита и даже написал исмаилитам трактаты, которые и в наши дни являются авторитетными для членов секты. Позднее он провозгласил себя шиитом-двунадесятником, который общался с исмаилитами против своей воли. В каком случае имело место taqiyya – благоразумное сокрытие своей веры, если оно вообще было, остается неясным.

В первые годы правления Ала ад-Дина ситуация в Иране была благоприятной для дальнейшей экспансии исмаилитов. Хорезмскую империю разрушило вторжение монголов, и пока последний хорезмшах султан Джелал ад-Дин тщетно пытался восстановить свое разрушенное царство, исмаилиты успешно расширяли собственное. Приблизительно в это же время они захватили город Дамган рядом с крепостью Гирдкух и, очевидно, пытались захватить город Рей, где приблизительно в 1222 году хорезмийцы массово перебили миссионеров исмаилитов.

В 1227 году султан Джелал ад-Дин навязал исмаилитам перемирие и заставил платить себе дань за город Дамган. Незадолго до этого был убит хорезмийский офицер Оркхан как ответная мера за набеги на поселения исмаилитов в Кухистане. Насави, биограф хорезм-шаха Джелал ад-Дина, ярко рисует эту сцену: «Трое фидаев набросились на Оркхана и убили его за пределами города. Затем вошли в город со своими кинжалами в руках и выкрикивали имя Ала ад-Дина до тех пор, пока не дошли до ворот дворца визиря Шараф аль-Мулька. Они вошли в канцелярию, но не нашли его, так как он в это время был во дворце у султана. Они ранили слугу и выбежали из здания, выкрикивая свой боевой клич и хвастаясь успехом. Простые люди швыряли в них камни с крыш домов, пока не забили их до смерти. Испуская дух, они кричали: „Мы приносим себя в жертву нашему Владыке Ала ад-Дину!“».

Именно в это время Бадр ад-Дин Ахмад, посланник Аламута, находился в пути, чтобы встретиться с султаном. Узнав об этих событиях, он, естественно, встревожился, как его встретят, написал визирю и попросил у него совета, продолжать ли ему путь или повернуть назад. Боясь за свою жизнь, визирь был только рад принять посланника исмаилитов в надежде, что его присутствие «оградит его от ужасной судьбы и смерти, выпавшей на долю Оркхана». Поэтому он посоветовал посланнику присоединиться к нему и пообещал сделать все возможное, чтобы помочь ему в миссии.

Теперь эти двое ехали вместе, и визирь прилагал все усилия, чтобы втереться в доверие к своему внушающему страх гостю. Однако их дружбу омрачил прискорбный инцидент. «Когда они достигли равнины Сераб, то немного выпили, и последствия возлияния начали сказываться на Бадр ад-Дине; он сказал: „Даже в вашей армии у нас есть фидаи; они занимают прочное положение и выглядят как ваши люди – некоторые из них работают на конюшне, а другие на службе у главного герольда султана“. Шараф аль-Мульк настоял, чтобы увидеть их, и дал ему свой платок в качестве охранной грамоты. Тогда Бадр ад-Дин позвал к себе пятерых фидаев, и, когда они пришли, один из них, дерзкий индус, сказал Шараф аль-Мульку: „У меня была возможность убить тебя в такой-то день в таком-то месте, но я не сделал этого, потому что я еще не получил приказ заняться тобой“. Когда Шараф аль-Мульк услышал эти слова, то сбросил плащ, сел перед ним в одной рубашке и сказал: „А что за причина? Чего хочет от меня Ала ад-Дин? За какой грех или какие мои недостатки он жаждет моей крови? Я такой же его раб, как и раб султана, и вот я перед тобой. Делай со мной, что хочешь!“» Весть об этом достигла султана, который пришел в ярость от такого самоунижения Шараф аль-Мулька и тут же приказал ему сжечь пятерых фидаев заживо. Визирь молил помиловать их, но напрасно, и был вынужден исполнить приказ султана. «У входа в его шатер был разожжен огромный костер, и в него бросили пятерых фидаев. Пока они горели, то кричали: „Мы приносим себя в жертву нашему Владыке Ала ад-Дину!“, пока их души не покинули тела, превратившиеся в золу, которую развеяли ветры». В качестве дополнительной меры предосторожности султан велел казнить и главного герольда за его халатность.

Насави своими глазами видел последствия. «Однажды я был с Шараф аль-Мульком в Бардхаа, когда посланник Салах ад-Дин приехал к нему из Аламута и сказал: „Ты сжег пятерых наших фидаев. Если ты ценишь свою безопасность, то должен заплатить за это кровопролитие штраф 10 000 динаров за каждого из них“. Эти слова настолько потрясли и устрашили Шараф аль-Мулька, что он не знал, что ему делать. Он задобрил посланника щедрыми дарами и оказал ему всевозможные почести, а мне приказал написать ему официальное письмо, в котором говорилось о сокращении на 10 000 динаров ежегодной дани в сумме 30 000 динаров, которую они должны сдавать в казну султана. И Шараф аль-Мульк приложил к этому письму свою печать».

Договор между хорезмшахом и исмаилитами не оказался эффективным. Периодические ссоры с султаном Джалал ад-Дином продолжались, в то время как исмаилиты поддерживали дружеские отношения с двумя главными врагами хорезмийцев – халифом на западе и монголами на востоке. В 1228 году исмаилитский дипломат Бадр ад-Дин совершил путешествие через реку Окс ко двору монгольского хана. Шедший на запад караван исмаилитов из семидесяти человек был остановлен и перебит хорезмийцами под вымышленным предлогом, что будто бы с ними едет монгольский посланник в Анатолию. Ссора между исмаилитами и хорезмийцами длилась много лет, оживляясь время от времени вооруженными столкновениями, убийствами или переговорами.

Однажды Насави был послан с посольством в Ала-мут, чтобы потребовать сбалансировать дань, которая причиталась Дамгану. Он описывает свою миссию с удовлетворением: «Ала ад-Дин благоволил ко мне больше, чем ко всем другим посланникам султана, относился с огромным уважением и проявлял щедрость. Он был настолько лоялен ко мне, что оделил меня вдвое большим, чем обычно, количеством подарков и почетных одеяний. Он сказал: „Этот человек достоин почестей. Щедрость к такому человеку никогда не бывает напрасной". Стоимость всего, подаренного мне деньгами и в натуральном выражении, составила около 3000 динаров, включая: два почетных одеяния, каждое из которых состояло из атласного плаща с капюшоном с меховой отделкой и пелериной, один на атласной подкладке, а другой на подкладке из китайского крепа; два пояса стоимостью 200 динаров; 70 отрезов тканей; двух коней с седлами, уздечками и упряжью; тысячу динаров золотом; четырех коней под попонами; караван двугорбых верблюдов и тридцать почетных одежд для моей свиты». Даже сделав скидку на некоторое преувеличение, ясно, что владыка Аламута был хорошо обеспечен в этом мире.

Ссора с хорезмшахом была не единственной проблемой исмаилитов. Ближе к своим владениям они ввязались в драку с правителем Гиляна, отношения с которым никак не улучшила скорая казнь гилянских принцесс после смерти Джалаладдина Хасана. В какой-то момент исмаилиты завладели дополнительной территорией вокруг Тарима в Гиляне. С другой стороны, отношения с их давними врагами в Казвине были сравнительно мирными. Ала ад-Дин Мухаммед, что удивительно, был преданным учеником казвинского шейха и ежегодно отсылал ему в дар 500 золотых динаров, которые шейх тратил на еду и питье. Когда казвинцы упрекнули шейха, что он живет на деньги еретиков, тот ответил: «Имамы считают законным брать у еретиков кровь и деньги; и уж точно вдвойне законно, когда они предлагают их по своей доброй воле». Ала ад-Дин сказал жителям Казвина, что только из-за шейха он пощадил их город. «Если бы шейха не было в городе, я привез бы прах, оставшийся от Казвина, в замок Ала-мут во вьючных корзинах».

Участвуя в войнах, набегах и убийствах, исмаилиты не забывали о своей главной задаче – проповедовать свое учение и обращать в свою веру других людей – и приблизительно в это время добились одного из своих самых важных успехов, внедрив свою веру в Индии. «Старое проповедование» исмаилитов-мусталианцев прочно укоренилось в Индии, особенно на побережье Гуджарата, на протяжении многих поколений; теперь же миссионер из Ирана привез «новое проповедование» исмаилитов-низаритов на полуостров Индостан, который в более поздние времена стал главным центром их секты.

Джувейни и другие персидские историки-сунниты в неприглядных красках рисуют портрет Ала ад-Дина Мухаммеда, который предстает перед нами пьянствующим дегенератом, подверженным приступам меланхолии и безумия. В последние годы своей жизни он вступил в конфликт со своим старшим сыном Рукн адДин Хуршахом, которого еще в его детские годы он назначил своим наследником на посту имама. Позднее он попытался отозвать свое решение и назначить наследником одного из других своих сыновей, но исмаилиты «в соответствии со своими принципами отказались от этого и сказали, что действительно только первое назначение».

Конфликт между отцом и сыном достиг апогея в 1255 году. В этом году «безумие Ала ад-Дина усилилось. и его неудовольствие Рукн ад-Дином возросло. Рукн ад-Дин чувствовал, что его жизнь находится в опасности. поэтому планировал бежать в замки Сирии и завладеть ими или захватить Аламут, Маймун-Диз и некоторые другие замки Рудбара, которые были полны сокровищ и всевозможных припасов. и поднять восстание. Большинство министров и важных сановников в царстве Ала ад-Дина стали опасаться его, и никто не был уверен в завтрашнем дне.

