Помоги проекту - поделись книгой:
Опасностью, исходившей от хорезмийцев, можно также объяснить и другой инцидент, который произошел чуть раньше в этом же году. Согласно этой истории, Маджд ад-Дин отправил посланца к сельджукскому султану Рума в Конье с требованием, чтобы ежегодную дань в размере 2000 динаров, которую султан ранее отправлял в Аламут, он теперь посылал ему. Султан, пребывая в нерешительности, послал гонца в Аламут обсудить этот вопрос с Джелаладдином. Владыка Аламута подтвердил, что он передал эти деньги Сирии, и велел султану выплатить их. Тот выплатил.
Приблизительно в это же время сами ассасины стали данниками рыцарей-госпитальеров. После отъезда миссии императора, как гласит арабская летопись, госпитальеры потребовали от ассасинов дань, но те отказались ее платить, сказав: «Ваш император дает нам, а вы будете забирать у нас?» Тогда госпитальеры напали на них и захватили богатые трофеи. Из текста неясно, то ли дань госпитальерам датируется от этого события, то ли она уже существовала.
Интересное указание на то, насколько широко ас-сасины стали признаны и даже играли роль на сирийской политической арене, дает Ибн Васил, будучи сам уроженцем Центральной Сирии. В 1240 году кади города Синджара Бадр ад-Дин навлек на себя гнев нового султана. Бежав из Сирии, кади стал искать убежища и нашел его у ассасинов. Их вождем в то время был перс Тадж ад-Дин, прибывший из Аламута. Ибн Васил утверждает, что знал его лично и состоял с ним в дружеских отношениях. Этот же Тадж ад-Дин фигурирует в надписи в Масьяфе, датированной Зуль-ка‘да 646 годом (февраль или март 1249 г.).
Остается вспомнить лишь об одной группе событий, прежде чем произошло исчезновение ассасинов с политической арены в Сирии, об их делах с Людовиком Святым. Рассказ о заговоре ассасинов против Людовика Святого, когда тот был еще юношей во Франции, можно, как и все другие истории о деятельности асса-синов в Европе, отбросить как не имеющий под собой никаких оснований. Но рассказ Жуанвиля, биографа Людовика Святого, о сделках короля с ассасинами после его приезда в Палестину – это рассказ совсем другого порядка и имеет все признаки подлинности. Эмиссары ассасинов приехали к королю в Акру и потребовали, чтобы он платил дань их вождю, «как это делают император Германии, король Венгрии, султан Вавилона [Египта] и другие каждый год, потому что прекрасно знают, что они живы лишь до тех пор, пока он этого хочет». В противном случае, если король не пожелает платить дань, они удовлетворятся освобождением от дани, которую они сами платили госпитальерам и тамплиерам. Дань была выплачена, пишет Жуанвиль, потому что эти два ордена не боялись никаких действий ассасинов, так как если те убили бы одного Магистра, то на его месте немедленно оказался бы другой, а вождь ассасинов не хотел впустую терять своих людей там, где нельзя получить никакой выгоды. Так или иначе выплата дани этим орденам продолжалась, и король обменивался подарками с главным даи. Именно по этому поводу монах Ив Бретонский, говоривший по-арабски, встретился с вождем ассасинов и имел с ним беседу.
Конец власти ассасинов настал благодаря двойному удару по ним монголов и мамлюка-султана Египта Бейбарса. В Сирии, как можно было ожидать, ассаси-ны объединились с другими мусульманами для отражения монгольской угрозы и стремились завоевать благосклонность Бейбарса путем отправки к нему посольств и подарков. Сначала Бейбарс не проявил к ним открытой враждебности, а при заключении перемирия с госпитальерами в 1266 году оговорил условие: чтобы они отказались от дани, которую они получали от различных мусульманских городов и регионов, включая замки ассасинов, дань которых, по данным египетского источника, составляла 1200 динаров и 100 муддов (1 мудд = 812,5 г. –
Но нельзя было ожидать, что Бейбарс, делом всей жизни которого было освобождение мусульманского Ближнего Востока от двойной угрозы – от христианфранков и язычников-монголов, станет терпеть независимость региона, в котором проживают опасные еретики и убийцы, в самом центре Сирии. Его биограф пишет, что в 1260 году он отдал земли ассасинов в феодальное владение одному из своих полководцев. В 1265 году приказал взимать налоги и пошлины с «даров», привезенных ассасинам от различных правителей, которые платили им дань. Среди них различные источники называют «императора Альфонсо, королей франков и Йемена». Ассасины, ослабленные в Сирии и сломленные судьбой своих братьев в Персии, были не в состоянии оказывать сопротивление. Смиренно приняв эту меру, они сами стали платить дань Бейбарсу, и вскоре уже он вместо павшего владыки Аламута назначал их на должности и освобождал от обязанностей по своей воле.
