Ассасины. Средневековый орден тайных убийц

В Рее я встретил человека – одного из единоверцев [Rafiq – слово, часто используемое исмаилитами, когда они говорят о себе] по имени Амира Зарраб, который время от времени разъяснял мне учение халифов Египта… как до него это делал Насир Хусрав…

В моей вере в ислам никогда не было никаких сомнений или неуверенности; я верю в живого, бессмертного, всемогущего, всеслышащего и всевидящего Бога, Пророка и имама; в моей вере есть дозволенное и недозволенное, рай и преисподняя, заповеди и запреты. Я полагал, что религия и ее учение – это то, чем владеют люди вообще и шииты в частности, и мне никогда не приходило в голову, что истину следует искать за пределами ислама. Я думал, что догматы исмаилитов – это философия [ругательное слово среди правоверных], а правитель Египта – ее теоретик.

Амира Зарраб был хорошим человеком. Когда он в первый раз беседовал со мной, то сказал: „Исмаилиты говорят то-то и то-то“. Я сказал: „О, друг, не повторяй их слов, так как они изгои, и все, что они говорят, против религии“. Между нами были разногласия и споры, и он доказал ошибочность моих воззрений и разрушил мою веру. Я не признался ему в этом, но на мою душу эти слова возымели огромное влияние. Амира сказал мне: „Когда ты размышляешь, лежа ночью в своей кровати, то знаешь, что все сказанное мной тебе убеждает тебя“».

Позднее Хасан и его наставник разлучились, но молодой ученик продолжал свои поиски и читал книги исмаилитов, в которых нашел то, что убедило его, и другие вещи, которые оставили его неудовлетворенным. Тяжелая, ужасная болезнь завершила его обращение в новую веру. «Я думал: это действительно истинная вера, и из-за своего большого страха не признавал ее. Теперь настал мне назначенный час, и я умру, не познав истину».

Хасан не умер и по выздоровлении нашел себе другого наставника-исмаилита, который завершил его обучение. Затем он сделал следующий шаг: принес клятву верности имаму-Фатимиду, которую принял миссионер, получивший на это разрешение от Абд аль-Малик ибн Атташа, главы исмаилитской da‘wa, или миссии в Западной Персии и Ираке. Вскоре после этого в мае-июне 1072 года глава миссии лично посетил Рей, где познакомился с новообращенным. Он одобрил его, дал ему должность в da‘wa и велел ему ехать в Каир ко двору халифа, иными словами, явиться в штаб-квартиру исмаилитов.

Но Хасан поехал в Египет лишь несколько лет спустя. История, рассказанная некоторыми персидскими авторами и представленная европейским читателям Эдвардом Фитцджеральдом в предисловии к своему переводу рубаи Омара Хайяма, ставит своей целью изложить события, которые привели к его отъезду. Согласно этому рассказу, Хасан-и Саббах, поэт Омар Хайям и визирь Низам аль-Мульк учились у одного учителя. Эти трое заключили договор, что кто из них первым добьется в жизни успеха и богатства, тот поможет остальным двоим. Низам аль-Мульк со временем стал визирем султана, и его школьные товарищи выдвинули свои претензии. Им обоим были предложены посты губернаторов, от которых они оба отказались, хотя и по разным причинам. Омар Хайям хотел избежать ответственности, возлагаемой на него такой должностью, и предпочел пенсию и удовольствия на досуге. Хасан не захотел, чтобы от него отделались, дав ему должность в провинции, так как стремился к высокому положению при дворе. И вскоре стал кандидатом на пост визиря и опасным соперником самого Низама аль-Мулька. Поэтому визирь вступил против него в заговор и сумел ловко опозорить его в глазах султана. Опозоренный и возмущенный, Хасан-и Саббах бежал в Египет, где стал готовить месть.

В этой истории есть нестыковки. Низам аль-Мульк родился самое позднее в 1020 году и был убит в 1092 году. Даты рождения Хасана-и Саббаха и Омара Хайяма неизвестны, но первый умер в 1124 году, а последний – самое раннее в 1123 году. Судя по этим датам, очень маловероятно, что все трое могли быть современниками в учебе, и большинство исследователей отвергли этот красочный рассказ как выдумку. Более заслуживающее доверия объяснение отъезда Хасана дают другие историки. По их версии, он вступил в конфликт с властями Рея, которые обвинили его в укрывательстве египетских шпионов и ведении опасной агитации. Чтобы избежать ареста, он бежал из города и совершил несколько путешествий, которые и привели его в Египет.

Согласно автобиографическому фрагменту, он покинул Рей в 1076 году и отправился в Исфахан. Оттуда поехал на север в Азербайджан, а потом в Майяфарикин, откуда был изгнан по приказу кади за утверждение, что лишь имам имеет исключительное право толковать религию, то есть за отрицание власти суннитского улема. Продолжая свой путь через Месопотамию и Сирию, он добрался до Дамаска, где обнаружил, что наземный путь в Египет невозможен из-за вооруженных беспорядков. Тогда он повернул на запад к побережью, двигаясь на юг из Бейрута, отплыл из Палестины в Египет и 30 августа 1078 года прибыл в Каир. Его встречали высокопоставленные вельможи – придворные Фатимидов.

Хасан-и Саббах пробыл в Египте около трех лет – сначала в Каире, а затем в Александрии. По некоторым сведениям, он вступил в конфликт с главнокомандующим Бадр аль-Джамали из-за его приверженности Низару, был заточен в тюрьму, а затем выслан из страны.

Причина конфликта могла быть более поздним приукрашиванием, так как спор по поводу престолонаследия в то время еще не начался, но столкновение между пылким революционером и военным диктатором было вполне возможно.

Из Египта Хасан-и Саббах был депортирован в Северную Африку, но корабль франков, на котором он путешествовал, разбился; Хасан был спасен и отвезен в Сирию. Через Алеппо и Багдад он 10 июня 1081 года добрался до Исфахана. В течение последующих девяти лет Хасан-и Саббах много ездил по Персии, находясь на службе da‘wa. В автобиографическом фрагменте он пишет о нескольких таких поездках: «Оттуда [то есть из Исфахана] я поехал в Керман и Язд и некоторое время вел там пропаганду». Из Центрального Ирана Хасан возвратился в Исфахан, а затем отправился на юг и провел три месяца в Хузестане, где уже останавливался на обратном пути из Египта.

Он все больше стал сосредоточивать внимание на самых северных регионах Персии – на прикаспийских провинциях Гилян и Мазендеран и особенно на высокогорном регионе, известном как Дайлам. Эти земли, лежащие севернее горной цепи, которая ограничивает огромное Иранское нагорье, заметно отличаются по географической конфигурации от остальной территории страны; они были населены выносливыми, воинственными и независимыми людьми, которых иранцы, жившие на плато, долгое время считали отщепенцами и опасными обитателями. В древние времена правители Ирана так и не смогли подчинить их себе, и даже Сасаниды сочли необходимым построить пограничные крепости как оборонительные сооружения от их набегов. Арабы, завоевавшие Иран, преуспели чуть больше. Говорят, когда арабский полководец аль-Хаджадж собирался напасть на Дайлам, он приказал составить карту этой местности с изображением гор, долин и перевалов, показал ее делегации из Дайлама и призвал их сдаться, прежде чем он вторгнется и опустошит их край. Они посмотрели на карту и сказали: «Тебя правильно информировали о нашей земле и правильно все нарисовали за исключением одного: на карте не нарисованы воины, которые защищают эти перевалы и горы. Ты узнаешь о них, если захочешь проверить». Со временем Дайлам был обращен в ислам, но скорее мирным путем, нежели завоеванием.

Будучи среди последних, принявших ислам, жители Дайлама одними из первых утвердили в нем свою индивидуальность: политическую – благодаря появлению независимых династий и религиозную – в результате принятия неортодоксальной веры. С конца XVIII века, когда члены рода Али бежали от преследований Аб-басидов и нашли прибежище и помощь в этих краях, Дайлам стал центром деятельности шиитов, ревностно охраняя свою независимость от багдадских халифов и других суннитских правителей. На протяжении Х века при Буидах дайламитам удалось установить свое господство над большей частью Персии и Ирака, и какое-то время они были даже стражами самих халифов. Приход турок-сельджуков положил конец власти дайламитов и шиитов в империи и сильно потеснил сам Дайлам.

Именно на эти северные народы, главным образом на шиитов, в среду которых уже сильно проникла исмаилитская пропаганда, Хасан-и Саббах и направил свои основные усилия, так как для воинственных и недовольных обитателей гор Дайлама и Мазендерана его агрессивная вера была очень привлекательной. Избегая городов, он проделал немалый путь через пустыни из Хузестана до Восточного Мазендерана и, в конечном счете, остановился в Дамгане, где прожил несколько лет. Отсюда он посылал da‘is вести пропаганду среди обитателей гор и сам неустанно ездил, чтобы руководить ими и помогать им. Его деятельность вскоре привлекла внимание визиря, который приказал властям Рея схватить его. Это им не удалось. Избегая заезжать в Рей, Хасан-и Саббах отправился горной дорогой в город Казвин, который был самым удобным местом для деятельности в Дайламе.

Во время своих нескончаемых поездок Хасан был занят не только привлечением новых людей к своему делу. Ему также было необходимо найти новый опорный пункт – не тайное место для встреч в городе, над которым постоянно висела опасность обнаружения и провала, а отдаленную неприступную цитадель, из которой он мог безнаказанно руководить войной с империей сельджуков. Его выбор пал на замок Аламут, построенный на узком гребне горы на вершине высокой скалы среди гор Эльбурса и возвышающийся над окруженной горами возделанной долиной длиной около тридцати миль и шириной три мили в самом широком месте. Расположенный на высоте более шести тысяч футов над уровнем моря, этот замок на несколько сотен футов возвышался над скалой, и добраться до него можно было только по узкой, крутой и извилистой тропинке. Подойти к скале можно было через узкое ущелье реки Аламут, протекавшей между перпендикулярно стоящими и иногда нависающими скалами.

Говорят, замок был построен одним из царей Дайлама. Будучи однажды на охоте, он выпустил ручного орла, который приземлился на скалу. Царь увидел стратегическую ценность этого места и построил на ней замок. «И назвал его Алух Амут, что на дайламском языке означает „орел научил“». Другие авторы менее убедительно переводят это название как «орлиное гнездо». Этот замок был перестроен правителем-Алидом в 860 году и во время приезда сюда Хасана находился в руках Алида по имени Михди, который получил его от султана сельджуков.