Рукн ад-Дин использовал следующий аргумент в качестве приманки. „Из-за дурного поведения моего отца, – сказал он, – монгольская армия собирается напасть на наше царство, а мой отец ни о чем не беспокоится. Я отделюсь от него и отправлю гонцов к императору всей Земли [монгольскому хану] и вельможам при его дворе, выражу ему свое повиновение и преданность. И с этих пор я не позволю никому в своих владениях совершать дурные поступки и позабочусь, чтобы страна и люди могли продолжать существовать"».

В таком затруднительном положении лидеры исмаилитов договорились поддержать Рукн ад-Дина, даже выступив против людей его отца; их единственной оговоркой было то, что они не поднимут руку на самого Ала ад-Дина. Имам даже в невменяемом состоянии по-прежнему был неприкосновенным, и тронуть его было бы святотатством и предательством.

К счастью для исмаилитов – или для всех, кроме нескольких из них, – им не пришлось делать ужасный выбор. Приблизительно через месяц после этой договоренности Рукн ад-Дин захворал и лежал беспомощный в постели. И когда он был в таком ослабленном состоянии, его отец Ала ад-Дин, находившийся в пьяном бесчувствии, согласно утверждению Джувейни, был убит во сне неизвестными нападавшими. Это случилось 1 декабря 1255 года. Убийство владыки ассаси-нов в его собственной цитадели всколыхнуло буйные подозрения и обвинения. Некоторых слуг убитого имама, которых видели рядом с местом убийства, казнили и даже утверждали, что группа его приближенных вступила в заговор против него, и они вызвали из Казвина в Аламут людей, чтобы совершить убийство. В конечном счете был найден виновный: «По прошествии недели ввиду ясности признаков и указывающих знаков решено… и единогласно принято, что Хасан из Мазендерана, главный фаворит Ала ад-Дина и его неразлучный компаньон и ночью и днем, хранитель всех его тайн, и был тем человеком, который убил его. Также поговаривали, что жена Хасана, которая была любовницей Ала ад-Дина и от которой Хасан не скрыл факт убийства, рассказала эту тайну Рукн ад-Дину. Как бы то ни было, через неделю Хасан был казнен, его тело сожжено, и несколько его детей – две дочери и сын – тоже были сожжены. А Рукн ад-Дин стал править вместо своего отца».

В последние годы правления Ала ад-Дина Мухаммеда исмаилиты подошли еще ближе к окончательной конфронтации с самым страшным из всех их врагов – монголами. К 1218 году войска Чингисхана, правителя новой империи, возникшей в Восточной Азии, дошли до реки Яксарт (Сырдарья. – Пер.) и стали ближайшими соседями хорезмшаха. Вскоре пограничный инцидент стал предлогом дальнейшего продвижения монголов на запад. В 1219 году Чингисхан повел свои армии через Яксарт в исламские земли. К 1220 году он захватил древние мусульманские города Самарканд и Бухара и достиг реки Окс (Амударья. – Пер.). На следующий год он переправился через Окс, захватил Балх, Мерв и Нишапур и стал владыкой всего Восточного Ирана. Смерть хана в 1227 году принесла лишь короткую передышку. В 1230 году его преемник совершил новое нападение на пошатнувшееся Хорезмское государство. К 1240 году монголы завоевали Западный Иран и совершили вторжение в Грузию, Армению и Северную Месопотамию.

Последнее нападение произошло в середине XIII века. Великий хан, который теперь правил из Пекина, послал новое войско под командованием монгольского принца Хулагу, внука Чингисхана, покорить все мусульманские земли до самого Египта. Через несколько месяцев длинноволосые монгольские всадники обрушились на Иран, преодолевая все препятствия, и в январе 1258 года подошли к Багдаду. После короткой и бесплодной попытки оказать сопротивление последний халиф стал тщетно молить о пощаде. Монгольские воины взяли город штурмом, разграбили и сожгли его, и 20 февраля халиф вместе с теми родственниками, которых они смогли найти, был предан смерти. Род Аббаса, на протяжении пяти веков возглавлявший ислам суннитов, закончил свое правление.

Имамы Аламута, как и другие мусульманские правители того времени, не были единодушны в противостоянии язычникам-монголам, вторгшимся в исламские земли. Халиф аль-Насир, сошедшийся в схватке с хорезмшахом, не был огорчен появлением нового опасного врага на дальней границе Хорезмской империи, а его союзник, имам Джалаладдин Хасан, был одним из первых, кто отправил доброжелательное сообщение хану. Но иногда исмаилиты демонстрировали солидарность со своими соседями-суннитами против этой новой угрозы. Когда Чингисхан завоевывал Восточный Иран, вождь исмаилитов в Кухистане оказал приветливый прием беженцам-суннитам в своих горных крепостях. «Я увидел в нем, – пишет приезжий мусульманин о вожде исмаилитов в Кухистане, – человека безграничных познаний и мудрости, разбирающегося в науках и философии настолько, что на территории Хорасана не было философа и мудреца, подобного ему. Он заботливо относился к бедным странникам и путешественникам; а мусульман, которые прибывали из Хорасана, он имел обыкновение брать под свою опеку и защиту. По этой причине на собраниях у него присутствовали некоторые из самых выдающихся улемов Хорасана. и он относился к ним всем с почетом и уважением и был с ними очень добр. В этой связи они утверждали, что во время тех первых двух-трех лет анархии в Хорасане тысяча почетных одежд и семьсот лошадей с конской сбруей получили из его казны и конюшен улемы и бедные странники». Его способность делать это наводит на мысль, что города исмаилитов были неприкосновенны для нападений, а его щедрость вскоре вызвала жалобу в Аламуте от его подданных, которые попросили – и получили – правителя, менее расточительно распоряжавшегося деньгами исмаилитов в пользу чужаков. Историк Минхадж-и Сирадж Джузджани, находившийся на службе у правителей Систана, три раза посещал города исмаилитов в Кухистане с дипломатическими миссиями, касавшимися открытия заново торговых путей, и с целью совершения покупок «одежды и других необходимых вещей», которые редко можно было достать в Восточном Иране «вследствие вторжения неверных». Ясно, что исмаилиты Кухистана извлекали из своей неприкосновенности большую выгоду.

Какая бы договоренность ни существовала между исмаилитами и монголами, она не продержалась долго. Новые хозяева Азии не могли терпеть независимость опасной и воинственной банды фанатиков – и не было недостатка в благочестивых мусульманах среди их друзей и союзников, чтобы напоминать им об опасности, которую представляют исмаилиты. Говорят, главный кади Казвина предстал перед ханом в кольчуге и объяснил, что ему приходится всегда носить ее под одеждой из-за постоянной опасности быть убитым.

Это предупреждение не пропало даром. Посольство исмаилитов при Великом хурале в Монголии было отослано назад, и монгольский полководец в Иране известил хана, что двумя его самыми ярыми врагами являются халиф и исмаилиты. В Каракоруме были приняты меры предосторожности для охраны хана от нападения лазутчиков исмаилитов. Когда в 1256 году Хулагу выступил в поход в Иран, замки исмаилитов были его первостепенной целью.

Еще до его прибытия монгольские войска в Иране, поощряемые мусульманами, совершили нападения на базы исмаилитов в Рудбаре и Кухистане, но добились лишь ограниченного успеха. Наступление в Кухистане встретило контратаку исмаилитов, а штурм огромной крепости Гирдкух полностью провалился. Исмаилиты в своих замках вполне могли оказывать длительное сопротивление нападениям монголов, но новый имам решил иначе.

Одним из вопросов, по которому Рукн ад-Дин Хур-шах был не согласен со своим отцом, был вопрос о сопротивлении или сотрудничестве с монголами. Оказавшись у власти, Рукн ад-Дин пытался заключить мир со своими соседями-мусульманами; «действуя вопреки намерениям отца, он начал закладывать фундамент дружбы с этими людьми, а также послал гонцов во все свои провинции с приказом их жителям вести себя как мусульмане и обеспечивать безопасность на дорогах». Защитив таким образом свое положение внутри страны, он отправил посланца к Ясаур-нойону, монгольскому военачальнику в Хамадане, с указанием передать ему, что «теперь, когда настала его очередь править, он пойдет по пути повиновения и сотрет пыль неприязни с лица верности».

Ясаур посоветовал Рукн ад-Дину лично приехать к Хулагу и выразить ему свое повиновение, но имам исмаилитов пошел на компромисс и отправил вместо себя своего брата Шаханшаха. Монголы совершили преждевременную попытку войти в Рудбар, но были отброшены исмаилитами, находившимися на укрепленных позициях. Монголы ушли, но уничтожив посевы. Тем временем другое монгольское войско снова вторглось в Кухистан и захватило несколько населенных пунктов исмаилитов.

Теперь от Хулагу пришло сообщение, в котором было выражено его удовлетворение посольством Шаханшаха. Сам Рукн ад-Дин не совершал никаких преступлений; если он разрушит свои замки и лично приедет к нему с выражением покорности, монгольские войска пощадят его владения. Имам выжидал. Он приказал разобрать некоторые свои крепости – но в Аламуте, Маймун-Дизе и Ламасаре были сделаны лишь символические разрушения – и попросил отсрочку на год, чтобы прибыть к хану лично. Одновременно он разослал своим правителям в Гирдкухе и Кухистане повеление «предстать перед царем с целью выражения своей верности и повиновения». Они так и поступили, но замок Гирдкух остался в руках исмаилитов. В своем послании к Рукн ад-Дину Хулагу потребовал, чтобы тот немедленно явился к нему в Дамаванд, и если он не может добраться туда за пять дней, то должен заранее выслать туда своего сына.