В 1270 году Бейбарс, недовольный позицией престарелого вождя Наджм ад-Дина, сместил его и назначил на его место своего более покладистого зятя Сарим ад-Дин Мубарака, ассасинского правителя Улайки. Новый правитель, занимавший свою должность как представитель Бейбарса, был выдворен из Масьяфа, а замок поступил под прямое управление Бейбарса. Но благодаря уловке Сарим ад-Дин завладел Масьяфом. Бейбарс изгнал его и отправил в Каир как пленника, где тот и умер, будучи, вероятно, отравлен; и теперь подвергнутый наказанию Наджм ад-Дин был вновь назначен правителем совместно со своим сыном Шамс ад-Дином в обмен на ежегодную выплату дани. Оба они названы в надписи, сделанной в мечети Кадмуса приблизительно в это же время.
В феврале или марте 1271 года Бейбарс арестовал двух ассасинов, которые якобы были посланы убить его. Было сказано, что они отправились с посольской миссией из Улайки к Богемонду VI в Триполи, а тот послал их убить султана. Шамс ад-Дин был арестован по обвинению в шпионской деятельности в пользу франков, но освобожден после того, как приехал его отец Наджм ад-Дин и заявил о его невиновности. Двое предполагаемых убийц были отпущены на свободу; двое правителей-исмаилитов под давлением согласились сдать свои замки и жить при дворе Бейбарса. Наджм ад-Дин поехал с Бейбарсом и умер в Каире в начале 1274 года. Шамс ад-Дину было разрешено отправиться в Кахф, «чтобы уладить дела». Там он начал организовывать сопротивление, но напрасно. В мае– июне 1271 года полководцы Бейбарса захватили Улайку и Русафу, а в октябре Шамс ад-Дин, поняв, что его дело безнадежно, сдался Бейбарсу. Сначала ему был оказан хороший прием. Позднее, узнав о заговоре с целью убийства его эмиров, Бейбарс депортировал Шамс ад-Дина и его сторонников в Египет. Блокада замков продолжилась. Хаваби пал в тот же год, а оставшиеся замки были все до одного к 1273 году оккупированы.
Когда ассасины покорились Бейбарсу, их квалифицированные услуги, по-видимому, какое-то время были в его распоряжении. Уже в апреле 1271 года Бейбарс пригрозил графу Триполийскому убийством. Покушение на принца Эдуарда Английского в 1272 году и, возможно, убийство Филиппа Монфорского в Тире в 1270-м были инспирированы им же. Некоторые более поздние летописцы также пишут об использовании ассасинов мамлюкскими султанами, чтобы убрать с дороги противников, а мавританский путешественник XIV века Ибн Баттута даже описывает такие договоренности: «Когда султан хочет отправить одного из них убить своего врага, то платит им за пролитую кровь. Если убийце удается скрыться после выполнения своего задания, то деньги – его; если же он бывает схвачен, деньги получают его дети. Для убийства намеченных жертв они используют отравленные ножи. Иногда их заговоры бывают раскрыты, и их самих убивают».
Такие рассказы, вероятно, являются следствием выдумок и подозрений, которые имеют не больше значения, чем байки, рассказываемые на Западе о подстроенных убийствах властителей в Европе, осуществленных за деньги Старцем Горы. После XIII века не было больше подтвержденных убийств, совершенных сирийскими ассасинами, действовавшими в интересах своей секты. С того времени исмаилизм впал в состояние застоя и превратился в незначительную секту еретиков в Персии и Сирии, практически не игравшую никакой политической роли. В XIV веке в роду имамов-низаритов произошел раскол. Сирийские и персидские исмаилиты последовали за различными претендентами и с тех времен прекратили поддерживать друг с другом какую-либо связь.
В XVI веке после завоевания Сирии османами в первых инспекторских проверках земель и населения, проведенных для новых хозяев, фигурируют qila‘ al-da‘wa – миссионерские замки – группа деревень к западу от Хамы, включавшая такие старые и известные населенные пункты, как Кадмус и Кахф, где жили последователи определенной секты. Они отличаются только тем, что платят особый налог. И вновь появляются на страницах истории лишь в начале XIX века: сообщается, что они вступили в обычный конфликт со своими правителями, соседями и друг с другом. С середины этого века они успокаиваются и ведут мирную жизнь сельских тружеников; их главным центром становится Саламия – новый населенный пункт, который они отвоевали у пустыни. В настоящее время их численность составляет около 50 000 человек, но не все из них приняли Ага-хана своим имамом.
Глава 6
Средства и цели
Исмаилиты-ассасины не изобретали убийство, а просто дали ему свое название. Убийство как таковое так же старо, как и сам род человеческий; его древность явствует из четвертой главы Книги Бытия, где первый убийца и первая жертва – братья, дети первых мужчины и женщины. Политическое убийство появляется с возникновением политической власти, когда властью наделяется какой-то человек, и устранение этого человека видится быстрым и простым способом достижения политических перемен. Обычно мотивы таких убийств носят личный, фракционный или династический характер: замена у власти одного человека, партии или семьи другими людьми, партией или семьей. Такие убийства обычно происходят в автократических королевствах и империях как на Востоке, так и на Западе.