Захват Аламута был тщательно подготовлен. Из Дамгана Хасан отправил даи для ведения работы в деревнях вокруг Аламута. Затем «из Казвина я снова послал одного даи в замок Аламут… Некоторые жители Аламута благодаря даи были обращены в нашу веру, и они предпринимали попытки обратить в нее и Алида. Он притворился, что уступил их уговорам, но затем умудрился отослать вниз всех новообращенных и приказал запереть ворота, сказав, что замок принадлежит султану. После долгих дискуссий он впустил их назад, и тогда они отказались уходить вниз по его требованию».

Имея своих сторонников в замке, Хасан из Казвина выехал в окрестности Аламута, где некоторое время жил скрытно. Затем, в среду 4 сентября 1090 года, его тайно провели в замок. Некоторое время он оставался в замке, изменив внешность, но со временем о нем узнали. Бывший владелец понял, что случилось, но уже ничего не мог сделать, чтобы все изменить. Хасан позволил ему уехать и, согласно рассказу персидских летописцев, дал ему платежное поручение на три тысячи золотых динаров в уплату за замок.

Хасан-и Саббах теперь стал полновластным хозяином замка Аламут. С момента его появления в замке и до его смерти тридцать пять лет спустя он ни разу не спускался со скалы и лишь два раза покидал дом, в котором жил. В обоих случаях он поднимался на крышу дома. «Все остальное время до самой своей смерти, – пишет Рашид аль-Дин, – он проводил в доме, где жил. Он читал книги, записывал слова da‘wa и управлял делами своих владений; он жил аскетической, скромной и благочестивой жизнью».

Сначала его задача была двоякой: умножать число новообращенных и завладевать другими замками. Из Аламута он посылал миссионеров и своих доверенных лиц в разных направлениях для выполнения обеих задач. Очевидной целью была власть над территориями в непосредственной близости от его цитадели – это была провинция Рудбар («речное русло»), получившая название из-за протекавшей по ней реки Шахруд. В этих отдаленных, но плодородных горных долинах сохранялся старый образ жизни, не подверженный изменениям, происходившим в более южных регионах. В провинции Рудбар не было настоящего города и, соответственно, военных или политических властей, которые могли бы в нем располагаться. Люди жили в деревнях и подчинялись местным землевладельцам, которые жили в замках. Именно у них, а также селян исмаилиты нашли поддержку. «Хасан прикладывал все усилия к тому, – пишет Джувейни, – чтобы захватить населенные земли, прилегавшие к Аламуту и его окрестностям. Где возможно, он получал их благодаря своей пропаганде, а те места, где люди не поддавались на его льстивые речи, он захватывал силой, что сопровождалось массовыми убийствами, насилием, грабежами, кровопролитием и войной. Он захватывал замки, какие только мог; и везде, где находил подходящий утес, строил на нем замок». Крупным успехом был захват штурмом замка Ламасар в 1096 или 1102 году. Нападавших возглавлял Кия Бурзургумид, который потом в течение двадцати лет оставался комендантом Ламасара. Стратегически выгодно расположенный на округлом утесе, возвышающемся над рекой Шахруд, этот замок утвердил власть исмаилитов во всей провинции Рудбар.

Далеко на юго-востоке простираются бесплодные гористые земли Кухистана. Его обитатели жили в разбросанных и изолированных оазисах, окруженных со всех сторон огромной соляной пустыней центрального нагорья. На заре возникновения ислама этот регион был одним из последних прибежищ зороастризма. Когда его население было обращено в ислам, он стал излюбленным местом шиитов и других религиозных инакомыслящих, а позднее – исмаилитов. В 1091–1092 годах Хасан-и Саббах послал в Кухистан миссионера, чтобы расширить поддержку исмаилитов. Его выбор пал на Хусейна Каини – опытного даи, который сыграл некоторую роль в захвате Аламута и сам был родом из Кухистана. Его миссия сразу увенчалась успехом. Население Кухистана стонало под властью сельджуков. Жестокий военачальник сельджуков до крайности обострил ситуацию, потребовав себе сестру чрезвычайно уважаемого местного владыки, который вследствие этого переметнулся к исмаилитам. То, что произошло в Кухистане, было более чем тайной подрывной деятельностью и более чем захватом замков и обрело характер почти всенародного восстания – движения за независимость от чужеземного военного господства. Во многих уголках этой провинции исмаилиты открыто подняли мятеж и захватили контроль над несколькими главными городами – Зузаном, Каином, Табасом, Туном и другими. В Восточном Кухистане, как и в Рудбаре, им удалось создать, по сути, государство.

Гористые регионы имели явные преимущества для экспансионистской стратегии исмаилитов. Другой такой регион находился в Юго-Западной Персии между Кухистаном и Фарсом. Там тоже имелись необходимые условия для успеха – труднопроходимая местность, беспокойное недовольное население, сильные местные традиции верности шиитам и исмаилитам. Главой исмаилитов в этом регионе был Абу Хамза – сапожник из Арраджана, который побывал в Египте и возвратился как даи-Фатимид. Он захватил два замка в нескольких милях от Арраджана и использовал их как опорный пункт для дальнейших действий.

В то время как одни миссионеры исмаилитов укрепляли позиции в отдаленных уголках страны, другие вели религиозную пропаганду в главных центрах суннитского ислама и власти сельджуков. Именно они положили начало кровопролитию с участием лазутчиков-исмаилитов и властей сельджуков. Первый инцидент произошел в маленьком городке Сава, расположенном на северном нагорье недалеко от городов Рей и Кум, наверное, даже еще до захвата Аламута. Группа из восемнадцати исмаилитов была арестована начальником местной полиции за то, что они собрались вместе для чтения молитв. Это было их первое подобное собрание, и после допроса все они были отпущены. Затем они попытались обратить в свою веру муэдзина из Савы, который жил в Исфахане. Он не откликнулся на их призыв, и исмаилиты, боясь, что он донесет на них, убили его. По словам арабского историка Ибн аль-Асира, он был их первой жертвой. Весть об этом убийстве достигла визиря Низам аль-Мулька, который лично отдал приказ казнить зачинщика. Обвиняемым был плотник Тахир – сын проповедника, занимавшего различные религиозные должности и без суда и следствия растерзанного толпой в Кермане как подозреваемого исмаилита. Тахир был казнен в назидание всем, и его тело проволокли через рыночную площадь. Ибн аль-Асир пишет, что он был первым казненным исмаилитом.

В 1092 году сельджуки предприняли первую попытку разделаться с угрозой, исходившей от исмаилитов, с помощью военной силы. Великий султан Малик-шах, верховный правитель над всеми сельджукскими князьями, отправил две экспедиции – одну на Аламут, другую в Кухистан. Обе они получили отпор; первая – с помощью сторонников и сочувствующих исмаилитам из Рудбара и самого Казвина. Джувейни приводит рассказ исмаилитов о победе: «Султан Малик-шах в начале 485/1092 года послал эмира по имени Арсланташ изгнать и уничтожить Хасан-и Саббаха и всех его сторонников. Этот эмир встал перед Аламутом в Джумаде I (июнь – июль 1092 г.). В то время у Хасан-и Саббаха были в Аламуте не более 60–70 человек, и их запасы были невелики. Они питались тем немногим, что у них было, чтобы выжить, и продолжали сражаться с осаждающими. Один из даи Хасана по имени Дихдар Бу-Али, прибывший из Зувары и Ардистана, жил в Казвине, некоторые жители которого были его новообращенными. Аналогично в районе Талакана и Кухи-Бара и городе Рей многие люди верили пропаганде Саббаха. И все они обратились к человеку, который поселился в Казвине. Хасан-и Саббах обратился к Бу-Али за помощью, и тот всколыхнул множество людей из Кухи-Бара и Талакана и отправил им оружие и военное снаряжение из Казвина. Около трехсот человек пришли на помощь Хасан-и Саббаху. Они бросились в замок Аламут, а затем с помощью гарнизона и некоторых людей из Рудбара, поддерживавших связь с ними за стенами замка, однажды ночью в конце месяца Шабана (сентябрь – октябрь 1092 г.) неожиданно напали на армию Арсланташа. Благодаря божественному провидению армия была обращена в бегство и, оставив Аламут, возвратилась к Малик-шаху». Осада с центра исмаилитов в Кухистане была снята, когда пришла весть о смерти султана в ноябре 1092 года.

Тем временем исмаилиты добились своего первого большого успеха в искусстве убийства по политическим мотивам. Избранной ими жертвой стал сам всемогущий визирь, чьи усилия, направленные на то, чтобы «остановить гной мятежа и удалить вирус бездействия», сделали его самым опасным врагом. Хасан-и Саббах тщательно разработал план. «Наш господин, – пишет Рашид аль-Дин, – следуя советам и, без сомнения, проверив свой источник в среде исмаилитов, расставил западни и ловушки, чтобы поймать с их помощью в сети смерти и погибели, в первую очередь, такую крупную дичь, как Низам аль-Мульк, и этим он прославился и стал широко известен. Благодаря плутовской хитрости и лжи с помощью коварных приготовлений и вводящего в заблуждение помрачения сознания он заложил основы действий фидаев и вопросил: „Кто из вас освободит это государство от зла по имени Низам аль-Мульк Туси?“ Человек, которого звали Бу-Тахир Аррани, приложив руку к груди в знак принятия этой миссии и следуя дорогой греха в надежде достичь блаженства мира иного, в ночь на пятницу 12-го числа месяца Рамадана года 485 [16 октября 1092 г.] в районе Нихаванда на подступах к Сане подошел в облике суфия к паланкину Низама аль-Мулька, которого несли из дворца для аудиенций в шатер его женщин, и ударил его ножом, после чего претерпел мученическую смерть. Низам аль-Мульк был первым человеком, убитым фидаем. Наш господин – да воздастся ему по заслугам – сказал: „Убийство этого дьявола – начало пути к блаженству“».

Это было первое в длинной череде подобных нападений, которые как преднамеренные акты устрашения несли смерть монархам, князьям, полководцам, правителям и даже богословам, осуждавшим учение исмаилитов и оправдывавшим уничтожение тех, кто его проповедовал. «Их убийство, – сказал один такой правоверный оппонент, – более законно, чем дождевая вода. Долг султанов и царей побеждать и убивать их и очищать поверхность земли от всего того, чем они ее загрязнили. Нельзя ни общаться, ни дружить с ними, ни есть мясо, порубленное ими, ни вступать с ними в брак. Пролить кровь еретика более похвально, чем убить семьдесят греков-неверных».