Рукн ад-Дин послал своего семилетнего сына. Хулагу, видимо, заподозрил, что ребенок на самом деле не его сын, и отправил его назад под предлогом, что тот слишком мал, и предложил Рукн ад-Дину прислать одного из своих братьев на смену Шаханшаху. Тем временем монголы подходили все ближе к Рудбару, и, когда посольство Рукн ад-Дина прибыло к Хулагу, они обнаружили его всего в трех днях пути от Аламута. Ответом монголам был ультиматум: «Если Рукн ад-Дин уничтожит замок Маймун-Диз и предстанет перед ханом лично, то будет, согласно милостивому обычаю Его Величества, принят радушно и с почестями, но если он не обдумал последствий своих действий, то лишь один Бог знает [что тогда с ним станет]». В это время монгольские войска уже входили в Рудбар и занимали позиции вокруг замков. Хулагу лично руководил осадой Маймун-Диза, в котором находился Рукн ад-Дин.

По-видимому, среди исмаилитов существовало расхождение во мнениях: одни считали разумным сдаться на самых лучших условиях, предложенных ханом Хулагу, другие же предпочитали сражаться до конца. Сам Рукн ад-Дин явно придерживался первого и в своей политике, несомненно, опирался на поддержку своих советников, таких как астроном Насир ад-Дин Туси, который надеялся – и небезосновательно, – что после капитуляции сможет неплохо устроиться у монголов и начать под их эгидой новую карьеру. Именно Туси, как поговаривали, посоветовал имаму сдаться на том основании, что звезды предвещают дурное; и опять же Туси отправился с посольством Рукн ад-Дина из крепости Маймун-Диз в лагерь осаждавших для ведения переговоров об условиях капитуляции. Хулагу согласился принять Рукн ад-Дина, его семью, иждивенцев и богатства. По выражению Джувейни, «он. предложил богатства в знак верности. Они были не настолько великолепны, как о том шла молва, но уж какие были, такие и были вывезены из замка. Большая их часть была распределена ханом среди своих воинов».

Рукн ад-Дин был хорошо принят Хулагу, который даже потакал его прихотям. Проявленный Рукн адДином интерес к двугорбым верблюдам привел к тому, что хан подарил ему 100 двугорбых верблюдиц. Этого подарка было недостаточно; Рукн ад-Дина заинтересовали бои верблюдов, и он не мог ждать, когда верблюдицы расплодятся, поэтому заказал 30 верблюдов-самцов. Еще более поразительной милостью было разрешение жениться на монголке, в которую он влюбился и которой выразил готовность – не только фигурально – отдать свое царство.

Интерес Хулагу к Рукн ад-Дину был очевиден. Исмаилиты все еще владели некоторыми замками и могли принести массу проблем. Имам исмаилитов, побуждавший их сдаться, был ценным дополнением ко двору монгольского хана. Его семья, домочадцы и слуги вместе с его личными вещами и животными были размещены в Казвине (комментариев казвинцев по этому поводу нет), а сам он отправился вместе с Хулагу в другие походы.

Рукн ад-Дин отрабатывал свое содержание. По его указаниям большинство крепостей в Рудбаре, неподалеку от Гирдкуха и в Кухистане сдались, сэкономив тем самым монголам огромные средства и избавив их от переменчивой удачи во время осады и штурма. Называют количество крепостей – около сотни, что, безусловно, преувеличение. В двух крепостях коменданты отказались сдаться, несмотря на повеление своего собственного имама – наверное, они верили, что он действует, согласно taqiyya, по принуждению. Этими двумя крепостями были находящиеся в Рудбаре огромные цитадели Аламут и Ламасар. Монгольские войска обложили обе крепости, и через несколько дней комендант Аламута изменил свое решение. «Гарнизон, бросив взгляд на последствия противостояния и обдумав превратности судьбы, отправил гонца просить пощады и милостивого обращения. Рукн ад-Дин вступился за них, и хан закрыл глаза на их провинности. И в конце месяца Зуль-ка‘да того года [начало декабря 1256 г.] все обитатели этого рассадника беззакония и гнезда сатаны вышли из крепости со всеми своими товарами и имуществом. Через три дня войска взобрались наверх, вошли в замок и захватили все, что эти люди не

смогли унести. Они быстро подожгли различные здания и метлой разрушения пустили их прах по ветру, сровняв с землей». Ламасар продержался еще год и в конце концов в 1258 году сдался монголам. В Гирдкухе исмаилиты, отвергнув повеления Рукн ад-Дина, сумели сохранить контроль над крепостью и окончательно были побеждены лишь в 1270 году.

Капитуляция большинства крепостей сделала Рукн ад-Дина ненужным монголам; сопротивление Ламасара и Гирдкуха показало, что от него мало толку. В Казвин был послан приказ монгольским военачальникам перебить членов семьи имама и их слуг; сам он по его просьбе отправился в долгое путешествие в столицу монголов Каракорум, где хан отказался принять его. «Не было нужды проделывать такой длинный путь, – сказал хан, – так как наши законы хорошо известны. Пусть Рукн ад-Дин возвращается и позаботится, чтобы оставшиеся замки капитулировали и были разрушены; а затем ему можно разрешить прийти к нам с поклоном». Фактически, ему не дали шансов. На Хангайском хребте по дороге в Персию его увели с дороги под предлогом, что ведут на пир, и убили. «Его и его приближенных забили ногами до полусмерти, а затем предали мечу; от него и его рода не осталось и следа, и он вместе со своими родственниками стал лишь небылицей в устах людей и преданием».

Уничтожение исмаилитов в Персии было не таким тотальным, как пишет Джувейни. В глазах членов секты маленький сын Рукн ад-Дина стал после его смерти его преемником на посту имама и положил начало роду имамов, от которых в должное время в XIX веке появились Ага-ханы. Какое-то время исмаилиты активно действовали и в 1275 году даже сумели на короткий срок захватить Аламут. Однако их дело было проиграно, и начиная с этого времени они продолжали существовать только как второстепенная секта в странах, говоривших на персидском языке, и были рассеяны по Восточной Персии, Афганистану и бывшей территории советской Центральной Азии. В Рудбаре они полностью исчезли.

Разрушение Аламута и окончательное попрание власти исмаилитов ярко изображает Джувейни: «В этом рассаднике ереси, в Рудбаре и Аламуте, родине порочных приверженцев Хасан-и Саббаха. не осталось камня на камне. И в этом процветающем обиталище нововведений Художник прошедшей вечности написал пером насилия на портике каждого жилища строчку: „Эти их пустые дома – необитаемые развалины" [Коран, xxvii: 53]. А на рыночной площади царства этих негодяев у муэдзина-Судьбы вырвался крик: „Прочь отсюда злых людей!" [Коран, xxiii: 43] Их несчастные женщины, как и их пустая религия, были полностью уничтожены. А золото этих безумных лицемерных притворщиков, которое казалось беспримесным, оказалось неблагородным свинцом.

Теперь, благодаря чудесной удаче Освещающего Мир Царя, если ассасин все еще прячется где-то в углу, он занимается женским ремеслом; везде, где есть da‘i, есть глашатай смерти; и каждый rafiq стал невольником. Яростные сторонники исмаилизма пали жертвами исламских мечей. Греческие и франкские короли, которые бледнели от страха перед этими проклятыми людьми, платили им дань и не стыдились такого бесчестья, теперь наслаждаются сладким сном. И все обитатели мира, и особенно правоверные, теперь освобождены от их злокозненных махинаций и нечистых верований. Более того, все человечество от высокопоставленных до простых людей, людей благородного и низкого происхождения разделяют эту радость. И по сравнению с этими историями история Рустама, сына Дастана, стала всего лишь древним сказанием».

«Таким образом, мир, засоренный их злом, был очищен. Теперь путники ездят без страха туда-сюда, не испытывая неудобств в связи с необходимостью платить пошлину за проезд, и молятся о дальнейшем процветании счастливого Царя, который искоренил их устои и не оставил от них и следа. И, по правде говоря, это было бальзамом на раны мусульман и лекарством от разброда в Вере. Пусть те, кто придет после этой эпохи, знают о мере зла, которое они содеяли, и смятении, которое они посеяли в сердцах людей. Те, кто заключал с ними договоры, будь они царями в былые времена или современными правителями, жили в страхе и трепете [за свою жизнь], а [те, кто] относился к ним враждебно, днем и ночью были словно заточены в тюрьму страха перед их подлыми приспешниками. Это была переполненная чаша; казалось, будто стих ветер. „Это предостережение для тех, кто размышляет“ [Коран, vi: 116], и пусть Бог сделает то же самое со всеми тиранами!»

Глава 5

Старец Горы

Когда Хасан-и Саббах еще правил в замке Аламут, а слова и оружие его лазутчиков несли его идеи народу и правителям Ирана, несколько его последователей отправились в долгое и опасное путешествие через вражескую территорию на запад. Местом их назначения была Сирия, их целью – нести «новое проповедование» старым исмаилитам в этой стране и расширять фронт войны против державы сельджуков, которая объединила в себе все земли от Малой Азии до границ Египта.