Иногда убийство является в глазах как других людей, так и убийцы долгом и оправдывается идеологическими доводами. Жертва – тиран или узурпатор; его убийство является благим деянием, а не преступлением. Такое идеологическое оправдание может быть изложено в политических или религиозных выражениях – во многих обществах мало разницы между ними. В древних Афинах двое друзей – Гармодий и Аристо-гитон – вступили в заговор с целью убийства тирана Гиппия. Им удалось убить только его брата и соправителя; и оба были казнены. После падения Гиппия они стали народными героями в Афинах, в честь которых были воздвигнуты статуи и сложены песни; их потомки пользовались привилегиями и были освобождены от налогов. Эта идеализация убийства тирана стала частью политической традиции Греции и Рима и нашла выражение в убийствах таких известных личностей, как Филипп II Македонский, Тиберий Гракх и Юлий Цезарь. Такой же идеал появляется и среди иудеев в таких фигурах, как Эхуд и Иегу (Ииуй), и самым драматическим образом в истории о прекрасной Юдифи, которая пришла в шатер поработителя Олоферна и отрубила ему голову, пока он спал. Книга Юдифи была написана в период господства эллинов и сохранилась только в греческой версии; иудеи, а за ними и протестанты отвергают ее как апокрифическую. Однако она включена в канон Римской католической церкви и вдохновила многих христианских художников и скульпторов. И хотя Юдифи нет места в иудейской религиозной традиции, идеальный образ благочестивого убийцы, который она представляет, сохранился, чтобы вдохновлять знаменитых сикариев или «кинжальщиков» – группу зилотов, появившихся приблизительно во время падения Иерусалима, которые с благочестивым рвением уничтожали тех, кто сопротивлялся или мешал им.
Цареубийство с практической и идеалистической точек зрения было известно с самого начала исламской политической истории. Из четырех Праведных Халифов, которые вслед за Пророком встали во главе исламской общины, трое были убиты. Второй халиф, Умар, был заколот рабом-христианином по личным мотивам; узнав об этом, халиф на смертном одре поблагодарил Бога, что он не был убит одним из правоверных. Но даже этого утешения были лишены его преемники Утман и Али, которые оба погибли от рук арабов-мусульман – первый был убит группой рассвирепевших бунтовщиков, а второй – религиозным фанатиком. В обоих случаях преступники считали себя убийцами тиранов, освобождающими общество от неправедного правителя, и в обоих случаях другие были с этим согласны.
Эта проблема оформилась в ходе гражданской войны между мусульманами, которая разразилась после смерти Утмана. Правитель Сирии и родственник убитого халифа Муавия потребовал наказания для цареубийц. Али, который стал преемником халифа, не мог или не хотел удовлетворить это требование, а его сторонники, чтобы оправдать его бездействие, заявили, что никакого преступления не было совершено. Утман был угнетателем; его смерть была казнью, а не убийством. Тот же самый довод использовали экстремисты из секты хариджитов, чтобы оправдать убийство самого Али несколько лет спустя.
В какой-то степени исламская традиция признает принцип оправданного бунта. Передавая самодержавную власть монарху, она устанавливает, что долг подданных – повиноваться – теряет силу, когда приказ греховный, и что «не должно быть повиновения человеку против его Создателя». Так как не определена процедура проверки праведности приказа или осуществления права не повиноваться тому, кто греховен, то единственным эффективным путем для добросовестного подданного являются мятеж против правителя и попытка одержать над ним победу или свергнуть его силой. Более быстрый способ – убрать его путем убийства. Этот принцип часто использовался, особенно бунтовщиками-сектантами, чтобы оправдать свои действия.
На самом деле после смерти Али и вступления на престол Муавии убийства правителей стали редкими, а когда они происходили, то обычно преследовали династические цели, нежели были вдохновлены революционными идеями. Напротив, шииты утверждали, что их имамов и других членов рода Пророка убивали по наущению халифов-суннитов; в их письменных источниках есть длинные списки мучеников из рода Али, кровь которых зовет к отмщению.
Посылая своих эмиссаров убивать неправедных правителей и их приспешников, исмаилиты тем самым могли ссылаться на давнюю исламскую традицию. Эта традиция никогда не была доминирующей и давно уже не действовала, но заняла свое место, особенно среди членов раскольнических и экстремистских сект.
Древний идеальный образ убийства тирана и религиозный долг избавить мир от неправедного правителя, безусловно, содействовали практике политического убийства, которую взяли на вооружение и применяли исмаилиты. Но было и еще кое-что. Убийство ассаси-ном своей жертвы было не только актом благочестия, но и носило ритуальный, почти сакраментальный характер. Важно, что во всех своих убийствах и в Персии, и в Сирии ассасины всегда использовали кинжал; яд и метательные снаряды – никогда, хотя, вероятно, бывали случаи, когда убить с их помощью было бы проще и безопаснее. Ассасин почти всегда бывал схвачен и обычно не делал попыток скрыться. Есть даже предположение, что выжить после исполнения миссии было позором. Слова одного западноевропейского автора XII века весьма откровенны: «Когда кто-то из них решает умереть таким образом… он сам [то есть Вождь] вручает им ножи, которые, так сказать, являются освященными.»