Для своих жертв ассасины были преступниками-фанатиками, вступившими в заговор против религии и общества. Для исмаилитов – элитными подразделениями в войне с врагами имама. Убивая угнетателей и узурпаторов, они этим предоставляли последнее доказательство своей веры и верности и заслуживали немедленное и вечное блаженство. Сами исмаилиты называли реального убийцу словом fida’i (ярый последователь). Сохранилось занятное стихотворение исмаилитов, восхваляющее их храбрость, верность и самоотверженную преданность. В исмаилитских хрониках Аламута, процитированных Рашидом аль-Дином и Кашани, есть список убийств, в котором приведены имена жертв и их благочестивых палачей.

Формально исмаилиты были тайным обществом, в котором существовали система клятв и посвящений и ступенчатая иерархия рангов и знаний. Тайны хранились хорошо, и информация о них – отрывочная и путаная. Ортодоксальные полемисты изображают исмаилитов как шайку лживых нигилистов, которые обманом вели слепо доверявших им людей по ступеням деградации, на последней из которых они открывали им весь ужас их неверия. Летописцы исмаилитов видели в секте хранителей священных тайн, постичь которые верующий мог только после долгой подготовки и обучения с поэтапными церемониями посвящения. Слово, которым обычно называли организацию этой секты, – da‘wa (на персидском da‘vat) означает «миссия» или «проповедь»; ее агенты – da‘is (даи), или миссионеры, буквально «требующие», – составляют нечто вроде касты возведенных в сан священников. В более поздних летописях исмаилитов они по-разному разделены на высокопоставленных и рядовых проповедников, учителей и лиценциатов. На самой нижней ступени посвященных стоят mustajibs – буквально «отвечающие»; над ними – hujja (на персидском hujjat), или «недоступный», старший даи. Слово jazira (остров) используется для обозначения территориальной или этнической области, на которую распространяется власть даи. Подобно другим исламским сектам и орденам исмаилиты часто называют своих религиозных вождей словом «старец» (у арабов – шейх, у персов – пир). Слово, которым обычно называют членов секты, – rafiq (товарищ).

В 1094 году исмаилиты пережили серьезный кризис. Халиф-Фатимид аль-Мустансир, тогдашний имам и глава веры, умер в Каире, оставив нерешенным вопрос престолонаследия. Исмаилиты в Персии отказались признавать его преемника на троне Египта и заявили, что по праву наследником должен быть изгнанный им старший сын Низар. До этого раскола их организация в Персии, по крайней мере формально, находилась под высшей властью имама и главного даи в Каире. Хасан-и Саббах был их представителем – сначала заместителем, а затем преемником даи Абд аль-Малик ибн Атташа. Теперь наступил полный разрыв, и с той поры персидские исмаилиты не пользовались поддержкой и не находились под властью своих бывших владык в Каире.

Ключевой проблемой была личность имама – центральной фигуры во всей богословской политической системе исмаилитов. Низар был законным имамом после аль-Мустансира, но был убит в тюрьме в Александрии; поговаривали, его сыновья были убиты вместе с ним. Некоторые сторонники Низара утверждали, что он не погиб, а находится в тайном месте и вернется как Махди, то есть род имамов закончился. Это учение не сохранилось. Неизвестно, что говорил по этому поводу Хасан-и Саббах своим последователям, но позже была принята доктрина, что звание имама перешло к внуку Низара, который был тайно привезен в Аламут. По одной версии, он был младенцем, контрабандой перевезенным из Египта в Персию; по другой – беременная наложница сына Низара была доставлена в Аламут, где и родила нового имама. Сторонники Низара верили, что все это хранилось в строжайшей тайне в то время и стало известно лишь много лет спустя.

Отсутствие явного имама и урегулирование, необходимое ввиду разрыва с Каиром, не остановили исмаилитов и не помешали их деятельности в Персии. Напротив, воспользовавшись временной смутой в государстве сельджуков в последние годы XI и первые годы XII века, они распространили свою деятельность на новые регионы.

Одна из таких акций – захват замка в Восточном Эльбурсе в 1096 году – произошла в полном соответствии с их предыдущими действиями. Из Аламута были высланы лазутчики в Дамган, где вел свою работу Хасан, прежде чем перебраться в Дайлам. Огромную помощь им оказал правитель Дамгана Музаффар, тайный приверженец исмаилизма, который был обращен лично самим Абд аль-Малик ибн Атташем. Южнее Дамгана находился замок Гирдкух, который своими крепкими стенами и местоположением прекрасно подходил для целей секты, и Музаффар стал прикладывать усилия, чтобы она его заполучила. Выдавая себя за лояльного чиновника, он уговорил эмира сельджуков, своего начальника, попросить Гирдкух у султана и назначить его туда комендантом. Эмир и султан согласились, и Музаффар таким образом завладел Гирдкухом. Пользуясь властью и, вероятно, за счет эмира он отремонтировал и укрепил этот замок и создал в нем запас продовольствия и ценностей. И когда все его приготовления были закончены, он объявил себя исмаилитом и последователем Хасан-и Саббаха. Музаффар правил замком сорок лет. Замок Гирдкух, возвышающийся над главной дорогой из Хорасана в Западный Иран и близко расположенный к центрам, поддерживавшим исмаилитов в Восточном Мазендеране, значительно усилил стратегическое положение растущей исмаилитской державы.

Приблизительно в это же время исмаилиты добились гораздо более неожиданного успеха – захватили крепость Шахдиз, стоящую на горе рядом с большим городом Исфаханом – резиденцией султана сельджуков. Лазутчики исмаилитов долго трудились в этом городе. Там жил Абд аль-Малик ибн Атташ, но бежал, когда его обвинили в приверженности шиизму. Борьба нового султана Беркьярука со своими единокровными братьями и мачехой дала им новый шанс, и они установили в Исфахане царство террора, который закончился, только когда жители города восстали против них и перебили их. Аналогичные вспышки народного насилия против исмаилитов происходили и в других персидских городах.

Нового успеха добился в Исфахане Ахмад, сын Абд аль-Малик ибн Атташа. Когда его отец бежал из города, Ахмаду разрешили остаться, так как считали, что он не разделяет религиозных взглядов своего отца. Однако он был тайным приверженцем дела исмаилитов. Персидский историк пишет, что тот нашел себе должность школьного учителя для детей солдат гарнизона крепости Шахдиз, которые были – что важно – наемниками из Дайлама. Таким способом он втерся к ним в доверие и перетянул на сторону исмаилитов. Так он сумел завладеть этой крепостью. Согласно другой, более прозаической версии, он втерся в доверие к коменданту, стал его правой рукой и преемником после его смерти. Чуть позднее исмаилиты заполучили второй замок неподалеку от Исфахана под названием Халинджан то ли путем захвата, то ли уступки – это неясно. Одна выдуманная история, которую летописцы любят рассказывать об исмаилитах, гласит, что некий плотник подружился с командиром гарнизона и устроил пир, на котором весь гарнизон перепился.

Султан Беркьярук, ставший в 1092 году преемником Малик-шаха, был полностью поглощен борьбой со своим единокровным братом Мухаммедом Тапаром, которого поддерживал его родной брат Санджар. В лучшем случае султан мог уделить немного внимания и отправить небольшой контингент войск против исмаилитов. В худшем – он или некоторые из его помощников были готовы терпеть акции исмаилитов против его врагов и даже, возможно, иногда осторожно просить их о помощи. Так, представители Беркьярука в Хорасане заручились поддержкой исмаилитов Кухистана в борьбе против фракции своих соперников. В почетном списке убийств, представленном в хрониках Аламута, записаны почти пятьдесят убийств, совершенных во время правления Хасан-и Саббаха, и этот список начинается с Низама аль-Мулька. Более половины их относятся к этому периоду, и некоторые жертвы были сторонниками Мухаммеда Тапара и противниками Беркьярука.

Летом 1100 года Беркьярук нанес поражение Мухаммеду Тапару, и тому пришлось отступить в Хорасан. После этой победы исмаилиты стали более смелыми и напористыми и даже проникли в придворную среду и армию Беркьярука. Они перетянули на свою сторону многих солдат, а тем, кто им сопротивлялся, угрожали убийством. «Ни один полководец и ни один офицер, – пишет арабский хронист, – не осмеливался выходить из дома без доспехов; они надевали их под одежду, и даже визирь Абул-Хасан носил под платьем кольчугу. Высшие офицеры султана Беркьярука просили у него разрешения являться к нему вооруженными из страха нападения, и он дал им такое разрешение».

Растущие угроза и наглость исмаилитов, а также гнев его сторонников, вызванный его самоуспокоенностью или еще чем похуже, наконец заставили Беркья-рука принять меры. В 1101 году он, по-видимому, заключил соглашение с Санджаром, который все еще правил в Хорасане, о совместных действиях против врага, который угрожал им обоим. Санджар послал большое, хорошо вооруженное войско под командованием своего главного эмира в исмаилитские регионы Кухистана, где это войско разорило сельскую местность, а затем осадило Табас – главную цитадель исмаилитов. Используя баллисты, солдаты почти полностью разрушили стены и чуть не захватили крепость, но исмаилиты подкупили эмира, и тот снял осаду и увел войско. Они получили возможность отстроить, заново укрепить Табас, чтобы отразить следующее нападение, которое произошло тремя годами позднее, когда эмир повел новую армию в Кухистан, к регулярным частям которой присоединились добровольцы. На этот раз война была успешной, но, что удивительно, незавершенной. Сельджуки завоевали и разрушили Табас и другие замки исмаилитов, разграбили их поселения и обратили в рабство некоторых их жителей, а затем ушли, взяв с них клятву, что «они не будут строить замок, покупать оружие и звать людей присоединяться к их вере». Многие считали, что эти условия слишком мягкие, и осуждали за них Санджара. Разумеется, вскоре исмаилиты снова упрочились в Кухистане.

В Западной Персии и Ираке Беркьярук даже не делал попыток нападать на центры власти исмаилитов. Вместо этого он пытался унять гнев своих чиновников и населения, разрешая или поощряя массовые убийства сочувствующих исмаилитам в Исфахане. Солдаты и горожане сообща охотились на подозреваемых, которых они окружали, собирали на большой площади и убивали. Простого обвинения было достаточно, и много невинных людей, по словам Ибн аль-Асира, погибли тогда из личной мести. Из Исфахана антиисмаилитские акции переместились в Ирак, где исмаилитов перебили в их лагере в Багдаде, а их книги были сожжены. Ранее один выдающийся исмаилит Абу Ибрахим Асадабади был послан в Багдад самим султаном с официальной миссией. Теперь султан отправил приказ о его аресте. Когда тюремщики пришли убивать его, Асадабади сказал: «Хорошо, вы убьете меня, но сможете ли вы убить тех, кто находится в замках?»