«Новое проповедование» возникло в Иране, и его сторонники добились своего первого большого успеха в землях, где говорили на иранском языке и процветала иранская культура – в Западной и Восточной Персии и Центральной Азии. Для их первой попытки экспансии на запад Сирия была очевидным выбором; в Ираке, расположенном непосредственно к западу от Персии, у них было мало возможностей. Несомненно, в иракских городах были сочувствующие исмаилитам, но ровные речные долины не давали большой свободы действий для стратегии исмаилитов, включавшей проникновение, закрепление на территории и нападение. Но Сирия – другое дело. Между Таврскими горами и Синаем прерывистый пейзаж из гор, долин и пустынь укрывал чрезвычайно разнообразное население, традиционно имевшее независимость. В отличие от соседних обществ Ирака и Египта, проживавших в речных долинах, Сирия редко была политически единой. Это была модель раздробленности – модель сепаратизма по вероисповеданию и региональному признаку, включая периодически возникающие конфликты и изменения. И хотя их общим языком был арабский, сирийцы исповедовали разную веру и были разделены на много сект, включая некоторые с экстремистскими шиитскими верованиями. Первый шиит появился в Сирии в VIII веке; к концу IX века и началу Х скрытые имамы исмаилитов могли рассчитывать на достаточную местную поддержку, чтобы сделать Сирию страной со своей тайной штаб-квартирой и где они могли сделать ставку на власть. Создание халифата Фатимидов в Египте и его расширение в Азию привело Сирию в конце Х века и в XI под непостоянную власть исмаилитов и открыло эту страну для пропаганды исмаилитского учения и обучения исмаилитов.

Помимо явных исмаилитов существовали другие секты, достаточно близкие к исмаилизму по вероучению и мировоззрению, чтобы они стали подающей надежды вербовочной базой для эмиссаров из Аламута. Такими были, например, друзы, живущие на горе Ливан и в прилегающих регионах, представляющие собой диссидентскую исмаилитскую секту, лишь недавно отколовшуюся от основной секты и еще не закостеневшую в своей исключительности (это произойдет позднее).

Другой группой потенциальных последователей были нусайриты – которых также называют алавитами, произошедшими от шиитов-двунадесятников, – находившиеся под сильным влиянием экстремистских идей. Эти проживали в гористой местности к востоку и северо-востоку от Латакии, а также, возможно, в те времена в Тиверии и долине реки Иордан.

Время и место были благоприятными. По сообщениям, первые отряды туркоманов прибыли в Сирию в 1064 году. В 70-х годах XI века в страну вторглись первые тюркские грабители, а затем сельджукские армии, и вскоре вся Сирия, за исключением полосы побережья, удерживаемой Фатимидами, уже была под властью сельджуков. Верховным правителем Сирии был Тутуш – брат Великого султана Малик-шаха.

В 1095 году Тутуш был убит в Персии в ходе борьбы со своим братом за высшую власть в султанате. Сирийский образец региональной раздробленности и сельджукская традиция династических распрей объединились, чтобы расколоть это царство на части. Сирия снова оказалась раздробленной на маленькие государства, которыми теперь правили сельджукские князья и военачальники; самыми значительными среди них были сыновья Тутуша Рыдван и Дукак, которые владели городами-соперниками – Алеппо и Дамаском.

Именно в этот период беспорядков и разгорающегося конфликта в страну вошла новая вооруженная группировка – крестоносцы. Двигаясь с севера через Антиохию, они быстро продвигались на юг вдоль побережья Сирии, где не было силы, которая могла бы дать им отпор, и создали четыре латинских государства с центрами в Эдессе, Антиохии, Триполи и Иерусалиме.

Распространение власти сельджуков на Сирию принесло с собой много проблем, связанных с изменением общественного уклада, и напряженность, уже известную на Востоке. Шок от вторжения латинян и завоевание только добавили несчастий, лишили мужества сирийцев и сделали их более податливыми, чтобы приветствовать носителей послания мессианской надежды, особенно тех, чьи верования на тот момент подготовили их к принятию такого послания. У каирских Фатимидов по-прежнему были последователи в Сирии, которые придерживались «старого проповедования» исмаилизма, но позорная слабость каирской власти и ее неспособность отразить тюркскую и латинскую угрозу, вероятно, заставили многих отдать свою лояльность более активной, воинственной и, как казалось, более успешной силе. Некоторые шииты и большинство суннитов остались верны своим старым убеждениям, но было много таких, кто примкнул к новой силе, которая, по-видимому, была единственной способной бросить реальный вызов агрессорам и правителям страны.

С самого начала агенты Аламута в Сирии пытались использовать те же методы и достичь тех же результатов, что и их сподвижники в Персии. Их целью было захватить или каким-то иным путем завладеть крепостями, чтобы использовать их в качестве опорных баз для насаждения террора. Для этого они попытались пробудить и направить рвение правоверных, особенно в горных районах. В то же время они не гнушались разумного сотрудничества с правителями там, где ограниченный и временный союз казался целесообразным для обеих сторон.

Несмотря на такую помощь и периодические успехи, исмаилиты обнаружили, что выполнить свою задачу в Сирии им гораздо труднее, чем в Персии, наверное, отчасти потому, что они были персами, действовавшими в непривычном окружении. Им понадобилась почти половина века усилий, чтобы достичь своей первой цели и объединить группу цитаделей в Центральной Сирии в горном районе, известном тогда как Джабал-Бахра, а потом – как Джабал-Ансарийя. Их вожди, насколько известно, все были персами, посланными из Аламута и действовавшими по приказу Хасан-и Саббаха и его преемников. Их борьба с целью упрочения своих позиций делится на три главных этапа. На первых двух, закончившихся в 1113 и 1130 годах и оба провалом, они действовали последовательно из Алеппо и Дамаска с молчаливого согласия правителей этих городов и пытались закрепиться и в соседних регионах. В ходе третьего этапа, начавшегося в 1131 году, они, наконец, сумели заполучить и укрепить необходимые им цитадели.

История сирийских исмаилитов, записанная сирийскими историками, является в основном историей совершенных ими убийств. Она начинается 1 мая 1103 года с сенсационного убийства Джанах ад-Даулы, правителя Хомса, в кафедральной мечети города во время пятничной молитвы. Нападавшие были персами, переодетыми в суфиев, и бросились на него по сигналу сопровождавшего их шейха. В свалке были убиты несколько военачальников Джанах ад-Даула, равно как и сами убийцы. Любопытно, что большинство турок из Хомса бежали в Дамаск.

Джанах ад-Даула был врагом Рыдвана, сельджукского правителя Алеппо, и большинство летописцев сходятся в том, что Рыдван был причастен к этому убийству. Некоторые дают подробности. Вождем хашишийя или ассасинов, как их называли в Сирии, был человек по имени аль-Хаким аль-Мунаджим, что означает «врач-астролог». Он со своими друзьями прибыл из Персии и поселился в Алеппо, где Рыдван позволил им проповедовать свою религию и использовать город как базу для дальнейшей деятельности. Алеппо имел явные преимущества для ассасинов. В городе было немалое население шиитов-двунадесятников, и он был удобно расположен неподалеку от мест обитания шиитов-экстремистов, которыми были Джебель эль-Суммак и Джебель-эль-Бахри. Рыдвану, человеку, печально известному своими нестрогими религиозными воззрениями, ассасины дали возможность мобилизовать новшества в свою поддержку и компенсировать свою военную слабость среди своих соперников в Сирии.

«Врач-астролог» пережил Джанах ад-Даулу лишь на две или три недели, а затем на посту вождя ассасинов его преемником стал другой перс, Абу Тахир аль-Сайгх, золотых дел мастер. Абу Тахир сохранил благосклонное отношение к себе Рыдвана и свободу в Алеппо и совершил несколько попыток захватить стратегические точки в горах к югу от города. По-видимому, он мог рассчитывать на местную помощь и, возможно, даже завладел несколькими местностями, правда, на короткое время.

Первое задокументированное нападение состоялось в 1106 году на Афамию. Ее правитель Халаф ибн Мулаиб был шиитом и, вероятно, исмаилитом, но был верен Каиру, а не Аламуту. В 1096 году он захватил Афамию у Рыдвана и продемонстрировал пригодность этого города в качестве базы для успешных и широкомасштабных грабительских набегов. Ассасины решили, что Афамия будет прекрасно удовлетворять их потребности, и Абу Тахир разработал план убийства Халафа и захвата цитадели. Некоторые жители Афамии были местными исмаилитами и благодаря их вождю Абу ль-Фатху, судье из близлежащего Сармина, были осведомлены о заговоре. Шестеро ассасинов прибыли из Алеппо для осуществления задуманного. «Они раздобыли коня франков, мула и всякое снаряжение, щиты и доспехи и вместе со всем этим… прибыли из Алеппо в Афамию и сказали Халафу… „Мы приехали сюда, чтобы поступить к тебе на службу. Мы нашли рыцаря-франка и убили его и привели тебе его коня и мула со снаряжением". Халаф принял их с почестями и разместил в цитадели Афамии в доме, примыкающем к стене цитадели. Они проделали дыру в стене и тайно встретились с жителями Афамии. которые пролезли через эту дыру. И они убили Халафа и захватили цитадель Афамии». Это произошло 3 февраля 1106 года. Вскоре после этого из Алеппо прибыл сам Абу Тахир, чтобы взять управление в свои руки.

Нападение на Афамию, несмотря на многообещающее начало, не увенчалось успехом. Неподалеку оказался правитель Антиохии крестоносец Танкред, который воспользовался случаем, чтобы напасть на Афамию. По-видимому, он был хорошо информирован о положении дел и привез с собой пленника – брата Абу ль-Фатха из Сармина. Сначала он довольствовался тем, что взял дань с ассасинов и оставил их владеть крепостью, но в сентябре того же года вернулся и блокадой заставил город сдаться. Абу ль-Фатх из Сармина был схвачен и умер в пытках; Абу Тахир и его спутники были взяты в плен, затем за них выплатили выкуп, и они возвратились в Алеппо.

Это первое столкновение ассасинов с крестоносцами и срыв их тщательно продуманного плана правителем-крестоносцем, по-видимому, не переключили их внимание от целей мусульман на христиан. Свою главную борьбу они все еще вели против хозяев страны, а не врагов ислама. Их ближайшей целью был захват опорного пункта у любых его владельцев, а более далекой – удар по власти сельджуков в любом месте, где появится шанс.