Человеческим жертвоприношениям и ритуальным убийствам нет места в исламском законе, традиции или практике. И все же и те и другие возникли в древности, глубоко укоренились в человеческих обществах и могут возникать в самых неожиданных местах. Подобно тому как забытые танцевальные культы древности вопреки аскетическому вероисповеданию ислама вновь появляются в экстатическом ритуальном танце дервишей, так и древние культы смерти находят новое выражение в исламе. В начале VIII века, как пишут мусульманские авторы, некто Абу Мансур аль-Иджли из Куфы заявил, что он имам, и учил, что предписания закона имеют символическое значение, и им не нужно подчиняться буквально. Небеса и преисподняя не существуют отдельно друг от друга, а являются лишь радостями и несчастьями этого мира. Его последователи совершали убийства как свой религиозный долг. Аналогичные учения – и практики – приписывали его современнику и соплеменнику Мугхире ибн Саиду. Обе эти группы были уничтожены властями. Важно, что они, согласно их верованиям, в своих ритуальных убийствах были ограничены единственным оружием. Члены одной группы душили своих жертв петлей, другие били деревянными дубинами. Только с приходом Махди (последний преемник пророка Мухаммеда, своего рода мессия (масих), который появится перед концом света. –
Как хранители эзотерических тайн для посвященных, как «провайдеры» спасения посредством знаний имама, как носители обещания мессианского свершения и освобождения от мирских тягот и бремени закона исмаилиты являются частью долгой традиции, которая уходит корнями к истокам ислама и даже гораздо дальше и вперед до наших дней, – традиции народных эмоциональных культов, находящихся в резком контрасте с научной и узаконенной религией установленного общественного порядка.
Существовало много таких сект и групп и до исмаилитов, но они первыми создали эффективную и живучую организацию. Это было знамением времени. Первые братства бедных и бесправных были разрозненными и малозначимыми и редко заслуживали упоминания в литературных источниках, что только и могло принести им известность у историков. В разобщенном и небезопасном обществе позднего халифата люди стремились к утешению и уверенности в новых и более сильных формах союзов; такие союзы стали более многочисленными и широко распространенными и охватывали не только низшие и средние, но и высшие слои населения до тех пор, пока наконец сам халиф альНасир, церемонно вступив в один из них, не попытался включить их в аппарат управления.
Эти союзы были разнообразными. Некоторые, в первую очередь, региональными, охватывая города или городские кварталы, с гражданскими, полицейскими или даже военными функциями; другие – в обществе, где профессии часто совпадали с местными, этническими или религиозными группами – могли приобретать и экономическую роль. Часто они выступают как объединения юношей или молодых мужчин, в которых существовали ранги и ритуалы, знаменующие переход в пубертатный или зрелый возраст. Большинство из них были религиозными братствами, объединявшими последователей святых людей и созданных ими культов. Их общими чертами были: принятие верований и практик популярной религии, к которым с подозрением относилась ортодоксальная религия; тесные узы верности своим товарищам и преданность вождям; система приема в члены братства и иерархические ранги, поддерживаемые замысловатыми символами и церемониалами. Большинство этих групп, будучи неопределенно инакомыслящими, были политически пассивными. Исмаилиты со своей воинственной тактикой и революционными целями сумели использовать эту форму организации для длительных попыток свергнуть и сменить существующий порядок. В то же время они постепенно отходили от философской утонченности своих более ранних учений и принимали формы религии, которые были ближе к верованиям, существующим среди братств. В одном отношении, если верить персидским историкам, исмаилиты приняли почти монашеское правление: коменданты их замков не имели женщин, пока находились на своей должности.
В одном отношении ассасины представляют собой беспрецедентное братство – в части спланированного, систематического и долгосрочного использования террора в качестве политического оружия. Душителей в Ираке было немного, и они действовали произвольно, скорее как туги в Индии, с которыми их можно связать. Предыдущие политические убийства хоть и были драматическими, но были делом рук отдельных людей или в лучшем случае маленьких групп заговорщиков, ограниченных как целью, так и результатами. В искусстве убивать и строить заговоры у ассасинов было бесчисленное множество предшественников; даже при возведении убийства в ранг искусства, ритуала и долга у них были предшественники. Но они вполне могут быть первыми террористами. «Братья, – обращался поэт-исмаилит, – когда придет время победы, и нам будет сопутствовать удача из обоих миров, вот тогда один пеший воин cможет вселить ужас в царя, хотя у него есть более ста тысяч всадников».
Так оно и было. На протяжении веков шииты растрачивали пыл и кровь ради своих имамов; безрезультатно. Происходили бесчисленные восстания, варьировавшие от самосожжения небольших групп исступленных людей до тщательно спланированных военных операций. Все они, за редким исключением, потерпели поражение под натиском вооруженных сил государства и порядка, свергнуть который не могли, так как были слишком слабы. Даже те немногие, кто добился успеха, не принесли освобождения сдерживаемым эмоциям, которые они выражали. Вместо этого победители, облеченные великолепием власти и обретшие роль хранителей исламского сообщества, обратились против своих собственных сторонников и уничтожили их.
Хасан-и Саббах знал, что его проповедование не могло выстоять против укоренившегося догматизма суннитского ислама – что его сторонники не могли бороться и разгромить вооруженную мощь государства Сельджуков. Другие до него давали выход своему разочарованию в стихийном насилии, безнадежном восстании или мрачном бездействии. Хасан нашел новый путь, когда небольшая группа дисциплинированных и преданных вооруженных людей могла нанести эффективный удар по численно превосходящему противнику. «Терроризм, – пишет современный автор, – осуществляется узким кругом лиц, вдохновляемых длительной программой широкомасштабных целей, во имя которых и насаждается террор».