Насмешка Асадабади была к месту. До этого исмаилиты потерпели неудачу; теперь они не могли больше рассчитывать на молчаливое согласие Беркьярука, и в течение некоторого времени фидаи были сравнительно пассивны, но их замки оставались в целости и сохранности, а власть террора, ими насажденная, хоть и была ограниченной, вовсе не закончилась. Между 1101 и 1103 годами в списке убитых значатся: муфтий Исфахана, который встретил свою смерть в старой мечети этого города; префект Бейхака и предводитель карра-митов – воинственного антиисмаилитского религиозного ордена в мечети Нишапура. Убивать офицеров-сельджуков и их чиновников в то время стало слишком трудно, но по-прежнему стояла задача наказывать тех гражданских и религиозных деятелей, которые осмелились противостоять исмаилитам. Именно в эти годы правитель Аламута предпринял еще один важный шаг – отправил миссионеров в Сирию.

Сельджукской империи удавалось сдерживать угрозу со стороны исмаилитов, но не получилось покончить с ней окончательно. После смерти Беркьярука в 1105 году его преемник Мухаммед Тапар сделал еще одну решительную попытку одолеть их. «Когда власть в султанате прочно оказалась в руках Мухаммеда, и не осталось ни одного соперника, который мог бы оспорить ее, у него не было никакой более насущной задачи, чем разыскивать и бороться с исмаилитами и мстить мусульманам за их притеснения и злодеяния. Он решил начать с замка Исфахан, находившегося в руках исмаилитов, так как он причинял много хлопот и возвышался над его столицей. Поэтому лично повел свою армию на исмаилитов и осадил замок 6-го числа месяца Шабана 500 года [2 апреля 1107 г.]».

Осада и завоевание замка затянулись из-за разных уловок и маневров, к которым прибегали исмаилиты и их друзья. В самом начале выступление войска было отложено на пять недель из-за ложных слухов о возникших в других местах опасностях, которые распространяли сочувствующие исмаилитам в лагере султана. Когда местный вождь исмаилитов Ахмад ибн Атташ оказался в тяжелом положении, он получил передышку, затеяв религиозную полемику. В послании султану исмаилиты утверждали, что они добрые мусульмане, верящие в Бога и Пророка, соблюдающие Священный закон; они расходятся с суннитами только в вопросе об имамате, и поэтому султан должен заключить с ними перемирие, выдвинуть свои условия и принять их преданность. Это положило начало религиозной полемике между нападавшими и защитниками замка и между различными направлениями мысли в лагере нападавших. Многие богословы, советники султана, были готовы принять доводы исмаилитов, но некоторые из них твердо настаивали на более строгом отношении. «Пусть они ответят на такой вопрос, – сказал один из них, – если бы имам позволил вам то, что запрещает Священный закон, и запретил то, что Священный закон разрешает, вы повиновались бы ему? Если они ответят „да“, их кровь законна». Благодаря настойчивости этих ригористов полемика ни к чему не привела, и осада продолжилась.

Теперь исмаилиты попытались действовать иначе и предложили пойти на компромисс, согласно которому им отдали бы другую крепость в этих окрестностях «для защиты своей жизни и имущества от толпы». Переговоры затянулись, а в это время визирь султана приказал, чтобы в крепость были отправлены запасы продовольствия. Этот этап закончился, когда ассасин-исмаилит ранил, но не убил одного из эмиров султана, который был особенно ярым их противником. Тогда султан усилил осаду, и у защитников замка теперь была одна надежда – на договорную капитуляцию.

Вскоре была достигнута договоренность об условиях сдачи. Части гарнизона позволили уйти под защитой султана в центры исмаилитов – Табас и окрестности Арраджана. Остальные должны были перебраться в одно крыло крепости, оставив все султану. По получении вести о благополучном прибытии их товарищей в назначенные места они тоже могли выйти из замка и с разрешения султана отправиться в Аламут. В должное время была получена весть о прибытии ушедшей части гарнизона, но Ибн Атташ отказался выполнять свою часть обязательств. Воспользовавшись передышкой, он сосредоточил оставшихся людей (около восьмидесяти вооруженных человек) и оружие в отведенном им крыле крепости и приготовился биться насмерть. Защитники были побеждены, только когда предатель рассказал, что на стене выставлены лишь оружие и доспехи, которые должны были создавать видимость обороняющихся людей, а людей там нет. В финальном штурме большинство защитников погибло. Жена Ибн Атташа, надев на себя украшения, бросилась со стены и разбилась насмерть. Ибн Атташа схватили и провели по улицам Исфахана. Затем с него заживо содрали кожу, набили ее соломой, а голову отправили в Багдад.

В письме, опубликованном в честь празднования этой победы, секретарь султана достаточно цветистым слогом, принятым в документах такого рода, излагает точку зрения сельджуков на побежденного врага: «В замке Шандиз. была заложена и вынашивалась ложь. Там находился Ибн Атташ, разум которого пустился по ошибочному пути и заблудился; он сказал людям, что Путь правоверных – ложный, и стал руководствоваться книгой, полной лжи, и дал разрешение проливать кровь и забирать имущество мусульман. Даже если бы они не сделали больше того, что сделали, когда впервые прибыли в Исфахан – вероломно выслеживали и хитроумно ловили своих намеченных жертв и после ужасных пыток предавали их страшной смерти, совершили много убийств знатных придворных и выдающихся улемов, пролив неизмеримое количество бесценной человеческой крови, и много других преступлений, противных исламу. нашим долгом было бы сражаться и защищать религию верхом и на послушном, и на норовистом коне в священной войне против них… даже до самого Китая.»

Китай был, разумеется, не более чем стилистическое приукрашивание – ссылка на хорошо известное высказывание Пророка. Но наступление султана на исмаилитов распространилось до восточных и западных границ империи сельджуков. В Ираке войско, посланное в Такрит, который исмаилиты удерживали двенадцать лет, не смогло захватить его, но заставило коменданта-имаилита передать город местным арабам-шиитам. На востоке Санджар был вынужден принять меры против опорных пунктов исмаилитов в Кухистане, исход которых неясен. Приблизительно в это же время или вскоре цитадели исмаилитов неподалеку от Арранджана были захвачены, и мало что известно об их крепостях в Хузестане и Фарсе.

Но главные центры власти исмаилитов не находились ни в одном из этих регионов. Они были на севере – в замках Рудбар и Гирдкух и, в первую очередь, в огромной крепости Аламут – резиденции Хасан-и Саббаха. В 1107–1108 годах султан отправил военную экспедицию в Рудбар под командованием своего визиря Ахмада ибн Низам аль-Мулька. У визиря были свои веские причины ненавидеть исмаилитов. Его отец, Низам аль-Мульк, был их первой крупной жертвой; его брат, Фахр аль-Мульк, годом раньше пал от кинжала ассасина в Нишапуре.

Экспедиция добилась некоторых успехов и причинила много бедствий исмаилитам, но не достигла своей цели, которая состояла в захвате или уничтожении Аламута. «Он [Ахмад ибн Низам аль-Мульк] окружил Аламут и Уставанд, расположенный поблизости на берегу реки Андидж, и некоторое время они вели войну и уничтожали посевы. Затем, не имея возможности сделать что-то еще, армия ушла из Рудбара. В замках был великий голод, люди питались травой; и именно по этой причине они отослали своих жен и детей в другие места, и он [Хасан-и Саббах] тоже отправил свою жену и дочерей в Гирдкух».

Помимо отправки своих регулярных войск, султан также попытался поднять на исмаилитов их ближайших соседей и уговорил местного правителя в Гиляне напасть на них вместе с ним, но это не помогло. Позднее этот местный правитель, которого якобы оттолкнула заносчивость султана, отказал ему в помощи. Возможно, у него были другие причины. Трудное положение местных правителей Дайлама, которые находились между своими страшными и близкими соседями и могущественными, но далекими владыками, образно описал Джувейни: «По этой причине местные правители и вблизи, и вдали подвергались опасности, будь они их друзьями или врагами, и были бы ввергнуты в водоворот уничтожения – будь они их друзьями, потому что исламские цари покорили бы и истребили их, и они „лишились бы и этого мира, и мира иного“ [Коран, xxii: 11]; в то время как их недруги из страха перед его хитростью и вероломством стремились спастись в клетке защиты и предосторожности и [даже в этом случае] встречали в большинстве своем смерть».

Захват Аламута прямым штурмом был совершенно невозможен. Поэтому султан решил испытать другой способ – прибегнуть к войне на истощение, которая, как он надеялся, должна была ослабить исмаилитов до такой степени, что они не смогли бы отразить нападение. «На протяжении восьми последующих лет, – пишет Джувейни, – войска приходили в Рудбар и уничтожали посевы, и обе стороны сходились в сражении. Когда стало известно, что Хасан и его сторонники остались без людской силы или продовольствия, [султан Мухаммед] в начале 511/1117—1118 года назначил атабека Нуштегина Ширгира главнокомандующим войсками, приказал ему осадить замки и вести осаду до конца. Первого числа месяца Сафара [4 июня 1117 г.] войска обложили Ламасар, а 11-го числа месяца Раби [13 июля] – Аламут. Установив свои баллисты, они упорно сражались, и к месяцу Зуль-Хиджа того года [март – апрель 1118 г.] они уже вот-вот должны были захватить замки и освободить человечество от их происков, но получили весть, что в Исфахане умер султан Мухаммед. Войска разбежались, еретики остались живы и перетащили в свои замки все продовольственные запасы, оружие и военный инвентарь, принадлежавший армии султана».

Уход армии Ширгира в тот момент, когда она уже почти одержала победу, был огромным разочарованием. Есть указания, что не только весть о смерти султана вызвала ее поспешный уход. Зловещая роль в этом приписывается некоему Кавам аль-Дин Насир ибн Али аль-Даргазини, который был визирем на службе у сельджуков и якобы тайным исмаилитом. Он имел огромное влияние на сына султана Мухаммеда Махмуда, который стал после его смерти султаном в Исфахане и играл важную роль при его дворе. Говорят, он обеспечил отход армии Ширгира от Аламута и тем самым спас исмаилитов и настроил нового султана против Ширгира настолько, что тот приказал бросить Ширгира в тюрьму и предать смерти. Позднее аль-Даргазини был обвинен в пособничестве нескольким другим убийствам.