В 1113 году они добились своего самого большого успеха на тот момент: в Дамаске был убит Мавдуд – сельджукский эмир Мосула, командующий восточной экспедиционной армией, которая пришла в Сирию будто бы для оказания помощи сирийским мусульманам в их борьбе с крестоносцами. Для ассасинов такая экспедиция представляла явную опасность. И они были не одиноки в своих опасениях. В 1111 году, когда Мавдуд со своей армией достиг Алеппо, Рыдван закрыл перед ними ворота города, и ассасины пришли к нему на помощь. Слухи того времени, записанные и христианскими, и мусульманскими источниками, наводят на мысль, что убийство Мавдуда было совершено с поощрения мусульманина-регента Дамаска.

Опасность для ассасинов со стороны сельджуков с востока стала очевидной после смерти их покровителя Рыдвана 10 декабря 1113 года. Деятельность ассасинов в Алеппо делала их все более непопулярными среди городских жителей, и в 1111 году провалившаяся попытка покушения на жизнь богатого перса с Востока, известного своими антиисмаилитскими взглядами, привела к вспышке народного негодования против них. После смерти Рыдвана его сын Алп-Арслан сначала продолжил политику своего отца и даже уступил им замок, расположенный по пути в Багдад. Но вскоре последовала реакция. В письме, посланном Алп-Ар-слану, Великий султан сельджуков Мухаммед предупредил его об угрозе, которую представляли собой исмаилиты, и убеждал его уничтожить их. В городе лидер горожан и командир народного ополчения Ибн Бади проявил инициативу и уговорил правителя принять против них жесткие меры. «Он арестовал Абу Тахира, золотых дел мастера, и приказал убить его, а также даи Исмаила и брата „врача-астролога“ и лидеров этой секты в Алеппо. Он арестовал около двухсот из них, некоторых бросил в тюрьму и конфисковал их имущество. За некоторых заступились, и они были освобождены; других сбросили со стен цитадели, третьих убили. Некоторые бежали и рассеялись по стране».

Несмотря на это поражение и провал плана завладеть какой-нибудь крепостью и сделать ее своей постоянной базой, миссия исмаилитов в Персии не так уж плохо справлялась со своими задачами при Абу Тахире. Ассасины наладили контакты с сочувствующими им людьми на местах, добились лояльности исмаилитов других ответвлений и шиитов-экстремистов из различных местных сирийских сект. Они могли рассчитывать на значительную местную поддержку в Джебель-эль-Суммаке, Джазре и Бану-Улайме, то есть на стратегически важной территории между Шайзаром и Сармином. Они сформировали центры поддержки в других регионах Сирии, особенно вдоль линии коммуникации с Аламутом. Регионы на побережье Евфрата к востоку от Алеппо были известны как центры шиитов-экстремистов и в раннем, и в более позднем периодах, и, хотя нет прямых доказательств в эти годы, можно быть уверенными, что Абу Тахир не упустил никаких возможностей. Поразительно, что весной 1114 года отряд приблизительно из сотни исмаилитов из Афамии, Сармина и других населенных пунктов сумел неожиданным штурмом захватить мусульманскую крепость Шайзар в то время, когда ее правитель и его сторонники были в отъезде – наблюдали за пасхальными празднествами христиан. Нападавшие вслед за этим были немедленно разбиты и уничтожены контратакой.

Даже в Алеппо, несмотря на фиаско 1113 года, ас-сасины сумели сохранить за собой некоторый плацдарм. В 1119 году их враг Ибн Бади был изгнан из города и бежал в Мардин; ассасины поджидали его у переправы через Евфрат и убили там вместе с двумя его сыновьями. На следующий год они потребовали замок у правителя, который, не желая уступать его и боясь отказать, прибег к уловке – поспешно разрушил его, а затем сделал вид, что приказал сделать это еще до того, как они выдвинули свое требование. Офицер, который руководил разрушением замка, был убит через несколько лет. Влиянию исмаилитов в Алеппо пришел конец в 1124 году, когда новый правитель города приказал арестовать местного представителя главного даи и изгнал его последователей; они продали свое имущество и уехали.

Именно местный представитель, а не сам главный даи в это время возглавлял исмаилитов в Алеппо. После казни Абу Тахира его преемник Бахрам перенес основную деятельность секты на юг и вскоре уже играл активную роль в делах Дамаска. Как и его предшественники, Бахрам был персом, племянником аль-Аса-дабади, казненного в Багдаде в 1101 году. Некоторое время «он жил чрезвычайно скрытно, в тайном убежище и постоянно маскировался и перебирался из города в город и из замка в замок так, чтобы никто не мог его узнать». Почти наверняка он приложил руку к убийству правителя Мосула Бурсуки, которое произошло в кафедральной мечети города 26 ноября 1126 года. По крайней мере некоторые из восьми переодетых отшельниками ассасинов, напавших на него и заколовших его кинжалами, были сирийцами. Алеппский историк Камаль ад-Дин ибн аль-Адим рассказывает любопытную историю: «Все те, кто напал на него, были убиты, кроме одного юноши, который прибыл из КаферНасеха в районе Азаз [к северу от Алеппо] и бежал целый и невредимый. У него была престарелая мать, и когда она узнала, что Бурсуки убит и убиты также те, кто на него напал, то, зная, что ее сын был одним из них, она возрадовалась, накрасила глаза черной краской и ликовала. Через несколько дней ее сын вернулся живым и здоровым; и она стала горевать, рвала на себе волосы и зачернила себе лицо».

С этого же 1126 года стали приходить первые вполне определенные сообщения о сотрудничестве ассасинов с турецким правителем Дамаска Тугтигином. В январе, согласно дамасскому летописцу Ибн аль-Каланиси, отряды исмаилитов из Хомса и других мест, «знаменитых своими мужеством и отвагой», присоединились к войскам Тугтигина в нападении на крестоносцев, которое не увенчалось успехом. К концу года Бахрам открыто появился в Дамаске с рекомендательным письмом от Иль-Гази, нового правителя Алеппо. Его хорошо приняли в Дамаске, и, имея официальную защиту, он вскоре занял влиятельный пост. Первое, что он потребовал в соответствии с принятой стратегией секты, был замок. Тугтигин уступил ему крепость Банияс, расположенную на границе с латинским Иерусалимским королевством. Но это было не все. Даже в самом Дамаске ассасинам дали здание, которое называют по-разному: и «дворцом», и «домом миссии», которое служило им «штаб-квартирой». Дамасский летописец возлагает основную вину за эти события на визиря аль-Маздагани, который хотя и не был исмаилитом, но был добровольным соучастником в их планах и закулисным «злым духом» у трона. Согласно этой точке зрения, Тугтигин осуждал ассасинов, но терпел их по тактическим соображениям до тех пор, пока не настало время нанести им решающий удар. Другие историки, признавая роль визиря, возлагают вину непосредственно на правителя и приписывают его действия в высокой степени влиянию Иль-Гази, с которым Бахрам наладил дружеские отношения, все еще находясь в Алеппо.

В Баниясе Бахрам перестроил и укрепил замок и приступил к военным и пропагандистским действиям в его окрестностях. «Во всех направлениях, – пишет Ибн аль-Каланиси, – он отправил своих миссионеров, которые увлекли за собой огромное множество невежественных людей в провинциях и глупых крестьян из деревень, всякий сброд и отбросы общества.» Из Ба-нияса Бахрам и его последователи совершили много набегов и могли бы захватить и какие-то другие населенные пункты, но вскоре их постигло несчастье. Вади аль-Тайм в регионе Хасбайя был населен смешанными жителями – друзами, нусайритами и другими еретиками, которые были благоприятной почвой для экспансии ассасинов. Один из вождей этого региона, Барак ибн Джандал, был вероломно схвачен и казнен, а вскоре Бахрам и его вооруженные отряды выступили в поход с целью оккупировать Вади. Там они встретили яростное сопротивление Дахака ибн Джандала, брата погибшего вождя, поклявшегося отомстить за него. В ожесточенном бою ассасины потерпели поражение, а сам Бахрам был убит.

Преемником Бахрама на руководящем посту в Бани-ясе стал другой перс – Исмаил, который продолжил его политику и деятельность. Визирь аль-Маздагани также оказывал поддержку исмаилитам. Но вскоре этому настал конец. За смертью Тугтигина в 1128 году последовала антиисмаилитская реакция, аналогичная той, которая началась после смерти Рыдвана в Алеппо. Здесь тоже инициатива исходила от префекта города Муфарридж ибн аль-Хасан ибн аль-Суфи, рьяного противника сектантов и врага визиря. Поторапливаемый префектом, а также военным правителем Юсуфом ибн Фирузом, сын и наследник Тугтигина Бури готовился нанести удар. В среду 4 сентября 1129 года он его нанес. Визирь по его приказу был убит на дневном приеме при дворе, его голова отрублена и выставлена на всеобщее обозрение. По мере распространения вестей об этом событии городское народное ополчение и толпа напали на ассасинов, которых принялись убивать и грабить. «К утру следующего дня кварталы и улицы города были очищены от батинитов [исмаилитов], и собаки лаяли и грызлись из-за их тел». Число ассасинов, убитых в этой стычке, один летописец оценивает в 6000 человек, другой – 10 000, а третий – 20 000. В Баниясе Исмаил понял, что его позиция непригодна для обороны, сдал крепость франкам и бежал на подвластную им территорию. Он умер в начале 1130 года. Часто повторяемая история о заговоре визиря и ассасинов с целью сдать Дамаск франкам покоится на одном-единственном и не очень надежном источнике, который можно не принимать в расчет как выдумку и злую сплетню.