«Старец Горы, – пишет Жуанвиль о более позднем вожде исмаилитов в Сирии, – платил дань тамплиерам и госпитальерам, потому что они не боялись ассаси-нов, потому что Старец Горы ничего не добился бы, если бы приказал убить магистра ордена тамплиеров или госпитальеров, так как прекрасно знал, что если он прикажет убить одного, то его место займет другой магистр, и по этой причине он не хотел терять ассаси-нов там, где это не принесло бы ему никакой пользы». Эти два рыцарских ордена были едиными организациями со своими структурой, иерархией и лояльностью, которые делали их неуязвимыми для нападений ассаси-нов. Именно отсутствие этих черт делало разобщенное исламское государство с централизованной автократической властью, основанной на личной и недолговечной верности, особенно уязвимым для них.
Хасан-и Саббах проявил политический талант, почувствовав эту слабость исламских монархий, а также поразительные управленческие способности и дар стратега, пользуясь ею при организации террористических нападений.
Для ведения такой кампании продолжительного террора были два очевидных требования: организация и идеология. Необходима была организация, способная и совершить нападение, и выдержать неизбежный контрудар, а также система убеждений – которой в те времена и в том месте могла быть только религия, – чтобы вдохновлять и поддерживать нападавших на краю смерти.
И то и другое было найдено. Реформированная религия исмаилитов с ее памятью о страданиях и мученичестве, ее обещанием божественного и человеческого свершения была той основой, которая давала чувство собственного достоинства и мужество тем, кто избирал ее, и вселяла религиозное рвение, непревзойденное в человеческой истории. Именно преданность ассасинов, которые рисковали и даже добивались смерти ради своего Владыки, впервые привлекла внимание европейцев и сделала их название сначала символом веры и самопожертвования, прежде чем стало синонимом слова «убийца».
В работе ассасинов были и хладнокровное планирование, и фанатическое рвение. В ней можно вычленить несколько принципов. Захват замков – некоторые из них раньше были логовом предводителей разбойников – обеспечивал им безопасные опорные пункты. Правило секретности – адаптированное из старой доктрины taqiyya – способствовало и безопасности, и сплоченности. Работу террористов поддерживали как религиозные, так и политические акции. Миссионеры исмаилитов находили или обретали сочувствующих среди сельского и городского населения; посланцы исмаилитов приходили к высокопоставленным мусульманам, чьи страхи или честолюбивые замыслы могли сделать их временными союзниками их дела.
Такие союзы поднимают важный общий вопрос, касающийся ассасинов. Из нескольких десятков убийств, зарегистрированных в Иране и Сирии, приличное их количество, по сообщениям того или иного источника, было инспирировано третьими сторонами, зачастую с предложением денежного вознаграждения или использованием других побуждающих мотивов. Иногда рассказ основывается на мнимом признании пойманных и допрошенных реальных убийц.
Ясно, что ассасины как преданные служители религиозной цели не были простыми наемными головорезами, вооруженными кинжалами. У них была своя политическая цель – установление истинного имамата, и ни они, ни их вожди не были орудиями для исполнения честолюбивых замыслов других людей. И все же стойкие и широко распространившиеся рассказы о пособничестве, в которых фигурируют такие имена, как Беркьярук и Санджар на Востоке, Саладин и Ричард Львиное Сердце на Западе, требуют объяснения.
Некоторые из этих рассказов имели хождение, потому что они были правдивыми. Во многие исторические периоды и во многих местах существовали амбициозные люди, которые были готовы прибегнуть к помощи жестоких экстремистов; возможно, они не разделяли или даже им были чужды их убеждения, но они считали, что могут использовать их в надежде, обычно ошибочной, что смогут отказаться от этих опасных союзников, когда те сослужат свою службу. Таким был правитель Алеппо Рыдван – сельджукский принц, который, не колеблясь, из суннита превратился в сторонника Фатимидов, а затем радушно принимал в своем городе ассасинов, которые оказали ему поддержку в борьбе с его родственниками и верховным владыкой. Такими были и интриганы-визири в Исфахане и Дамаске, которые пытались использовать силу и террор ассасинов для собственного продвижения по карьерной лестнице. Иногда мотивом был скорее страх, нежели честолюбие; примером может служить перепуганный визирь хорезмшаха Джелаладдина, о котором писал Насави. Солдаты и султаны, равно как и визири, могли из страха стать уступчивыми, а некоторые самые драматичные рассказы о ловкости и отваге ассасинов, видимо, имеют своей целью оправдать некое молчаливое взаимопонимание между правоверным монархом-суннитом и исмаилитами-революционерами.
Мотивы таких людей, как Санджар и Саладин, чуть более сложные. Оба они заключили соглашение с асса-синами; ни один из них не был движим исключительно страхом за себя или личными амбициями. Перед обоими стояли большие задачи: перед Санджаром – возродить султанат Сельджукидов и защитить ислам от язычников, вторгшихся с Востока; перед Саладином – возродить единство суннитов и изгнать христиан, вторгшихся с Запада. Вероятно, они оба понимали, что после их смерти их царства рухнут, а их планы пойдут прахом. Возможно, они даже сознавали, что временная уступка менее опасному врагу оправдана для обеспечения их личной безопасности, а вместе с этим появлялся шанс завершить их огромный труд по восстановлению и защите ислама.