Даже отбиваясь от нападения, ассасины не сидели сложа руки. В 1108–1109 годах они убили Убайдаллах аль-Хатиба – кади Исфахана и ярого противника исмаилитов. Кади знал, какому риску он подвергается, поэтому носил кольчугу, имел телохранителя и принимал меры предосторожности, но все это не помогло. Во время пятничной молитвы в мечети города Хамадан ассасин оказался между ним и его телохранителем и заколол его. В том же году во время празднования конца Рамадана был убит кади Нишапура. В Багдаде убийца напал на Ахмада ибн Низам аль-Мулька, безусловно, чтобы наказать его за то, что тот возглавлял военный поход на Аламут. Визирь был ранен, но выжил. Были и другие жертвы – суннитские богословы и законоведы и высокопоставленные сановники, такие как курдский эмир Ахмадил, молочный брат султана.

После смерти султана Мухаммеда в 1118 году последовал еще один период междоусобиц среди сельджуков, во время которого ассасины сумели оправиться от нанесенных им потерь и восстановить свое положение и в Кухистане, и на севере страны. Со временем Санджар, который контролировал восточные провинции, находившиеся под управлением его братьев Беркьярука и Мухаммеда Тапара, сумел добиться шаткого, но превосходства среди правителей сельджуков. В этот период характер отношений между государствами исмаилитов и суннитов начал меняться. Исмаилиты не отказались от своих целей, но война, которую они вели ради подрыва устоев и насаждения террора в центральных регионах, заглохла; вместо этого они сосредоточили свои силы на защите и объединении территорий под своим контролем и даже добились в какой-то степени политического признания. В то время, когда раздробление Среднего Востока, прерванное завоеваниями сельджуков, возобновилось, исмаилитские княжества и феодальные владения заняли свое место, став образцом независимого государства, и даже участвовали в местных союзах и конкурентной борьбе.

История, рассказанная Джувейни, объясняет терпимость Санджара к независимости исмаилитов: «Хасан-и Саббах отправлял послов с целью заключения мира, но его предложения не принимались. Тогда всяческими ухищрениями он подкупил придворных султана, чтобы те выступили в его защиту перед ним, дал одному из евнухов султана большую сумму денег и послал ему кинжал, который евнух ночью воткнул в пол рядом с кроватью султана, когда тот забылся алкогольным сном. Когда султан проснулся и увидел кинжал, то забил тревогу, но, не зная, кого подозревать, приказал хранить этот инцидент в секрете. Затем Хасан-и Саббах послал гонца с таким сообщением: „Если бы я не желал султану добра, этот кинжал вонзился бы в его мягкую грудь, а не в твердый пол“. Султан испугался и с той поры был склонен жить с исмаилитами в мире. Из-за этого обмана султан не нападал на них, и в годы его правления их дело процветало. Он выделил им субсидию в размере трех тысяч динаров из налогов на земли, принадлежавшие им в регионе Кумиш, и позволил им взимать небольшие сборы с путешественников, проезжавших мимо Гирдкуха. Я видел несколько фирманов Санджара, которые сохранились в библиотеке исмаилитов и в которых он успокаивал их и льстил им; прочитав фирманы, я понял, до какой степени султан потворствовал их действиям и стремился жить с ними в мире. Короче, в период его правления они жили легко и спокойно».

У низаритов в Аламуте был еще один враг, кроме халифов-Аббасидов и султанов-сельджуков. В Каире это был халиф-Фатимид, и между его сторонниками и низаритами в Персии была та особая, глубокая ненависть, которая существует между соперничающими ответвлениями одной и той же религии. В 1121 году в Каире был убит грозный аль-Афдал – визирь и главнокомандующий армиями Египта. Слухи неизбежно обвинили в этом ассасинов, но современник этого события – дамасский летописец – называет это событие «пустым предлогом и безосновательной клеветой». Реальной причиной убийства, по его словам, была отчужденность между аль-Афдалом и халифом-Фатимидом аль-Амиром, который стал преемником аль-Мустали в 1101 году. Аль-Амира возмущала опека своего могущественного визиря, и он открыто обрадовался его смерти. Такое вполне могло быть, но слух на этот раз оказался правдой. В повествовании исмаилитов, которое цитируют Рашид ад-Дин и Кашани, это убийство приписывается «троим друзьям из Алеппо». Когда пришла весть о смерти Афдала, «наш Владыка приказал им праздновать это событие семь дней и ночей, и они веселились и чествовали этих друзей».

Гибель аль-Афдала, вызвавшая радость и в замке Аламут, и во дворце в Каире, казалась хорошим моментом для попытки установления дружеских отношений между двумя соперничающими ответвлениями. В 1122 году в Каире состоялось общественное собрание, где была изложена история Мустали и Низара в пользу первого. Приблизительно в это же время халиф написал пастырское послание, адресованное главным образом разделенным с ним братьям по вере, в котором защищал свои законные права, а новый визирь в Каире аль-Мамун дал указания секретарю канцелярии написать длинное письмо Хасан-и Саббаху, побуждая его вернуться к истине и отказаться от веры в имамат Низара. До сих пор аль-Мамун – сам будучи двунадесятником, а не шиитом-исмаилитом – подчинялся желаниям халифа и даи. Но визирь явно не имел намерения позволять таким отношениям с Хасан-и Саббахом заходить слишком далеко. За так называемым раскрытием заговора, срежиссированного и профинансированного из Аламута с целью убийства и аль-Амира, и аль-Мамуна, последовали самые тщательные меры предосторожности на границах и в Каире для предотвращения проникновения агентов ассасинов. «Когда аль-Мамун пришел к власти, ему доложили, что Ибн аль-Саббах [то есть Хасан-и Саббах] и батиниты радовались смерти аль-Афдала и выражали надежду, что будут убиты и аль-Амир, и сам аль-Мамун, так как они уже послали к своим соратникам в Египте гонцов с деньгами для них.

Аль-Мамун пришел к правителю Аскалана, освободил его от занимаемой должности и назначил другого человека на его место. Он приказал новому правителю провести инспекцию всех должностных лиц в Аскалане и снять с должностей всех, кроме тех, кто известен местному населению. Он дал ему указания провести тщательные допросы всех купцов и других лиц, приехавших в город, и не принимать на веру, что они сами ему скажут относительно своих имен, прозвищ и стран, из которых прибыли… а нужно задавать им вопросы друг о друге и делать это с каждым в отдельности, относясь к этому делу с величайшим вниманием. Если приехал кто-то, кто обычно не приезжал, то такого следовало остановить на границе и провести расследование его материального положения и досмотреть товары, которые он везет. Аналогичным образом следовало поступать с погонщиками верблюдов и отказывать во въезде в страну всем, за исключением известных лиц, регулярно в нее приезжающих. Нельзя пропускать через границу ни один караван, не послав предварительно в диван донесение в письменной форме с указанием числа купцов, их имен, имен их слуг и погонщиков верблюдов и приложением перечня их товаров, который должен быть досмотрен в городе Бильбейс по их прибытии к воротам. При этом новый начальник должен был оказывать купцам почет и уважение и воздерживаться от причинения им беспокойства.

Затем от аль-Мамуна поступили распоряжения правителям старого и нового Каира записать имена всех проживающих там жителей улица за улицей и квартал за кварталом и не позволять никому переезжать из одного дома в другой без его на то особого разрешения.

И когда были составлены все списки с именами жителей старого и нового Каира с указанием их прозвищ, материального положения и источников средств к существованию, а также списки всех незнакомцев, приехавших к каждому жителю, тогда он послал женщин, чтобы они заходили в эти дома и расспрашивали о делах исмаилитов, чтобы ничего, касающееся дел любого жителя старого или нового Каира, не было от него скрыто… Затем он отправил солдат, велел им рассеяться и арестовать тех, кого он укажет». Много таких лазутчиков было схвачено, включая учителя детей халифа. У некоторых из них были деньги, которые дал им Хасан-и Саббах для использования в Египте. Полицейские и шпионы визиря действовали настолько успешно, пишет египетский летописец, что с того самого момента, когда ассасин покидал Аламут, о его передвижениях становилось известно, и о них шли донесения. Письмо о помиловании, приглашавшее лидеров низаритов поименно вернуться к единоверцам, не страшась наказания, очевидно, так и не было отправлено, и отношения между Каиром и Аламутом стали быстро ухудшаться.

В мае 1124 года Хасан-и Саббах заболел. Чувствуя приближение кончины, он распорядился насчет преемника. Избранным им наследником стал Бузургумид, который на протяжении двадцати лет был комендантом Ламасара. «Он послал гонца в Ламасар за Бузургумидом и назначил его своим преемником. И посадил Дихдара Абу-Али из Ардистана от себя по правую руку и доверил ему пропагандистскую канцелярию; Хасана, сына Адама из Касрана, посадил слева от себя, а Кия Ба-Джафара, командующего войсками, перед собой. И поручил им: пока имам не возьмет в свои руки власть над его царством, действовать вчетвером сообща и согласованно. В ночь на среду 6-го числа месяца Раби II 518 года [пятница, 23 мая 1124 г.] он поспешил к огню Божьему в его преисподнюю».

Это был конец поразительной карьеры. Биограф-араб, относящийся к нему далеко не дружелюбно, описывает его как «проницательного, одаренного человека, обладающего знаниями геометрии, арифметики, астрономии, магии и других вещей». В биографии, написанной исмаилитами, которую цитируют персидские летописцы, подчеркиваются его аскетизм и воздержание: «На протяжении 35 лет, что он жил в Аламуте, никто в открытую не пил вино и не разливал его в кувшины». Его суровость не ограничивалась его противниками. Один из его сыновей был казнен за то, что пил вино; другой – по обвинению (впоследствии оказавшемуся ложным) в организации убийства даи Хусейна Каини». «Обычно он упоминал о казнях своих сыновей, чтобы никто не вздумал воображать, что он вел пропаганду от их имени и имел такую цель».

Хасан-и Саббах был мыслителем и писателем, равно как и человеком действия. У авторов-суннитов сохранились две цитаты из его трудов – отрывок автобиографии и сокращенный текст богословского трактата. После его смерти исмаилиты стали почитать его как первого деятеля da‘wa jadida (новое проповедование) – реформированного исмаилитского учения, которое стало распространяться после разрыва с Каиром, а также сохранилось и было развито исмаилитами-низари-тами. Более поздние труды низаритов содержат ряд отрывков, которые, возможно, являются цитатами или кратким изложением его собственного учения. Хасан никогда не провозглашал себя имамом – лишь его представителем. После исчезновения имама он был Hujja – источником знаний о скрывшемся имаме своего времени, живым связующим звеном между потомками явных имамов прошлого и будущего и лидером da‘wa. Учение исмаилитов, по сути, авторитарно. У верующих нет права выбора, они должны следовать ta‘lim – узаконенному учению. Источник руководящих указаний – имам; ближайший источник – его облеченный полномочиями представитель. Люди не могли выбирать себе имама, по словам суннитов, и не могли давать оценку и определять истину в вопросах богословия и законов. Бог назначил имама хранилищем истины. Только имам мог придавать законную силу и откровениям, и мотивам. Только имам исмаилитов благодаря характеру своих обязанностей и учению мог фактически делать это, и поэтому лишь он один был истинным имамом. Его соперники были узурпаторами, их последователи – грешниками, их учения – ложными.

Это учение, делающее упор на верность и повиновение и неприятие мира таким, каков он есть, явилось мощным оружием в руках тайной революционной оппозиции. Тягостная реальность халифата Фатимидов в Египте стала помехой для притязаний исмаилитов. Разрыв с Каиром и преданность таинственному скрывающемуся имаму выпустили на свободу сдерживаемые энтузиазм и преданность исмаилитов. Заслуга Хасана-и Саббаха состояла в том, что он разбудил и направил их.

Глава 4

Миссия в Персии

Смерть султана сельджуков означала немедленное прекращение всех позитивных действий и паузу в конфликте и ситуации неопределенности, во время которой внутренние и внешние враги государства могли воспользоваться своими шансами. Вероятно, было много тех, кто ожидал, что княжество исмаилитов, основанное Хасан-и Саббахом, после его смерти приспособится к этому достойному сожаления обычному образцу мусульманского правления того времени.

В 1126 году через два года после того, как Бузургумид стал преемником Хасан-и Саббаха, султан Санджар совершил нападение, которое стало для исмаилитов настоящим испытанием. Со времени своего военного похода на Табас в 1103 году Санджар не предпринимал никаких действий против исмаилитов и, возможно, даже вступил с ними в какое-то соглашение. Неизвестно никакого прямого casus belli1 для нападения на исмаилитов в 1126 году. Растущая уверенность султана и предполагаемая слабость исмаилитов при их новом правителе могут быть достаточным объяснением его решения не терпеть более опасное и независимое го-

1 Повод для объявления войны (лат.). сударство у границ и даже на территории своей империи. Важную роль в этом сыграл визирь султана Муин аль-Дин Каши, сторонник энергичных действий.

Первый удар, по-видимому, был нанесен на востоке. «В этот год визирь, отдал приказ начать войну с исмаилитами, убивать их везде, где бы они ни были, и везде, где над ними будет одержана победа, грабить их имущество и порабощать их женщин. Он послал войско в Турайтхит [в Кухистане], который находился в их руках, и в Байхак в провинции Нишапур. Он разослал войска во все регионы, находившиеся в их владении, с приказом убивать всех исмаилитов, встретившихся им на пути». Подразумевалось, что исмаилитам должно было быть отказано в правах, которые, согласно мусульманским законам, имели пленные и гражданские лица в войне мусульман против мусульман, и с ними следовало обращаться как с неверными, подлежащими смерти или порабощению. Арабский летописец сообщает о двух успешных операциях – завоевании деревни исмаилитов Тарз неподалеку от Бай-хака, население которой было перебито, а вождь погиб, спрыгнув с минарета мечети; и налете на Турайтхит, где солдаты «убили много людей и награбили много добра». Ясно, что результаты этой кампании были неполными и неокончательными. На севере наступление привело к еще худшим результатам. Поход на Рудбар под командованием племянника Ширгира получил отпор, и у нападавших были взяты немалые трофеи. Другая военная операция, начатая с помощью местных властей, также потерпела поражение, а один из ее военачальников попал в плен.

Месть исмаилитов не задержалась. Двое фидаев пробрались в дом визиря под видом конюхов и своими умениями и набожностью завоевали его доверие. Случай им представился, когда визирь позвал их выбрать двух арабских коней в подарок султану на персидский Новый год. Убийство произошло 16 марта 1127 года. «Он проявил себя как герой и продемонстрировал достойные намерения, сражаясь с ними, – писал Ибн аль-Атхир, – и Бог даровал ему мученическую смерть». Тот же историк пишет о карательной экспедиции Санджара против Аламута, в которой погибли более 10 000 исмаилитов. Но об этом не упоминают ни исмаилиты, ни другие источники, так что, вероятно, это выдумка.

По окончании военных действий исмаилиты оказались даже сильнее, чем были. В Рудбаре они укрепили свои позиции, построив новую мощную крепость Маймундиз и расширив свою территорию, особенно путем присоединения к ней Талакана. На востоке отряды исмаилитов, очевидно, из Кухистана в 1129 году совершили налет на Систан. В том же году сельджукский султан Исфахана Махмуд счел благоразумным обсудить условия мира и пригласил представителя из Аламута. К несчастью, этот посланник вместе со своим коллегой был растерзан толпой в Исфахане, когда вышел из покоев султана. Султан извинялся и открещивался от ответственности за это, но, по понятным причинам, отказался выполнить просьбу Бузургумида и наказать убийц. Исмаилиты ответили нападением на Казвин, где, согласно их летописям, они убили 400 человек и захватили огромное количество добра. Казвинцы пытались дать отпор, но, по словам летописца-исмаилита, когда его товарищи убили турецкого эмира, остальные разбежались. Нападение самого Махмуда на Аламут в это время не принесло никаких результатов.

В 1131 году султан Махмуд умер, и после его смерти начались обычные распри между его братьями и сыном. Некоторым эмирам удалось вовлечь халифа Багдада аль-Мустаршида в союз против султана Масуда, и в 1139 году халиф со своим визирем и рядом сановников был схвачен Масудом неподалеку от Хамадана. Султан отвез своего высокородного пленника в Марагу, где будто бы обращался с ним уважительно, но не помешал большой группе исмаилитов войти в лагерь и убить его. Халиф из рода Аббасидов, формальный глава суннитов в исламе, был явной мишенью для кинжалов ассасинов при удобном случае, но слухи обвиняли в соучастии или умышленном недосмотре Масуда и даже выставляли Санджара, все еще номинального владыку над всеми сельджукскими правителями, зачинщиком этого преступления. Джувейни всячески старается реабилитировать их обоих от этих обвинений: «Некоторые недальновидные люди и недоброжелатели представителей рода Санджара возлагали на них ответственность за это деяние. Но астрологи лгали, клянусь владыкой Каабы! Великодушие султана Санджара и чистота его натуры, примером которых служат его исповедование и укрепление веры ханафитов и шариата, его уважение ко всему, что имеет отношение к халифату, а также его милосердие и мягкость, слишком очевидны для таких ложных, клеветнических обвинений против него как человека, являвшего собой образец доброты и сострадания».

В Аламуте весть о смерти халифа была встречена с ликованием. Там ее праздновали семь дней и ночей, превозносили своих единоверцев и поносили имя и символы Аббасидов.

Перечень убийств в Персии во время правления Бузургумида сравнительно короток, хотя его нельзя назвать непримечательным. Помимо халифа, жертвами ассасинов стали префект Исфахана, правитель Мараги, убитый незадолго до приезда в этот город халифа, префект Табриза и муфтий Казвина.

Замедление темпов убийств – не единственное изменение в характере княжества исмаилитов. В отличие от Хасан-и Саббаха Бузургумид был местным жителем Рудбара, не чужаком; он не имел опыта тайного агитатора, который был у Хасана, зато провел большую часть своей активной жизни в роли управленца и администратора. Принятие им на себя роли территориального правителя и восприятие его другими людьми в этой роли поразительно продемонстрировало бегство в Аламут вместе со своими сторонниками эмира Яран-куша – старого грозного врага исмаилитов, когда тот был свергнут растущей властью хорезмшаха. Шах попросил об их выдаче, аргументируя тем, что он друг исмаилитов, а Яранкуш – их враг, но Бузургумид отказался выдать эмира и его людей, сказав: «Я не могу считать своими врагами тех, кто просит у меня защиты». Описывая правление Бузургумида, летописец-исмаи-лит с явным удовольствием рассказывает такие истории о его великодушии, которые характеризуют его скорее как владыку, обладающего рыцарскими качествами, нежели революционного вождя.

Правитель исмаилитов выполнял эту роль вплоть до подавления ереси. В 1131 году, как пишет летописец-исмаилит, шиит Абу Хасим появился в Дайламе и разослал письма до самого Хорасана. «Бузургумид прислал ему письмо с советом, привлекая его внимание к доказательствам Бога». Абу Хасим ответил: «То, что ты говоришь, – это неверие и ересь. Если ты приедешь сюда, и мы обсудим это, то тебе станет очевидна ложность твоих верований». Исмаилиты послали против него войско и разгромили его. Они схватили Абу Хасима, предоставили ему исчерпывающие доказательства и сожгли его.

Долгое правление Бузургумида закончилось в день его смерти 9 февраля 1138 года. Как изящно выразился Джувейни, «Бузургумид продолжал сидеть на троне Невежества и править царством Заблуждений до 26-го числа месяца Джумада I 532 года [9 февраля 1138 г.], когда был сокрушен под пятой Погибели, и Преисподняя разогрелась, приняв на растопку его бренное тело». Для изменившегося характера руководства исмаилитами важно, что его преемником без проблем стал его сын Мухаммед, которого он назвал своим наследником всего за три дня до своей кончины. Когда Бузургумид умер, пишет летописец-исмаилит, «их враги возрадовались и стали дерзкими», но вскоре поняли, что их надежды напрасны.

Первой жертвой в годы правления нового владыки стал еще один Аббасид – бывший халиф аль-Рашид, сын и преемник убитого аль-Мустаршида. Как и его отец, он оказался втянутым в распри сельджуков и был торжественно низложен собранием судей и правоведов, созванным султаном. Тогда аль-Рашид уехал из Ирака в Персию, чтобы присоединиться к своим союзникам, и находился в Исфахане, восстанавливаясь после болезни, когда его нашли ассасины 5 или 6 июня 1138 года. Убийцы были жителями Хорасана, находившимися у него на службе. Смерть халифа снова радостно праздновали в Аламуте целую неделю как первую «победу» нового правителя.

Почетная роль правления Мухаммеда фигурирует во всех четырнадцати убийствах. Кроме халифа, самой именитой жертвой был сельджукский султан Дауд, убитый четырьмя сирийскими ассасинами в Тебризе в 1143 году. Утверждали, будто убийц подослал Занги, правитель Мосула, который расширял свои владения в Сирии и опасался, что могут прислать Дауда ему на смену. Безусловно, любопытно, что убийство в Северо-Западной Персии могло быть подготовлено в Сирии, а не в близлежащем Аламуте. Среди других жертв оказались: эмир при дворе Санджара и один из его приближенных, князь из рода хорезмшахов, местные правители в Грузии и Мазендеране, визирь и несколько кади в Кухистане, Тифлисе и Хамадане, которые санкционировали или подстрекали к убийству исмаилитов.

Это был скудный улов по сравнению с временами Хасан-и Саббаха, который отражает растущую озабоченность исмаилитов местными и территориальными проблемами. В летописи исмаилитов они занимают почетное место. Великие дела империи почти не упоминаются; вместо них есть обстоятельные рассказы о местных конфликтах с соседними правителями, украшенные перечнями захваченных трофеев: коров, овец, ослов и другой добычи. Исмаилиты не просто удержали свое в ряде набегов и ответных набегов между Рудбаром и Казвином; в 1143 году они отразили нападение султана Махмуда на Аламут. Они сумели заполучить или построить новые крепости в Прикаспийском регионе. Сообщается даже, что они распространили свою деятельность на два новых региона – Грузию, на которую совершали налеты и вели свою пропаганду, и современный Афганистан, куда тамошний правитель, руководствуясь своими собственными соображениями, пригласил их миссию. После смерти этого правителя в 1161 году и миссионеры, и новообращенные были казнены его преемником.

У исмаилитов были два особенно упорных врага – правитель Мазендерана и Аббас, сельджукский правитель Рея, который организовал массовую резню исмаилитов в этом городе и нападал на их территории. Про обоих говорят, что они возвели башни из черепов

исмаилитов. В 1146 или 1147 году Аббас был убит султаном Масудом во время его посещения Багдада «по знаку, – как пишет летописец-исмаилит, – султана Санджара». Его голова была отправлена в Хорасан. Есть некоторые указания, что султан Санджар и исмаилиты были «на одной стороне», хотя в другое время они вступали в конфликт, например, когда Санджар поддержал попытку возродить суннитскую веру в одном из центров исмаилитов в Кухистане. Там, как и в других местах, связанные с этим вопросы носят местный и территориальный характер. Следует отметить, что в других исмаилитских замках и феодальных владениях, помимо Аламута, руководящий пост передавался от отца к сыну, и зачастую конфликты, в которых участвовали исмаилиты, были чисто династического свойства.

Казалось, из исмаилизма ушел весь пыл. Находясь в фактическом тупике, при молчаливом взаимном принятии друг друга исмаилитскими княжествами и суннитскими монархиями масштабная борьба с целью свержения старого порядка и установления нового тысячелетия именем скрытого имама выродилась в пограничные распри и налеты с угоном скота. Замки-цитадели, изначально предназначенные быть острием большого наступления на суннитскую империю, превратились в столицы местных сектантских династий, характерных для истории ислама. У исмаилитов был даже свой монетный двор, где они чеканили собственные монеты. Да, фидаи по-прежнему совершали убийства, но в этом для них не было ничего необычного, и в любом случае этого едва ли было достаточно, чтобы зажечь надежды правоверных.

Среди них все же были такие, которые оглядывались на славные времена Хасан-и Саббаха – самоотверженность и авантюрность его борьбы на начальном этапе и веру, которая вдохновляла исмаилитов. Они нашли лидера в лице Хасана – сына и очевидного наследника владыки Аламута Мухаммеда. У него рано зародился интерес. «Когда он едва приблизился к благоразумному возрасту, у него появилось желание изучать и исследовать учения Хасан-и Саббаха и своих предков. Благодаря своему красноречию он завоевал сердца большей части народа. Так как теперь его отец проигрывал ему в этом искусстве, Хасан. выглядел великим ученым рядом с ним, и поэтому. простолюдины пошли за ним. А так как они не слышали такие речи от его отца, то начали думать, что это имам, появление которого было обещано им Хасан-и Саббахом. Преданность людей ему усилилась, и они поспешили стать его последователями и пошли, как за вождем».

Мухаммеду это совсем не понравилось. Будучи консервативным исмаилитом, он был «несгибаем в своем следовании принципам, заложенным его отцом и Хасан-и Саббахом в отношении ведения пропаганды от имени имама и внешнего соблюдения мусульманских обычаев. И он счел поведение сына не соответствующим этим принципам. Поэтому резко осудил его и, собрав людей, сказал так: „Хасан – мой сын, и я не имам, а один из его даи. Всякий, кто слушает моего сына и верит его словам, – неверный и атеист“. И на этом основании он наказал некоторых из тех, кто поверил в его сына как в имама, применив всевозможные пытки и муки; а в другом случае приказал казнить в Аламуте 250 человек, а затем взвалить и привязать их трупы на спины других 250 осужденных по аналогичному обвинению и изгнал их из замка. И так они лишились мужества и были подавлены». Хасан выждал какое-то время и сумел развеять подозрения своего отца. После смерти Мухаммеда в 1162 году он без проблем стал его преемником. Тогда ему было тридцать пять лет.

Сначала правление Хасана не было богато событиями и было отмечено лишь некоторым послаблением строгого соблюдения священного закона, которое раньше царило в Аламуте. А через два с половиной года после своего вступления на престол, в середине месяца поста Рамадана, он провозгласил тысячелетие.

Рассказы исмаилитов о том, что произошло, сохранились в более поздней литературе этой секты и – в несколько измененной форме – в персидских хрониках, написанных уже после падения Аламута. В них говорится о любопытных вещах. На 17-й день месяца Рамадана 559 года [8 августа 1164 г.] под влиянием Девы, когда Солнце было в Раке, Хасан приказал построить кафедру во дворе замка Аламут, обращенную на запад, и поставить четыре огромных знамени четырех цветов – белого, красного, желтого и зеленого по ее четырем углам. Люди из разных регионов, которых он ранее созвал в Аламут, собрались во дворе замка: те, которые с востока, – справа, те, которые с запада, – слева, те, что с севера – Рудбара и Дайлама, – спереди лицом к кафедре. Так как кафедра была обращена на запад, собравшиеся повернулись спиной к Мекке. «Затем, – говорится в трактате исмаилитов, – ближе к полудню Владыка [Хасан] в белых одеждах и белом тюрбане вышел из замка, приблизился к кафедре с правой стороны и легко поднялся на нее. Три раза он произнес приветствия: сначала дайламитам, потом тем, кто стоял справа, а далее тем, кто был слева. На мгновение он сел, а потом снова поднялся и, держа в руках меч, заговорил громким голосом». Обращаясь к «обитателям миров, jinn, людям и ангелам», он объявил, что ему пришло послание от скрывающегося имама с новыми руководящими указаниями. «Имам наш прислал вам свое благословение и сострадание и назвал вас своими избранными слугами. Он освобождает вас от бремени предписаний священного закона и ведет вас к возрождению». В добавление к сказанному имам назвал Хасана, сына Мухаммеда, сына Бузургумида, «нашим наместником, даи и защитником. Наша паства должна повиноваться и следовать за ним как в религиозных, так и светских вопросах, признавать его распоряжения как обязательные и помнить, что его слово – это наше слово». Когда Хасан закончил свое обращение, то сошел с кафедры и два раза простерся на земле с праздничной молитвой. Затем были накрыты столы, и он пригласил всех прервать свой пост, присоединиться к праздничному столу и веселиться. Были отправлены гонцы на запад и восток с радостной вестью. В Кухистане глава крепости Муминабад повторил церемонию, состоявшуюся в Аламуте, и провозгласил себя наместником Хасана с кафедры, повернутой не в нужную сторону. «И в тот день, когда были обнародованы эти позорные вещи и провозглашены эти беды в этом гнезде еретиков Муминабаде, все веселились и открыто пили вино на ступенях этой кафедры и вокруг нее». В Сирии тоже была получена эта весть, и правоверные праздновали конец закона.

Официальное и торжественное нарушение закона – прихожане, повернутые спиной к Мекке, дневной пир в разгар поста – характеризует кульминацию эсхатологической и антиномианистской тенденции, существующей в исламе, и имеет очевидные параллели в христианстве. Закон сослужил свою службу, и царствие закона закончилось; тайны раскрыты, милость имама торжествует. Сделав правоверных своими избранными личными слугами, он охранил их от прегрешения; провозгласив возрождение, он спас их от смерти и привел их, живых, в тот духовный рай, которым является знание истины и созерцание Божественной Сути. «Теперь сущность этой пустой веры, состояла в том, что вслед за философами они говорили, что мир не сотворен, время – бесконечно и возрождение – это возрождение духа. И они объясняли рай и преисподнюю. таким образом, чтобы придать духовный смысл этим понятиям. А затем на основе этого они сказали, что возрождение – это когда человек приходит к Богу, и раскрываются тайны и истины всего Творения, отменяются акты повиновения, так как в этом мире все есть действие, и нет никакой расплаты, но в мире ином все есть расплата, и нет никаких действий. И это есть духовное возрождение, обещанное и ожидаемое во всех религиях и верах, которое открыл Хасан. И как следствие этого, люди освободились от обязанностей, наложенных шариатом, потому что в этот период возрождения они должны во всех смыслах повернуться к Богу и забыть обряды религиозного закона и установленные обычаи богослужения. Шариатом было установлено, что люди должны поклоняться Богу пять раз в день и быть с Ним. Это требование было лишь формальностью, но теперь [во времена] возрождения они должны всегда носить Бога в сердце и постоянно лицом душ своих быть обращенными в сторону Божественного Присутствия, так как такова истинная молитва».

Новые заповеди внесли важное изменение в статус владыки Аламута. Во время проповеди во дворе замка он был объявлен наместником имама и Живым Доказательством; как человек, принесший возрождение (qi-yama), он является Qa’im – главной фигурой в эсхатологии исмаилитов. Согласно Рашиду аль-Дину, после своего явления народу Хасан запустил в обращение письма, в которых утверждал, что, хотя в жизни он был известен как внук Бузургумида, в эзотерической реальности он был имамом того времени и сыном предыдущего имама из рода Низара. Возможно, как утверждали некоторые, Хасан претендовал не на физическое происхождение от Низара, которое в эпоху возрождения перестало иметь значение, а на некое духовное родство с ним. В ранних исламских мессианских движениях действительно есть случаи таких притязаний на духовное или приемное происхождение от рода Пророка, однако в более поздней исмаилитской традиции звучат единогласные утверждения, что Хасан и его потомки были из истинного рода Низара, хотя есть разные версии того, как получилась такая замена. К самому Хасану относятся с особым благоговением и всегда называют его Hasan ala dhikrihi’l-salam – Хасан, «при упоминании о нем да будет мир».

Большинство исмаилитов охотно приняли новые заповеди. Однако некоторые отказались сбросить ярмо закона, и к ним Хасан применил самые суровые наказания, чтобы насадить свободу. «Хасан подразумевал и четко заявлял, что, как и во времена Закона, если человек не повиновался и не ходил на богослужения, а следовал правилу возрождения, согласно которому повиновение и поклонение носят духовный характер, он подвергался наказанию: его забивали камнями до смерти; так и теперь во времена возрождения, если человек подчинялся букве Закона и продолжал ходить на богослужения и соблюдать обряды, его непременно подвергали физическому наказанию и забивали камнями до смерти».

Среди инакомыслящих оказался зять Хасана – потомок благородного дайламского рода. По словам Джувейни, он был одним из «тех, до ноздрей чьих сердец по-прежнему доходил аромат благочестия и религии. Этот человек не мог терпеть распространение этих позорных заблуждений. Да смилуется над ним Бог и вознаградит его за доброту его намерений! В воскресенье 6-го числа месяца Раби I 561 года [9 января 1166 г.] он заколол соблазнителя Хасана в замке Ламасар, и тот покинул этот мир, отправившись в „пылающий огонь Божий“».

Преемником Хасана стал его 19-летний сын Мухаммед, который продолжил утверждать, что его отец и поэтому он сам – потомки Низара и имамы. Говорят, он был плодовитым писателем, и за время его долгого правления учение о возрождении было развито и конкретизировано, но, по-видимому, оно оказало поразительно малое воздействие на внешний мир. Важно, что сам эпизод с провозглашением возрождения в Ала-муте прошел незамеченным для современной суннитской историографии и стал известен лишь после разрушения Аламута, когда архивы исмаилитов попали в руки суннитских исследователей.

С политической точки зрения правление Мухаммеда II прошло без каких-либо заметных событий. Жители Аламута продолжали совершать набеги на своих соседей, а фидаи убили визиря багдадского халифа, но больше ничего значительного не случилось. История, рассказанная Рашидом ад-Дином и другими авторами, имеет отношение к великому суннитскому богослову Фахруддину ар-Рази. В своих лекциях студентам богословия в городе Рей Фахруддин взял себе за правило поносить и опровергать учение исмаилитов. Узнав об этом, владыка Аламута решил положить этому конец и послал в Рей фидая, который записался там в студенты и ежедневно посещал лекции Фахруддина на протяжении семи месяцев до тех пор, пока не нашел возможность остаться наедине со своим преподавателем в его комнате под предлогом обсуждения запутанного вопроса. Фидай сразу достал нож и стал угрожать им богослову. «Фахруддин отпрыгнул от него и спросил: „Парень, чего ты хочешь?“ Фидай ответил: „Я хочу распороть твой живот от груди до пупка, потому что ты проклинал нас со своей кафедры!“». После потасовки фидай швырнул Фахруддина на землю и сел ему на грудь. Испуганный богослов пообещал раскаяться и воздержаться от своей критики исмаилитов в будущем. Фидай позволил ему убедить себя и, приняв от Фахруддина обязательство исправиться, достал мешочек с 365 золотыми динарами. Эту сумму он получит сейчас, и аналогичная сумма будет выплачиваться ему каждый год в обмен на соблюдение его обещания. С той поры в своих лекциях об исламских сектах Фахруддин старался избегать обидных выражений в адрес исмаилитов. Один из студентов, заметивший такую перемену, спросил о ее причине. Профессор ответил: «Не советую ругать исмаилитов, потому что у них есть весомые и хлесткие аргументы». Этот рассказ кажется выдумкой, но можно заметить, что в своих письменных трудах Фахруддин ар-Рази, не принимая учения исмаилитов, осуждает одного суннитского богослова за попытку опровергнуть его фанатическими и оскорбительными аргументами, основанными на плохой информированности, и хвалит другого богослова за правильное цитирование текста исмаилитов. Позиция Рази, безусловно, состоит не в том, чтобы поддержать правильность учения исмаилитов, а в том, что богословский спор должен основываться на правильной информации и разумном понимании точки зрения противника.

Тем временем в восточных исламских землях происходили огромные политические перемены. Великий султанат сельджуков, который на время восстановил свое единство и заново утвердил цель суннитского ислама, начал распадаться. На его месте стали появляться новые княжества, основанные сельджукскими принцами или военачальниками и все в большей степени вождями кочевых туркоманских племен, которые с миграционными волнами тюркских народов попали на Средний Восток из Центральной Азии. Тюркская экспансия на тот момент достигла своих территориальных границ; империя сельджуков оказалась в руинах, но проникновение в нее и колонизация тюркскими народами продолжались, углубляя и укрепляя уже достигнутые завоевания. Смена власти не изменила ее сути; появившимся преемникам-принцам было проще поддерживать политические, военные и административные порядки, установленные сельджуками, включая их твердую приверженность религиозному догматизму. Тут и там, где тюрок было мало, местные группы персидского, курдского или арабского происхождения поднимали голову и добивались в какой-то степени независимости, но в основном тюркские правители, хоть и разделенные политической лояльностью, шли к своей общей цели: смещали и вытесняли старых местных владык. В этом они в значительной степени преуспели.

Ближе к концу XII века на Востоке появилась новая держава. К югу от Аральского моря находилась страна Хорезм, где существовала древняя и процветающая цивилизация, защищенная пустынями от катаклизмов, сотрясавших соседние страны. Как и большая часть Центральной Азии, Хорезм был завоеван тюрками; его правящая династия вела свое начало от тюркского раба, посланного сюда в качестве правителя великим сельджукским султаном Малик-шахом. Эти правители процветали и проявляли свое тождество с управляемой ими страной тем, что приняли древний местный титул хорезмшахов сначала как вассалов великих держав, а затем как независимых правителей. Посреди всеобщего хаоса процветающая и хорошо вооруженная хорезмская монархия была безопасной гаванью; так было незадолго до того, как монарх счел своим долгом распространить блага своего правления на другие земли и народы. Приблизительно в 1190 году хорезмшах Текеш оккупировал Хорасан, сам став хозяином Восточного Ирана, а его государство – главной державой в исламе. Халиф Багдада аль-Насир, испытывая сильное давление со стороны последнего из Сельджукидов в Иране Тогрула II, обратился к Текешу за помощью и тем самым предоставил возможность хорезмским войскам продвинуться на запад, завоевать Рей и Хамадан. Именно в Рее в 1194 году был разгромлен и убит последний из Сельджукидов.

За полтора века после прихода сельджуков великий султанат, созданный ими, стал частью исламской модели власти. Смерть последнего Сельджукида создала вакансию, и победивший хорезмшах был очевидным кандидатом на ее замещение. Теперь Текеш отправил в Багдад халифу аль-Насиру послание с требованием принять и признать его султаном. Однако у аль-Насира были другие планы, и Текеш, который надеялся вырасти из союзника халифа в его покровителя, обнаружил, что стал его врагом.

Со времени восшествия на престол аль-Насира в 1180 году халифат Аббасидов пережил поразительное возрождение. На протяжении приблизительно трех веков халифы были практически марионетками – формальными главами суннитского ислама, но на самом деле находились под властью военных правителей, эмиров, а позднее – султанов. Упадок власти сельджуков в Ираке дал аль-Насиру шанс, которым он не замедлил воспользоваться. Его цель была двоякой: возродить религиозное единство ислама и моральный авторитет халифа как его главы и создать в Ираке княжество под сильной властью халифа – разновидность церковного государства, свободного от любого внешнего контроля или влияния, которое должно было стать основой для его религиозной политики. Второй – ограниченной – цели он добивался политическими и военными действиями против Тогрула и позднее – Текеша; первой и, вероятно, главной цели – реставрации ислама – он достиг путем серии религиозных, социальных и образовательных инициатив, включая обращения и к шиитам-двунадесятникам, и к исмаилитам. С последними он добился удивительного прогресса.

1 сентября 1210 года владыка Аламута Мухаммед II умер, возможно, от яда, и преемником стал его сын Джалаладдин Хасан. Еще при жизни своего отца Хасан проявлял неудовлетворенность учением и обрядами qi-yama и желание вступить в более широкое братство ислама. «Когда он был ребенком, – пишет Джувейни, – отец назначил его своим преемником. Когда он вырос и показал умственные способности, то отверг веру своего отца, продемонстрировав отвращение к ереси и либертинизму. Когда отец догадался о его настроениях, между ними возникла некоторая враждебность, и они с опаской и недоверием относились друг к другу. И вот Джалаладдин Хасан то ли из-за ортодоксальности своей веры, то ли из-за враждебности к отцу вступил в заговор против Мухаммеда и тайно отправил сообщения халифу в Багдад, а также султанам и правителям других земель, что, в отличие от своего отца, он по вере своей мусульманин, и когда придет его черед править, он отменит ересь и заново введет соблюдение норм ислама. С самого восшествия на престол Джалаладдин исповедовал ислам и сурово осуждал свой народ за приверженность ереси, строго запрещал им это и побуждал принять ислам и следовать обрядам шариата. Он отправил гонцов халифу в Багдад, Мухаммеду хорезмшаху и maliks и эмирам Ирака и в другие регионы, чтобы уведомить их об этих изменениях. И благодаря тому, что он подготовил себе путь еще при жизни своего отца, объявив им всем о своей позиции, теперь они поверили его посланиям, особенно в Багдаде, где был издан указ, подтверждающий его обращение в ислам, и ему были оказаны всевозможные милости: с ним началась переписка, в которой к нему обращались с почетными титулами. Он стал известен как „Джалаладдин новый мусульманин", и в годы его правления его сторонников называли новыми мусульманами». Психолог также может отметить, что, в отличие от своего отца-исмаилита, Хасан был очень привязан к своей благочестивой матери-суннитке.

Жители Казвина, естественно, выказали некоторые сомнения в подлинности этого обращения в ислам их старых соседей и врагов, и Джалаладдину Хасану пришлось весьма постараться, чтобы убедить их в своей искренности. Он напрямую обратился к городской знати и убедил отправить делегацию в Аламут с целью провести инспекцию библиотеки и изъять из нее труды, которые они не одобряют. Среди них оказались трактаты Хасан-и Саббаха и предков самого Джалаладдина Хасана и их предшественников. «Джалаладдин, – пишет Джувейни, – приказал сжечь эти труды в присутствии казвинцев и по их указанию; и осыпал проклятьями и своих предков, и авторов этих пропагандистских произведений. Я видел письмо в руках знатных людей и кади Казвина, которое было продиктовано Джалаладдином Хасаном и в котором он говорил о своем принятии ислама, обрядов шариата, своем освобождении от ереси и веры своих праотцов и предков. И еще Джалаладдин написал несколько слов своей собственной рукой на первой странице этого письма, и когда он писал о своем освобождении от религии своих предков, то при упоминании их имен добавил проклятье: „Да наполнит Господь их могилы огнем!“».