Бури и его помощники приняли тщательные меры предосторожности для защиты себя от мести ассаси-нов: носили доспехи и ходили в окружении хорошо вооруженной охраны, но это не помогло. Сирийская миссия была, по-видимому, временно дезорганизована, и удар был нанесен из мозгового центра секты – Аламута. 7 мая 1131 года два перса, которые, переодевшись турецкими солдатами, поступили на службу к Бури, убили его. Они названы в списке убитых, хранившемся в Аламуте. Ассасины были сразу разрублены на куски охраной, но Бури умер от ран на следующий год. Несмотря на такой успех, ассасины так и не вернули себе свое положение в Дамаске, да и на самом деле в таком строго правоверном городе они практически и не могли надеяться на это.

В этот период ассасины воевали и с другим врагом, помимо турок. В их глазах халиф-Фатимид, который по-прежнему правил в Каире, был узурпатором; и их священным долгом было изгнать его и установить власть имама из рода Низара. В первой половине XII века в Египте произошел не один бунт низаритов, и все они были подавлены, а правительство в Каире уделяло большое внимание борьбе с низаритской пропагандой среди своих подданных. Халиф аль-Амир издал особый рескрипт в защиту притязаний своего рода на право наследования власти и в опровержение притязаний рода Низара. В любопытном приложении к этому документу рассказывается история, которая, когда посланец Фатимидов прочел ее ассасинам в Дамаске, вызвала волнение и настолько впечатлила одного из них, что он направил ее своему руководителю, а тот добавил опровержение на свободном месте в ее конце. Низариты зачитали это опровержение на встрече со сторонниками Фатимидов в Дамаске. Каирский посланник попросил у халифа помощи в написании ответа на опровержение и получил аргументы, какие могли ему предоставить мусталиты. Эти события можно связать со смертью от руки ассасина в Дамаске в 1120 году человека, который якобы шпионил за ассасинами для правительства Фатимидов.

Ассасины также использовали более сильные и характерные для них аргументы против своих соперников-Фатимидов. В 1121 году аль-Афдал, главнокомандующий вооруженными силами Египта и человек, в первую очередь ответственный за лишение Низара права наследования, был убит тремя ассасинами из Алеппо. В 1130 году сам халиф аль-Амир был заколот в Каире десятью ассасинами. О его ненависти к низаритам было хорошо известно, и рассказывают, что после смерти Бахрама его голова, кисти рук и кольцо были отвезены одним местным жителем Вади аль-Тайм в Каир, где за них он получил награду и почетные одежды.

Мало что известно об отношениях ассасинов с франками в этот период. Рассказы в более поздних мусульманских источниках о сотрудничестве исмаилитов с врагом, вероятно, являются отражением менталитета более позднего времени, когда священная война за ислам заполнила умы большинства мусульман на Ближнем Востоке. В это время самое большее, что можно сказать, это то, что ассасины разделяли общее безразличие мусульман в Сирии к религиозным разногласиям. О жертвах кинжалов фидаев среди франков ничего не известно, однако по крайней мере в двух случаях вооруженные отряды ассасинов вступили в конфликт с армиями крестоносцев. С другой стороны, бежен-цы-ассасины из Алеппо и Банияса искали убежища на землях франков. Сдача Банияса франкским, а не мусульманским правителям, когда его пришлось оставить, была вызвана, по всей вероятности, чисто географическими соображениями.

Следующие двадцать лет связаны с третьей – и успешной! – попыткой ассасинов обзавестись крепостями-базами в Сирии – на этот раз в Джебель-эль-Бахри, что находится к юго-западу от места их первой попытки в Джебель-эль-Суммаке. За их воцарением там последовала безуспешная попытка франков захватить контроль над этим регионом. В 1132–1133 годах мусульманский владыка Кахфа продал ассасинам горную крепость Кадмус, отвоеванную у франков в предыдущем году. Через несколько лет его сын уступил им сам Кахф в ходе борьбы со своим двоюродным братом за право наследования. В 1136–1137 годах гарнизон франков в Харибе был изгнан группой ассасинов, которым удалось вернуть ее себе после того, как их временно вытеснил оттуда правитель Хамы. Масьяф – самая важная из цитаделей ассасинов была захвачена в 1140–1141 годах у правителя, назначенного Бану Мункидхом, который купил этот замок в 1127–1128 годах. Другие замки ассасинов – Хаваби, Русафа, Кулайа и Маника – были, вероятно, обретены ими приблизительно в это же время, хотя мало что известно о дате или способе их получения.

В этот период тихой консолидации ассасины не произвели никакого впечатления на внешний мир, и, как следствие, о них почти ничего не говорится в летописях. Известны очень немногие их имена. Покупателя Кадмуса звали Абуль-Фатх – это был последний главный даи до Синнан ас Абу Мухаммеда. Лидер курдских ассасинов Али ибн Вафа сотрудничал с Раймундом Антиохским в войне с Нур ад-Дином и погиб вместе с ним на поле боя в Инабе в 1149 году. За эти годы есть письменные упоминания лишь о двух убийствах. В 1149 году Дахак ибн Джандал, правитель Вади-аль-Тайм, пострадал от мести ассасинов за успешное сопротивление Бахраму в 1128 году. Спустя год или два они убили Раймунда II, графа Триполи, у ворот этого города – это была их первая жертва из числа франков.

О политике, проводимой ассасинами в эти годы, можно составить лишь самое общее представление. К владыке Мосула Занги и его роду они могли испытывать только враждебные чувства. Правители Мосула всегда были среди самых могущественных турецких принцев. Контролируя линии коммуникаций между Сирией и Персией и имея дружеские отношения с правителями-Сельджукидами на Востоке, они были постоянной угрозой положению ассасинов, которое ухудшалось из-за их периодически повторявшихся попыток проникнуть в Сирию. Мавдуд и Бурсуки уже были убиты. Зангидам уже не раз угрожали. Когда они в 1128 году оккупировали Алеппо, опасность, которую они представляли для исмаилитов, стала более неприкрытой. В 1148 году Нур ад-Дин ибн Занги отменил шиитские формулировки, до той поры используемые при созыве на молитву в Алеппо. Этот шаг, который вызвал сильное, но безрезультатное возмущение среди исмаилитов и других шиитов в городе, дорос до открытого объявления войны еретикам. В тех обстоятельствах нет ничего удивительного, что отряды ассасинов воевали в одном строю с Раймундом Антиохским, единственным в то время лидером в Сирии, который мог оказать эффективное сопротивление Зангидам.

Тем временем к власти пришел величайший из всех лидеров ассасинов в Сирии. Синан ибн Салман ибн Мухаммед, известный как Рашид ад-Дин, был уроженцем Акр-аль-Судана, деревушки неподалеку от Басры по дороге в Васит. Его называют по-разному: и алхимиком, и школьным учителем, а сам он называл себя сыном одного из видных горожан Басры. Современный ему сирийский автор описывает свой визит к Синану и беседу с ним, в ходе которой Синан рассказал ему о начале своего жизненного пути, обучении и обстоятельствах его миссии в Сирии. «Я вырос в Басре, мой отец был одним из представителей знати этого города. Это учение проникло в мое сердце. Затем кое-что произошло между мной и моими братьями, что заставило меня покинуть их, и я ушел из дома без провизии и коня. Я так шел, пока не добрался до Аламута, и вошел в него. Его правителем был Кия Мухаммед, у него было два сына – Хасан и Хусейн. Он устроил меня в школу вместе с ними и обращался со мной точно так же, как с ними, во всем, что казалось помощи, образования и обеспечения одеждой. Я оставался там до тех пор, пока Кия Мухаммед не умер, а после его смерти его преемником стал его сын Хасан. Он приказал мне отправиться в Сирию. Я пустился в путь точно так же, как когда-то ушел из Басры, и редко приближался к городам. Хасан дал мне указания и снабдил письмами. Я вошел в Мосул и остановился в мечети плотников, где провел ночь, а затем пошел дальше, не заходя ни в какие города, пока не добрался до Ракки. У меня было письмо к одному из наших товарищей, проживавшему там. Я доставил его ему, и он дал мне запас провизии и нанял мне коня до Алеппо. Там я встретил другого нашего товарища и передал ему другое письмо, и он тоже нанял мне коня и отправил в Кахф. У меня было указание остаться в этой крепости, и я оставался там до тех пор, пока в горах не умер глава миссии шейх Абу Мухаммед. Его преемником стал Хваджа Али ибн Масуд, не получивший назначение [из Аламута], но с согласия некоторых товарищей. Затем правитель Абу Мансур, племянник шейха Абу Мухаммеда, и правитель Фахда вступили в заговор и послали кого-то заколоть его в тот момент, когда тот выходил из ванны. Руководящая роль осталась среди них совещательной, а убийцы были схвачены и брошены в тюрьму. Затем из Аламута пришла команда казнить убийц и освободить правителя Фахда. Вместе с ней было доставлено письмо с приказом зачитать его братьям вслух». Главные пункты этого повествования подтверждаются другими источниками и развиваются в легендарной биографии Синана, в которой указан период его пребывания в Кахфе – семь лет. Синан, несомненно, был протеже Хасана ала Дхикрихи ль-Салам, и 1162 год, когда он открылся правоверным в Сирии, был годом пришествия к власти Хасана в Аламуте. Рассказ о спорном праве на наследство может быть отражением разногласий между Хасаном и его отцом.

В августе 1164 года Хасан провозгласил в Аламуте возрождение и разослал гонцов, которые понесли весть об этом исмаилитам в другие регионы. Синану выпало вводить новый закон в Сирии. Любопытен контраст между тем, как записаны эти события в Персии и Сирии. В Персии начало возрождения было добросовестно записано исмаилитами и, по-видимому, прошло незамеченным современниками-суннитами. С другой стороны, в Сирии исмаилиты будто забыли о нем, тогда как историки-сунниты с присущими им удовольствием и ужасом повторяют дошедшие до них слухи о конце закона. «Я слышал, – пишет современник, – что он [Синан] позволил им бесчестить своих матерей, сестер и дочерей и освободил их от поста в месяц Рамадан».