Для самих ассасинов расчет был гораздо проще. Их целью было подорвать и уничтожить суннитский порядок; если каких-то правителей суннитов можно было путем искушения или террора заставить помогать им, тем лучше. Даже в былые времена их неистовства лидеры ассасинов никогда не презирали помощь со стороны, когда она была близка; позднее, когда они стали реальными правителями территорий, то умело и легко встроили свою политику в сложную мозаику союзов и соперничеств мусульманского мира.
Все это не означает, что они торговали своими услугами или что каждая история о пособничестве, даже подтвержденная признаниями, была правдивой. Лидеры ассасинов могли делать тайные приготовления, но маловероятно, чтобы они информировали реального убийцу о подробностях. Гораздо более вероятно, что ассасин, отправлявшийся на выполнение своей миссии, получал, говоря современным языком, «легенду», историю прикрытия, подразумевающую участие самого вероятного персонажа на месте действия. Это давало дополнительное преимущество, так как сеяло недоверие и подозрения в лагере противника. Убийства халифа аль-Мустрашида и крестоносца Конрада Монферрат-ского являются хорошими примерами этого. Подозрение, павшее на Санджара в Персии и на Ричарда среди крестоносцев, наверное, послужило полезной цели: запутало все и посеяло разногласия. К тому же мы не можем быть уверенными, что каждое убийство, приписываемое ассасинам или даже заявленное ими, на самом деле было ими совершено. Убийство по личным или общественным мотивам было обычным делом, и сами ассасины, вероятно, обеспечивали «легенду» ряду убийств по неидеологическим мотивам, в которых они не участвовали.
Ассасины тщательно выбирали того, кто будет их жертвой. Некоторые авторы-сунниты предполагали, что они вели беспорядочную войну против всего мусульманского сообщества. «Хорошо известно и установлено, – пишет Хамдаллах Мустоуфи, – что батиниты [то есть исмаилиты], да получат они по заслугам, не упускают ни одного случая причинить вред мусульманам любым доступным им способом и считают, что получат за это богатое вознаграждение и щедрую компенсацию. Не совершать убийств своих жертв они считают большим грехом». Хамдаллах, который писал это в 1330 году, представляет более позднюю точку зрения, засоренную мифами и легендами, циркулировавшими в те времена.
Современные ассасинам источники и в Персии, и в Сирии предполагают, что террор исмаилитов был направлен на конкретных людей, осуществлялся с конкретными целями и, кроме некоторых совершенно исключительных взрывов насилия со стороны толпы, их отношения с соседями-суннитами были довольно обычными. Это кажется соответствующим действительности и в отношении исмаилитских меньшинств в городах, и в отношении правителей территорий исмаилитов в их делах с суннитами.
Жертвы ассасинов принадлежат к двум основным группам. В первую входят правители, военачальники и министры; во вторую – кади и другие религиозные сановники. Промежуточная группа, в которую входили городские префекты, тоже периодически пользовалась их вниманием. С несколькими исключениями их жертвами были мусульмане-сунниты. Обычно ассаси-ны не нападали на двунадесятников или других шиитов, а также не обращали свои ножи против местных христиан или иудеев. Было всего несколько нападений даже на крестоносцев в Сирии, и большинство из них, по-видимому, произошли после договоренности Синана с Саладином и союза Хасана с халифом.
Врагами для исмаилитов были правящие круги суннитов – политический и военный, чиновничий и религиозный. Убийства представителей истеблишмента должны были вселять страх, ослаблять и, в конечном счете, свергнуть его. Некоторые убийства были просто актами мести и предупреждения, такие как убийства суннитских священнослужителей, которые что-то сказали или сделали против них, в их собственных мечетях. Других жертв выбирали по более неотложным и более конкретным причинам; такими жертвами были командующие армиями, напавшими на исмаилитов, или жители цитаделей, которыми они хотели завладеть. Тактические и пропагандистские мотивы соединяются в убийствах видных деятелей, таких как великий визирь Низам аль-Мульк, двое халифов, и при покушениях на Саладина.
Гораздо труднее определить источник материального обеспечения исмаилитов. Большая его часть, вероятно, шла из сельских местностей. Главные опорные пункты исмаилитов находились в замках; наибольшего успеха исмаилиты достигали тогда, когда могли опереться на население окрестных деревень для оказания им материальной помощи, а также пополнения их рядов. И в Персии, и в Сирии эмиссары исмаилитов пытались укрепиться в регионах, где существовали старые традиции религиозных уклонов. Такие традиции поразительно живучи и еще кое-где сохранились. Некоторые религиозные произведения «нового проповедования» в противоположность сложному городскому интеллектуализму богословия Фатимидов демонстрируют многие магические черты, связанные с крестьянской религией.