В то время как это и подобные ему сообщения, несомненно, преувеличены, ясно, что в Сирии был провозглашен конец закона, и это привело к некоторым эксцессам, которые в конце концов прекратил сам Синан. «В году 572 [1176–1177], – пишет Камаль адДин, – жители Джебель-эль-Суммака стали предаваться беззаконию и разврату и называть себя „чистыми“. Мужчины и женщины собирались на пьянки, и мужчины не воздерживались от обладания своими сестрами или дочерями, женщины надевали мужскую одежду, а кто-то объявил, что Синан – Бог». Правитель Алеппо послал на них свою армию, и они ушли в горы, где построили укрепления. Проведя дознание, Синан снял с себя ответственность, а затем убедил алеппинцев отступить, сам напал и разгромил их. Другие источники рассказывают о похожих группах исступленных людей в эти годы. Вероятно, смутные слухи и сообщения об этих событиях легли впоследствии в основу легенды о райских садах ассасинов.

Когда Синан оказался у власти, его первой задачей было укрепить свои новые владения. Он перестроил крепости Русафа и Хаваби и округлил свою территорию, захватив и заново укрепив замок Улайка. «Для своей секты он построил крепости в Сирии, – пишет арабский летописец. – Некоторые из них были новыми, а некоторые – старыми, которыми он завладел хитростью, укрепил и сделал неприступными. Время щадило его, и цари старались не нападать на его владения из страха перед смертоносными нападениями его приспешников. Он правил в Сирии тридцать с лишним лет. Глава их миссии несколько раз посылал эмиссаров из Аламута убить его, боясь, что он узурпирует верховную власть, но Синан обычно убивал их. Некоторых из них он обманул и отговорил от исполнения полученного ими приказа». Считалось, что Синан один среди сирийских вождей ассасинов сбросил власть Аламута и стал проводить абсолютно независимую политику. В пользу этой точки зрения свидетельствуют отрывки учения, в которых фигурирует его имя и которые сохранились до нашего времени среди сирийских исмаилитов. В них не упоминаются ни Ала-мут, ни его вожди, ни имамы-низариты, зато Синан провозглашается верховным и божественным вождем исмаилитов.

Наша информация о политике ассасинов при власти Синана ограничена рядом некоторых событий, в которых они были замешаны. Это два покушения на жизнь Саладина, за которыми последовало его нападение на Масьяф, не принесшее результатов, убийство и пожар в Алеппо и убийство Конрада Монферратского. Помимо этого есть лишь неопределенные рассказы о письмах с угрозами Нур ад-Дину и упоминание путешественником-евреем из Испании Бенджамином Тудела о состоянии войны в 1167 году между ассасинами и Триполи.

Возвышение Саладина как архитектора мусульманского единства и ортодоксальности и поборника священной войны сделало его сначала главным врагом ассасинов и неизбежно заставило их более благосклонно смотреть на Зангидов в Мосуле и Алеппо, которые тогда были его главными противниками. В письмах к халифу Багдадскому в 1181–1182 годах Саладин обвиняет правителей Мосула, что они заключили союз с еретиками-ассасинами и используют их как посредников в общении с неверными франками. Он пишет, что они обещали ассасинам замки, земли и дом для ведения их пропаганды в Алеппо и подсылали убийц и к нему самому, и к крестоносцам, и подчеркивает свою роль как защитника ислама от тройной угрозы – неверия франков, ереси ассасинов и предательства Зангидов. Исмаилит, автор биографии Синана, находясь под влиянием идей священной войны, возникших позднее, изображает своего героя как сподвижника Саладина в борьбе с крестоносцами.

Оба утверждения могут быть правдивы для разных дат. И хотя рассказ Саладина о коллаборационизме его противников, вероятно, преувеличен, чтобы дискредитировать Зангидов, было вполне естественно, что его враги сначала сосредоточат свои нападения на нем, нежели друг на друге. Любопытная история, рассказанная Вильгельмом Тирским, о предложении ассасинов принять христианство, возможно, даже отражает истинное сближение между Синаном и Иерусалимским царством.

Первое покушение на жизнь Саладина произошло в декабре 1174 года или в январе 1175 года, когда он осаждал Алеппо. Если верить биографам Саладина, Гюмюштигин, правивший городом от имени правителя из рода Зангидов, который на тот момент был малолетним ребенком, послал к Синану гонцов с предложением земель и денег в обмен на убийство Саладина. Назначенные лазутчики проникли в лагерь Саладина в холодный зимний день, но были узнаны эмиром Абу Кубейса, их соседом. Он стал их расспрашивать и был немедленно убит. В последовавшей свалке было убито много народа, но сам Саладин остался цел и невредим. На следующий день Синан решил совершить другую попытку, и 22 мая 1176 года ассасины, переодетые солдатами армии Саладина, накинулись на него с ножами во время осады Азаза. Благодаря доспехам Саладин получил лишь поверхностные раны, а с нападавшими разделались его эмиры; несколько из них погибли в борьбе. Некоторые источники приписывают это второе покушение также наущению Гюмюштигина. После этих событий Саладин принимал продуманные меры предосторожности: спал в специально построенной деревянной башне и не позволял никому, кого он не знал лично, приближаться к себе.

Притом что совершенно невозможно, чтобы при организации этих двух покушений на Саладина Синан действовал сообща с Гюмюштигином, маловероятно, что поощрение со стороны Гюмюштигина было его главным мотивом. Гораздо более вероятно, что Синан, действуя по собственным побуждениям, принял помощь от Гюмюштигина, тем самым получив и материальное, и тактическое преимущества. Аналогичные соображения относятся и к утверждению, содержащемуся в письме, посланном Саладином халифу из Каира в 1174 году, что руководители провалившегося в том году заговора в поддержку Фатимидов в Египте написали Синану послание, в котором делали акцент на их общую веру и побуждали его начать действовать против Саладина. Исмаилиты-низариты в Сирии и Персии не считали себя обязанными хранить верность последним Фатимидам в Каире, так как считали их узурпаторами. Утверждение, что эти Фатимиды искали помощи у сирийских ассасинов, довольно правдоподобно: около полувека тому назад халиф Фатимидов аль-Амир попытался уговорить их принять его главой над собой. Но низариты отказались, и сам аль-Амир пал под их кинжалами. Нет ничего невозможного, что Синан, опять-таки из тактических соображений, возможно, хотел сотрудничать с египетскими заговорщиками, хотя вряд ли он продолжил действовать в их интересах после окончательного провала заговора в Египте. Более вероятную непосредственную причину действий Синана против Саладина можно найти в истории, рассказанной поздним летописцем, а не современными ему авторами. В 1174–1175 годах, как гласит этот рассказ, 10 000 всадников из антишиитского религиозного иракского ордена Нубувийя совершили нападения на города Эль-Баб и Бузаа, где проживали исмаилиты, убили там 13 000 исмаилитов и увезли много имущества и пленников. Воспользовавшись смятением исмаилитов, Саладин послал на них свое войско, которое напало на Сармин, Маарет-Мисрин и Джебель-эль-Суммак, где была перебита большая часть населения. К сожалению, летописец не уточняет, в каком месяце произошли эти события, но если – что кажется вероятным – эта агрессия Саладина имела место в то время, когда его армия шла на север к Алеппо, то тогда она может быть объяснением враждебности по отношению к нему ассасинов. Однако даже без этого объяснения ясно, что появление Саладина как главной военной силы в мусульманской Сирии, стремящейся к объединению мусульман, делало его опасным противником.

В августе 1176 года Саладин продвигался по территориям ассасинов, ища возможности отомстить, и осадил Масьяф. Существуют несколько версий обстоятельств его отступления. Историк и секретарь Саладина Имад ад-Дин, а за ним и большинство арабских источников приписывают его посредничеству дяди Саладина, правителя Хамы, к которому обратились его соседи-ассасины с просьбой о заступничестве. Другой биограф добавляет более убедительную причину: нападение франков на долину Бекаа, вызвавшее острую необходимость присутствия там Саладина. В истории Алеппо, написанной Кемаль ад-Дином, именно Саладин призывает правителя Хамы стать посредником и просит мира, очевидно, под влиянием ужаса, который внушала тактика ассасинов. По версии исмаилитов, Саладин был устрашен сверхъестественными возможностями Синана; правитель Хамы выступил в роли посредника от его имени и попросил Синана позволить ему спокойно отступить; Саладин согласился уйти, а Синан дал ему гарантии безопасности, и эти двое стали лучшими друзьями. История, написанная исмаилитами, явно перегружена выдумками, но, похоже, содержит зерно правды: была достигнута какая-то договоренность. Разумеется, мы уже не слышим ни о каких открытых действиях ассасинов против Саладина после отступления от Масьяфа и видим даже некие намеки на тайное соглашение.

Историки предлагают различные версии, цель которых – объяснить, а возможно, и оправдать терпимость Саладина к ассасинам. Пишут, что однажды султан отправил письмо с угрозами вождю ассасинов и получил такой ответ: «Мы поняли суть письма и прочли его во всех подробностях; мы обратили внимание на содержащиеся в нем угрозы в наш адрес – словесные и деяниями, и – клянемся Богом! – просто удивительно найти муху, жужжащую в слоновьем ухе, и комара, кусающего статую. И другие до тебя говорили такие вещи, и мы уничтожили их – и ничто не смогло им помочь. И что, ты отменишь правду и прибегнешь к неправде? „Те, кто поступает несправедливо, узнают, к какому концу придут“ [Коран, xxvi: 228]. Если и впрямь ты отдал приказ отрезать мне голову и вырвать мои замки из могучих гор, то это ложные надежды и напрасные фантазии, потому что самое главное не могут уничтожить случайности, как болезни не могут уничтожить душу. Но если мы вернемся к внешнему, воспринимаемому органами чувств, и оставим в стороне скрытое, воспринимаемое разумом, то увидим хороший пример Пророка Божьего, который сказал: „Ни один пророк не страдал так, как страдал я“. Ты знаешь, что случилось с его родом, семьей и сторонниками. Но ситуация не изменилась, и дело не проиграно, хвала Богу. Притесняют нас, а не мы притесняем; нас лишают, но не мы лишаем. Когда „явится истина, ложь исчезнет; воистину ложь склонна исчезать“ [Коран, xvii: 23]. Тебе известны внешняя сторона наших дел и особенность наших людей, что они могут совершить за один миг и как они ищут объятий смерти. „Скажи: Пожелай потом смерти, если ты говоришь правду“ [Коран, ii: 88]. Народная пословица гласит: „Ты угрожаешь утке речкой?“ Готовься к несчастью и надевай одежды, чтобы защититься от катастрофы, потому что я уничтожу тебя руками твоего окружения и отомщу в твоем собственном доме, и ты уподобишься тому, кто сам учинил свою погибель; „для Бога это не имеет большого значения“ [Коран, xiv: 23]. Когда ты будешь читать это наше письмо, будь начеку и умерь свои чувства; прочти стихи из Корана: „Явилось Божие решение, не стремись ускорить его; да будет Он славен и возвышен от всего, что связывают с Ним“ (xvi.i) и „Через некоторое время ты узнаешь о нем“ (xxxviii)».

Еще более поразительна история, рассказанная Кемаль ад-Дином и услышанная им от своего брата: «Мой брат (да помилует его Бог) рассказал мне, что Синан послал гонца Саладину (да помилует его Бог) и приказал ему доставить это послание лично в руки. Саладин приказал обыскать гонца, и когда при нем не было найдено ничего опасного, то отпустил всех, оставив лишь нескольких людей, и велел ему отдать послание. Но тот сказал: „Мой господин приказал мне передать сообщение без посторонних11. Тогда Саладин отпустил всех приближенных, за исключением двух мамлюков, и сказал: „Давай свое сообщение“. Тот ответил: „Мне было приказано передать его тебе с глазу на глаз“. Саладин сказал: „Эти двое всегда при мне. Если хочешь, давай свое послание, а если нет, уходи“. Гонец ответил: „Почему ты не отошлешь этих двоих, как отослал всех остальных?11 Саладин заметил: „Я отношусь к ним как к своим сыновьям, они и я – одно целое“. Тогда гонец повернулся к двум мамлюкам и сказал: „Если я приказал бы от имени своего господина убить этого султана, вы сделали бы это?“ Они ответили „да“ и вытащили свои мечи со словами: „Приказывай, что хо-чешь“. Султан Саладин (да помилует его Бог) был поражен, и гонец ушел, захватив с собой двоих мамлюков. После этого Саладин (да помилует его Бог) стал склоняться к тому, чтобы замириться с Синаном и наладить с ним дружеские отношения. На все воля Божия».

Следующей жертвой стал Шихаб ад-Дин ибн аль-Ад-жами, визирь Зангида аль-Малик аль-Салиха в Алеппо и бывший визирь Нур ад-Дина ибн Занги, убитый 31 августа 1177 года. Это убийство, сопровождавшееся безуспешными покушениями на двух приближенных визиря, сирийские историки приписывают козням Гюмюштигина, который подделал подпись аль-Малик аль-Салиха в письме Синану, в котором просил его прислать убийц. Основанием для этой истории служит признание ассасинов, которые утверждали во время допроса, что они лишь выполняли приказ самого альМалик аль-Салиха. Этот трюк якобы раскрылся в ходе последующей переписки между аль-Малик аль-Сали-хом и Синаном, а враги Гюмюштигина ухватились за эту возможность поспособствовать его краху. Что бы ни было правдой в этой истории, смерть визиря и последовавшие разлад и недоверие не могли быть нежелательными для Саладина.

Ссора между Алеппо и Синаном продолжалась. В 1179–1180 годах аль-Малик аль-Салих захватил у ассасинов Эль-Хаджиру. Так как протесты Синана ни к чему не привели, он послал в Алеппо своих агентов, которые подожгли рыночные площади, причинив тем самым огромный ущерб. Ни один из поджигателей не был схвачен – факт, который наводит на мысль, что они все еще могли рассчитывать на помощь местного городского населения.

28 апреля 1192 года они добились своего самого большого успеха – в Тире был убит маркиз Конрад Монферратский, король Иерусалима. Большинство источников сходятся в том, что убийцы переоделись христианскими монахами и втерлись в доверие к епископу и маркизу. Затем, когда подвернулся удобный случай, они закололи его насмерть. Посланец Саладина в Тире в своем донесении сообщил, что, когда двух ассасинов стали допрашивать, они признались, что инициатором этого убийства был король Англии. По свидетельству большинства восточных и некоторых западных источников, практически нет сомнений, что отчасти такое признание было действительно сделано. Явная заинтересованность Ричарда в исчезновении маркиза и подозрительная быстрота, с которой его протеже граф Генрих Шампанский женился на его вдове и стал его преемником на троне Латинского королевства, придали некоторый колорит этой истории, так что можно легко понять, что в то время в нее все поверили. Но говорили ассасины правду или нет, когда делали свое признание, это другой вопрос. Историк Зангидов Ибн аль-Атхир, на неприязнь которого к Саладину следует делать определенную скидку, упоминает о Ричарде в связи с этим убийством просто как о мнении, распространенном тогда среди франков. Сам он называет подстрекателем Саладина, и ему известна даже сумма денег, уплаченная Синану за эту работу. План состоял в том, чтобы убить обоих – и Ричарда, и Конрада, но убийство Ричарда оказалось невозможно осуществить. Исмаилит-биограф приписывает эту инициативу Синану, получившую предварительно одобрение Саладина, который и оказал ему содействие. Но и здесь нужно сделать скидку на явное желание автора представить своего героя как верного приспешника Саладина в священной войне. И он добавляет маловероятную информацию: в награду за сделанное Саладин даровал ассасинам много привилегий, включая право открывать пропагандистские дома в Каире, Дамаске, Хомсе, Хаме, Алеппо и других городах. В этой истории мы, наверное, можем разглядеть преувеличенные воспоминания о каком-то признании заслуг ассасинов Саладином в период после заключения договора в Масьяфе. С другой стороны, Имад ад-Дин рассказывает, что это

убийство было совершено в неподходящий момент для Саладина, так как Конрад хоть и сам являлся одним из командующих крестоносцами, но был врагом более грозного Ричарда и поддерживал связь с Саладином вплоть до своей гибели. Смерть Конрада освободила Ричарда от тревоги и придала ему смелости возобновить военные действия. Четыре месяца спустя он подписал с Саладином перемирие, в которое по просьбе Саладина были включены владения ассасинов.

Убийство Конрада было последним успехом Синана. В 1192–1193 или 1193–1194 годах умер сам грозный Старец Горы, и его преемником стал перс Наср. С появлением нового вождя власть Аламута восстановилась и оставалась непоколебимой до окончания монгольского завоевания. Имена нескольких главных даи в разные времена известны из литературных источников и надписей, сделанных в городах исмаилитов в Сирии. Большинство из них упоминаются особо как посланцы Аламута.

Будучи подданными Аламута, сирийские ассасины также почувствовали на себе новую политику Джелаладдин Хасана III, заключавшуюся в возвращении закона и установлении союза с халифом Багдада. В 1211 году владыка Аламута отправил сообщения в Сирию с повелением своим сирийским приверженцам строить мечети и исполнять ритуальные молитвы, избегать алкогольных напитков, наркотических средств и других запрещенных вещей, соблюдать пост и выполнять все предписания священной войны.

Мало известно, как эта «реформа» повлияла на религиозные верования и практики ассасинов. Однако союз с халифом, по-видимому, оказал влияние на их деятельность. Поразительно, что в Сирии в присутствии врагов ислама не зафиксировано больше ни одного убийства мусульман, а вот несколько христиан погибли. Первым был Раймунд, сын Богемонда IV Антиохского, который был убит в церкви в Тортосе в 1213 году. Жаждавший мести его отец осадил крепость Хаваби. Ассасины, которые тогда были явно в хороших отношениях с преемниками Саладина, обратились за помощью к правителю Алеппо, который отправил к ним на выручку свою армию. Эта экспедиция потерпела неудачу под натиском франков, но после обращения к правителю Дамаска пришло войско, которое вынудило врага снять осаду и отступить.

Тем временем вожди ассасинов нашли способ обратить свою репутацию себе на пользу. Под угрозой убийства они стали вымогать деньги и у мусульманских, и у христианских правителей и, похоже, даже у людей, на время приезжавших в Левант. В 1227 году, согласно одному арабскому источнику, главный даи Маджд ад-Дин принял послов от императора Фридриха II, который приехал в Палестину, чтобы участвовать в крестовом походе; они привезли дары стоимостью почти 80 000 динаров. Под предлогом, что дорога к Аламуту слишком опасна из-за грабителей-хорезмийцев, Маджд ад-Дин оставил эти подарки на хранение в Сирии, а сам дал императору необходимые тому гарантии безопасности. В то же самое время он из предосторожности отправил гонца к правителю Алеппо с целью оповестить его о посольстве императора и обеспечить слаженность действий.