Материальное обеспечение исмаилиты могли весьма эффективно получать в сельских и горных районах, но оно не было ограничено только ими. Ясно, что у исмаилитов были последователи и в городах, которые при необходимости оказывали осторожную помощь посланцам из замков, приступающим к своим миссиям. Иногда, как в Исфахане и Дамаске, они были достаточно сильны, чтобы открыто бороться за власть.
Обычно считают, что городские сторонники исмаилизма принадлежали к низшим слоям общества – ремесленникам и стоящему еще ниже их колеблющемуся беспокойному простонародью. Это предположение основывается на периодических упоминаниях деятельности исмаилитов-активистов именно такого социального происхождения и общей нехватке доказательств существования сочувствующих исмаилитам среди более состоятельных представителей общества, даже тех, которые оказались в невыгодном положении под властью суннитов-Сельджукидов. Есть много признаков существования симпатий исмаилитам среди шиитов-купцов и образованных людей, но они больше предпочитали пассивное несогласие двунадесятников радикальной подрывной деятельности исмаилитов.
Неизбежно многие лидеры и учителя исмаилитов были образованными горожанами. Хасан-и Саббах был из Рея и получил образование писца; Ибн Атташ был врачом, как и первый эмиссар Аламута в Сирии; Синан – школьным учителем и, по его собственному утверждению, выходцем из знатной семьи в Басре. И все же «новое проповедование» не обладало манящей интеллектуальной привлекательностью, которая соблазняла поэтов, философов и богословов раньше. С IX до XI века исмаилизм в своих разных формах был главной интеллектуальной силой в исламе, серьезным соперником в борьбе за умы и сердца верующих и даже добился симпатии такого высочайшего интеллектуала, как философ и ученый Авиценна (980—1037). В XII и XIII веках это уже не так ощутимо. После Насир-и Хосрова, который умер после 1087 года, в богословии исмаилизма нет уже крупной интеллектуальной личности, и даже его последователями были всего лишь крестьяне и горцы в отдаленных уголках. Под властью Хасан-и Саббаха и его преемников исмаилиты представляли собой огромную политическую, военную и общественную проблему для ислама суннитов, но уже не бросали интеллектуальный вызов. Их религия стала все больше и больше приобретать магические и эмоциональные черты, включая надежды на избавление и милленаристские надежды, связанные с культами обездоленных и колеблющихся людей. Богословие исмаилитов перестало быть и больше уже никогда не стало серьезной альтернативой новой ортодоксальности, которая главенствовала в интеллектуальной жизни мусульманских городов, хотя духовные концепции и позиции исмаилитов продолжали в завуалированной и косвенной форме влиять на персидский и турецкий мистицизм и поэзию, а элементы исмаилизма можно разглядеть в таких более поздних всплесках революционного мессианизма, как восстание дервишей в Турции в XV веке и бунт сторонников бабизма в Персии в XIX веке.
Есть еще один вопрос, который вынужден задать современный историк: что это означает? С религиозной точки зрения новое проповедование исмаилитов можно рассматривать как возрождение определенных милленаристских и антиномистских тенденций, которые периодически повторяются в исламе и имеют аналоги – а возможно, и предшественников – в других религиозных традициях. Но когда современный человек перестал ставить на первое место религию в своих собственных заботах и тревогах, то также перестал верить, что другие люди в другие времена вообще могли это делать, и начал заново изучать великие религиозные движения прошлого в поисках интереса и мотивов, приемлемых для современных умов.
Первая великая теория о «настоящем» значении мусульманской ереси была разработана графом де Гобино, отцом современного расизма. Для него шиизм представлял собой отклик индоевропейцев-персов на арабское господство, на ограничивающий семитизм арабского ислама. Для Европы XIX века, помешанной на проблемах национального конфликта и национальной свободы, такое объяснение казалось разумным и даже очевидным. Шиизм означал Персию, борющуюся против арабского и турецкого господства. Ассасины представляли собой форму воинственного национально-освободительного экстремизма, подобную террористическим тайным обществам в Италии и Македонии в XIX веке.
Развитие научных знаний, с одной стороны, и изменения в Европе – с другой привели в ХХ веке к некоторым модификациям в этой теории о расовом или национальном конфликте. Полученные знания показали, что шиизм в целом и исмаилизм в частности не были характерны исключительно для Персии. Эта секта зародилась в Ираке. Халифат Фатимидов добился главных успехов в Аравии, Северной Африке и Египте; и даже реформированный исмаилизм Хасан-и Саббаха хоть и был «запущен» в Персии персами, добился самой широкой поддержки в арабской Сирии и даже распространился среди туркоманских племен, которые мигрировали из Центральной Азии на Средний Восток. И в любом случае национальность уже не рассматривалась как достаточная основа для великих исторических движений.
В ряде исследований, первое из которых появилось в 1911 году, русский ученый В.В. Бартольд предложил другое объяснение. По его мнению, настоящим смыслом движения ассасинов была война замков против городов – последняя и, в конечном счете, безуспешная попытка сельской иранской аристократии оказать сопротивление новому городскому общественному порядку ислама. Доисламская Персия была рыцарским обществом, в которое город пришел как исламское новшество. Подобно баронам – и баронам-разбойникам – средневековой Европы землевладельцы-рыцари в Персии при поддержке сельского населения вели войну за свои замки с этим чуждым им и наступающим на них новым порядком.
Позднее русские ученые пересмотрели и усовершенствовали экономическое объяснение исмаилизма, данное Бартольдом. Исмаилиты были против не городов как таковых, в которых у них были сподвижники, а против определенных доминирующих элементов в этих городах – правителей, военной и гражданской аристократии, новых феодальных владык и официально привилегированных священнослужителей. Более того, исмаилиты не могли быть просто приравнены к старой знати. Они не наследовали свои замки, а захватывали их, а свою поддержку получали не столько от тех, кто все еще владел своими поместьями, сколько от тех, у кого они были отняты новыми владельцами – откупщиками, чиновниками и офицерами, которые получили от новых правителей в дар земли и доходы с них за счет мелкопоместного дворянства и крестьянства. Одни видят исмаилизм как реакционную идеологию, разработанную крупными феодальными магнатами с целью защиты своих привилегий от эгалитаризма суннитского ислама; другие – как изменяющийся в зависимости от обстоятельств ответ на нужды различных групп людей, пострадавших от навязанного им Сельджуками нового порядка и объединявших и свергнутый старый правящий класс, и недовольное население городов; третьи – просто как «народное» движение, основу которого составляли ремесленники, городская беднота и крестьянство из горных районов. Согласно этой точке зрения, провозглашение Хасаном возрождения было победой «народных» сил; его угрозы наказать тех, которые по-прежнему соблюдали священный закон, были направлены против феодальных элементов во владениях исмаилитов, которые были тайными сторонниками исламской ортодоксальности и враждебно относились к общественному равенству.
Как и более ранние попытки дать этническое объяснение, эти теории экономической детерминированности обогатили наши знания об исмаилизме, направив его изучение в новые полезные русла; подобно более ранним богословским теориям они пострадали от чрезмерного догматизма, который подчеркнул одни аспекты и пренебрег другими, в частности социологией религии, лидерства и союзов. Очевидно, необходимо несколько расширить наши знания об исламе и его сектах, усовершенствовать наши методы исследования, прежде чем мы сможем решить, насколько значим был экономический элемент в исмаилизме и каким конкретно он был. Тем временем и опыт событий, и развитие научных знаний в наши дни могут наводить на мысль, что не так-то просто освободить национальные факторы от экономических или психических и общественных детерминант и что разграничение, столь важное для наших непосредственных предшественников, между правыми и левыми радикалами может когда-нибудь оказаться иллюзорным.
Ни одного простого объяснения не может быть достаточно, чтобы пролить свет на сложный феномен исмаилизма в сложном обществе средневекового ислама. Религия исмаилитов эволюционировала на протяжении длительного времени и на большой территории и означала разное в разные времена и в разных регионах. Государства исмаилитов были территориальными княжествами со своими присущими им внутренними различиями и конфликтами. Общественный и экономический порядок исламской империи, как и других средневековых обществ, представлял собой замысловатую и меняющуюся структуру, состоявшую из различных элит, сословий и классов, социальных, этнических и религиозных групп, – и ни религия, ни общество, в котором она появилась, еще не были должным образом исследованы.
Подобно другим великим историческим вероисповеданиям и движениям исмаилизм опирался на множество источников и служил для многих надобностей. Для одних он был средством нанесения удара по ненавистной власти с целью либо восстановления старого порядка, либо создания нового; для других – единственным способом достичь Божьей цели на земле. Для разных правителей он был способом добиться и поддерживать свою независимость вопреки чужеземному вмешательству или дорогой к созданию всемирной империи, страстью и ее удовлетворением, которые приносили чувство собственного достоинства и придавали смысл однообразной и невыносимой жизни, или учением об освобождении и разрушении, возвращением к истинам предков и обещанием просветления в будущем.
Что касается места ассасинов в истории ислама, то с разумной уверенностью можно изложить его в четырех пунктах. Во-первых, именно их движение, что бы ни было его движущей силой, считалось серьезной угрозой существующему порядку – политическому, общественному и религиозному. Во-вторых, они были не единичным явлением, а одним из длинного ряда мессианских движений, одновременно популярным и малоизвестным, вызванным к жизни глубоко скрытыми тревогами и время от времени разражавшимися вспышками революционного насилия. В-третьих, Хасан-и Саббаху и его последователям удалось придать новую форму и перенаправить смутные желания, дикие верования и бесцельный гнев недовольных в идеологию и организацию, которая по сплоченности, дисциплине и целенаправленной жестокости не имеет себе аналогов ни в более ранние, ни в более поздние времена. Четвертое и, наверное, самое главное: их окончательная и полная неудача. Они не свергли существующий порядок, им даже не удалось удержать ни один город – ни маленький, ни большой. Даже их замковые владения стали не более чем мелкими княжествами, которые со временем были сокрушены завоеванием, а их последователи превратились в маленькие и мирные общины крестьян и торговцев и стали одним сектантским меньшинством среди многих.
И все же скрытая сила надежды на мессию и революционное насилие, которая толкала их вперед, продолжала существовать, и их идеалы и методы нашли много подражателей. Для них великие перемены нашего времени дали новые причины для гнева, новые мечты о свершении и новые орудия нападения.
Поделиться книгой: