Помоги проекту - поделись книгой:
В 1925 году Сталин впервые официально признал, что острый революционный период, начавшийся после Первой мировой войны, закончился, и за ним последовал период «относительной стабилизации». Только в 1947 году он опубликовал свою речь перед студентами-коммунистами, произнесенную в 1925 году, которая может пролить свет на истинное отношение Сталина к коммунистическому движению: «Я полагаю, что революционные силы Запада велики, что они растут, что они будут расти, и что они смогут в каких-то странах свергнуть
Это заявление являет собой хороший пример разницы между ритуальным языком и реальной политикой, которая с тех пор будет преобладать во всех высказываниях русских лидеров. Выражение надежды на рост революционных сил – это ритуал, без которого не обходится ни одно коммунистическое высказывание, но действительная часть высказывания сосредоточена на том, что Сталин уклонился от всяких обязательств оказать военную поддержку в случае попыток иностранных революционеров удержаться у власти. Он оставил этот вопрос открытым, но настаивал на том, что он не «связан обязательствами» вмешиваться.
Внешняя политика России какое-то время казалась успешной в попытке сохранить открытые дружественные отношения с Западом, особенно с Великобританией. Однако британское консервативное правительство между 1924 и 1927 годами взяло курс на разрыв с Россией; 12 мая 1927 года на советскую торговую делегацию в Лондоне было совершено полицейское нападение, несмотря на то что власти так и не нашли ничего криминального в деятельности делегации, британское правительство разорвало все официальные отношения с Россией 20 мая 1927 года[99]. После этого провала во внешней политике «советское правительство еще решительнее, чем раньше, отвернулось от реальной революционной деятельности за границей, замкнулось в неполной изоляции и направило все силы на завершение двух великих внутренних программ»[100]. Эти две программы заключались в быстрой индустриализации России согласно первому пятилетнему плану (1928–1933) и в установлении тотального государственного контроля над сельским хозяйством. Троцкий был исключен из партии, и Сталин приступил к построению российского управленческого индустриализма. Как указывал Джордж Кеннан[101], эта новая программа потребовала величайших жертв от русского народа, и Сталин, в оправдание этих трудностей, был вынужден подчеркнуть нарастание внешней угрозы[102]. Он использовал радикальную фразеологию для того, чтобы скрыть окончательный отход от революционных идей и, кроме того, показать западным странам, что в ответ на враждебные действия после 1924 года они столкнутся с подрывной деятельностью коммунистических партий.
Эти три мотива хорошо объясняют новый воинствующий курс Коминтерна после 1927 года. В своем докладе, сделанном 3 декабря 1927 года, Сталин заявил, что «положение капитализма становится все более прогнившим и неустойчивым»[103]. Коминтерн сменил тактику, и его представители заговорили о том, что капиталистический мир вступает «в следующий цикл войн и революций». Эта новая «революционная» тактика была истолкована американскими советологами как доказательство того, что Сталин никогда не отказывался от своих революционных планов. Эти наблюдатели не видят, что этот радикализм служил интересам русской внешней и внутренней политики и не выражал никаких истинных революционных планов.
Лучшее суждение о новой революционной тактике было представлено Густавом Хильгером, тогдашним советником германского посольства в Москве. «Так, один компетентный наблюдатель тех дней, – пишет Кеннан о Хильгере, – смог позже, описывая советскую политику в период первого пятилетнего плана, сказать, что Советский Союз „скрывал железный изоляционизм за фасадом оживившейся активности Коминтерна, которая отчасти была нацелена на отвлечение внимания от внутренних проблем государства“»[104]. Следует отметить, что несмотря на все радикальные высказывания, Коминтерн не направил ни одной директивы, требовавшей захвата власти, но требовал лишь неустанной борьбы с «наступлением капитала»[105].
После консолидации власти Сталина и его победы над всеми оппонентами, после прихода к власти Гитлера и начала эры Рузвельта Сталин предпринял очередной маневр. Он не пытался мобилизовать германских рабочих на борьбу против Гитлера с целью утверждения в Германии левого правительства. Напротив, московской марионетке – Коммунистической партии Германии, с которой московское начальство обращалось с нескрываемым презрением, было приказано проводить откровенно самоубийственную политику. Обращаясь с социал-демократами, как со своими злейшими врагами, и заключив тактический пакт с нацистами, компартия делала все, чтобы предотвратить провал нацистов и обеспечить их победу. Немыслимо, чтобы Сталин до такой степени деморализовал и оболванил Коммунистическую партию Германии, имея целью революцию в Германии или даже поражение Гитлера. Говоря это, я никоим образом не хочу сказать, что Сталин желал победы Гитлера. Несомненно, он видел, что Гитлер угрожал и ему самому, и изо всех сил пытался отвести эту угрозу. Но есть много веских причин, хотя и не доказанных, думать, что Сталин предпочитал победу Гитлера подлинной рабочей революции в Германии. Германский диктатор являл собой военную угрозу, с которой можно было справиться дипломатическими усилиями или военными приготовлениями, но германская пролетарская революция подорвала бы саму основу сталинского режима.
Сталинские попытки примкнуть к антинацистской коалиции западных стран были подкреплены новыми приказами, отданными иностранным коммунистическим партиям. Им было велено взять курс на сотрудничество с либеральными и демократическими элементами своих стран и способствовать формированию единого фронта со всеми «антифашистскими силами», включая и социал-демократов. Эта политика была официально санкционирована на VIII (последнем) конгрессе Коминтерна в 1935 году.
Сталин не преуспел в своей внешней политике, несмотря на новую тактику Коминтерна. «Во многих столицах, и в наибольшей степени в Лондоне, подавлялась любая политика сотрудничества с Советской Россией, даже во имя сдерживания расползания фашизма. Лига Наций, отражая эти настроения, превратилась в неэффективную пустую говорильню. Окончательная формулировка франко-советского пакта была туманной и неопределенной, а его действие было осложнено предыдущим решением Лиги Наций. Этот пакт не имел никакого развития вплоть до 1939 года, когда было уже поздно, и не сопровождался обсуждением военных вопросов. Французское правительство так долго тянуло с его ратификацией, выказывало столько колебаний и нерешительности, что ценность пакта как политической демонстрации была сведена практически к нулю. Презрение Германии к этому пакту было откровенно продемонстрировано оккупацией Рейнской области в марте 1936 года при полном отсутствии реакции со стороны западных стран; это показало, насколько неэффективен был пакт для целей, с которыми Москва его заключала»[106].
Во время гражданской войны в Испании Запад способствовал поражению Республики, введя эмбарго на поставки военного снаряжения всем воюющим сторонам, хотя на деле не стал серьезно препятствовать военной помощи, которую Гитлер и Муссолини оказывали Франко. Однако эта война не смогла пробудить в Сталине надежду, и его действия были далеки от революционных. После некоторого колебания в начале франкистского мятежа русские решили вмешаться, ибо победа Франко «будет означать окружение Франции фашистами, возможный триумф фашистских тенденций в самой Франции и дальнейшее ослабление западного сопротивления Гитлеру. После этого будет открыт путь германской агрессии на Восток»[107].
Россия отправила военную помощь Республике, но примирилась с ее поражением, когда стало понятно, что лишь гораздо больший объем помощи позволит Республике противостоять итало-германской поддержке Франко. По мере того как советская военная помощь начала сворачиваться в 1937 году, Сталин продолжал истребление своих социалистических и анархистских соперников в Испании. Когда уничтожение сталинских политических противников (которые вопреки интересам России желали превращения гражданской войны в битву за социализм) входило в противоречие с усилиями ради достижения военных успехов, «предпочтение беспощадно отдавалось первой задаче, к большому раздражению лидеров Испанской республики»[108].
Большинство советских генералов и функционеров, воевавших в Испании, были казнены в России вскоре после возвращения на Родину. Сталин хотел уничтожить всех, кто, познакомившись с западными революционными идеями, стоял на пути окончательной ликвидации революционной традиции, предпринятой Сталиным в годы чисток. Коротко говоря, отношение Сталина к Франко было похоже на его отношение к Гитлеру. Он предпочел бы падение Франко, но не ценой народной революции в Испании, которая могла бы стать сигналом к революционным выступлениям в других европейских странах.
Когда попытки Сталина прийти к соглашению с Западом потерпели неудачу (не будет большим преувеличением считать, что уничтожение почти всех ведущих коммунистов из окружения Ленина было последней попыткой показать Западу, что с революционным прошлым покончено), Сталин снова поменял курс, на этот раз заключив пакт с нацистами. Коммунистические партии немедленно поняли намек и подключились. Молотов дал им подсказку своим заявлением о том, что «нацизм – это дело вкуса». Вслед за этим коммунисты изменили своей антифашистской линии и начали нападать на «западных империалистов». В качестве дружеского жеста по отношению к нацистам Сталин передал в руки гитлеровского гестапо тех немецких коммунистов-беженцев, в отношении которых было хоть малейшее сомнение в верности новой линии Коммунистической партии. Коминтерн занял нейтральную позицию между двумя лагерями.
Сущность новой политики Коминтерна в период между заключением советско-нацистского пакта и нападением Германии на Россию очень кратко описал Дойчер[109]: «Оба воинственных лагеря… преследовали империалистические цели, и выбирать между ними не приходилось. Рабочий класс призывали выступать против войны и бороться за мир. Внешне это было похоже на пораженческую политику, которую Ленин проводил во время Первой мировой войны. Но это сходство было обманчивым. В ленинском неприятии войны была революционная цельность и последовательность, в то время как политика Коминтерна соответствовала временным удобствам сталинской дипломатии и была столь же извилистой, как и эта дипломатия. Временами оппозиция к войне принимала откровенно прогерманский характер, как, например, в октябре 1939 года, когда Коминтерн продублировал призыв Молотова и Риббентропа к мирным переговорам и обвинил Францию и Британию в разжигании войны. Результатом этой политики, особенно во Франции, стало тотальное пораженчество, но отнюдь не революционное. Оно дополняло пораженчество, разъедавшее верхушку французского общества, которая прикрывала его миролюбивыми призывами, шедшими снизу. Только после всего этого невосполнимого вреда, когда Москва, встревоженная победами Гитлера, начала побуждать к сопротивлению нацистской оккупации, Французская коммунистическая партия приняла на вооружение новую политику. Менее очевидным, но не менее важным было воздействие, какое оказало заключение пакта Молотова-Риббентропа на антинацистские элементы в Германии; этот пакт усилил и без того большую растерянность. Пакт усилил в антифашистах чувство поражения и заставил многих из них примириться с гитлеровской войной»[110].
После нападения Германии на Россию линия коммунистических партий снова поменялась, главной задачей стала поддержка России. Французским коммунистам было приказано вступать в отряды Сопротивления; снова были взяты на вооружение лозунги, появившиеся сразу после 1933 года. Понятно, что Сталин не собирался использовать войну как трамплин для начала революции на Западе. Напротив, особенно в Италии и во Франции, где коммунисты своим участием в движении Сопротивления добились всеобщего уважения и престижа, Сталин делал все, что было в его силах, для того чтобы доказать, будто эти коммунистические партии не ставят перед собой революционные цели. Они сложили свое идеологическое оружие и «впервые в своей истории, невзирая на собственные программы, запрещавшие им участвовать в буржуазных правительствах и администрациях, они удовлетворились мелкими должностями в тех правительствах, у которых они не могли отобрать власть ни в тот момент, ни в будущем, в правительствах, из которых они впоследствии были вытеснены почти без усилий другими партиями. Армия и полиция оставались в руках консервативных или, во всяком случае, антикоммунистических групп. Западной Европе было суждено остаться царством либерального капитализма»[111].
Позже в Италии коммунистические депутаты, вопреки социалистам и либералам, даже голосовали за возобновление Латеранского пакта[112], который Муссолини заключил с Ватиканом. В Греции, во время восстания 1944–1948 годов, Сталин не помог греческим коммунистам военным вмешательством, соблюдая ялтинские договоренности, согласно которым Греция оставалась в сфере западных интересов[113].
Те, кто утверждает, будто Сталин хотел завоевать мир для Коминтерна, едва ли смогут ответить, почему после войны, имея вооруженных и полных энтузиазма коммунистов Италии и Франции, он не призвал к революции и не поддержал ее вторжением русских войск; почему вместо этого он провозгласил, что наступил период «стабилизации капитализма», и заставил коммунистические партии следовать политике сотрудничества согласно программе-минимум, которая никогда не ставила своей целью коммунистическую революцию.
Джордж Кеннан приходит в основном к тем же выводам, когда пишет, что Сталин «в общем, колебался, стоило ли побуждать зарубежные коммунистические партии к попыткам захвата власти»[114], хотя он пришел к ним по иным причинам (под которыми могу подписаться и я), а именно: Сталин боялся, что внутренние соперники могут объединиться в борьбе против него с лидерами сильных зарубежных коммунистических партий.
После 1946 года отношения между Востоком и Западом начали охладевать. Запад разоружился и весьма подозрительно относился к агрессивным советским планам относительно всего западного мира, когда Сталин в нарушение ялтинских соглашений установил вассальные режимы в Польше, Венгрии, Румынии и Болгарии. Черчилль в своей фултонской речи озвучил западное понимание происходящего, и Сталин, очевидно, воспринял это заявление как призрак формирования нового союза западных стран, направленного против Советского Союза. Этот страх перед западным союзом против Советов всегда занимал Сталина. Это ни в коем случае не было тактической уловкой, как не было и совершенной фантастикой, хотя в 1946 году этот страх был слишком большим для имевшего места фактического положения вещей. С другой стороны, Запад всегда очень подозрительно относился к русским планам революционного завоевания мира, и действия Сталина, казалось, подтверждали самые худшие опасения. Так, опираясь на взаимные подозрения, которые в то время были абсолютно нереалистичными, стороны вступили в холодную войну. На охладевающие отношения с Западом Сталин отреагировал агрессивной русской стратегией в 1947–1948 годах (учреждение Коминформа в 1947 году, переворот в Чехословакии, блокада Западного Берлина[115] и разрыв с Тито в 1948 году). В то же самое время ведущему советскому экономисту Варге было разрешено опубликовать анализ развития капитализма, в котором Варга осторожно признал стабилизирующую и производительную роль капитализма. Даже несмотря на то, что его теория была отвергнута, ее публикация была пробным камнем в полностью контролируемой сталинской системе. С тех пор советская идеология дважды (в 1956 и 1958 годах) подчеркивала важность старых теорий о том, что определяющими факторами эволюции капитализма являются внутренние противоречия капиталистической системы. Эта теория подразумевает, что серьезной причины для революционной активности в западных странах нет, потому что они, в конце концов, сами падут под тяжестью этих внутренних противоречий. (Я коснусь идеологического характера этой теории ниже; пока же достаточно сказать, что
Принципы либерализации 1956 года были повторены, а затем подтверждены в заявлении представителей 81 коммунистической партии в Москве, в ноябре 1960 года[116]. В этом заявлении чувствуется отпечаток хрущевских взглядов на все важные вопросы, в частности, в противоположность взглядам китайских коммунистов сказано:
«Ход общественного развития подтверждает правоту ленинского предсказания о том,
«
«
Более того, в заявлении утверждается следующее:
«В мире, разделенном на две системы, единственно правильным и разумным принципом международных отношений является принцип
В другое время аргумент Хрущева был повторен:
«Мирное сосуществование стран с различными системами или разрушительная война – такова на сегодняшний день единственная альтернатива. У нас нет иного выбора. Коммунисты решительно отвергают американскую доктрину холодной войны и балансирования на грани горячей войны, так как эта политика ведет к термоядерной катастрофе».
«Поддерживая принцип мирного сосуществования, коммунисты борются за
Понятно, что здесь мы имеем тот же феномен, который имел место неоднократно начиная с 20-х годов. Хрущев хочет мира с Западом, а политика компартий зависит от русской политики. Есть, однако, большая разница между периодом до Второй мировой войны и 60-ми годами. Сталин единолично руководил зарубежными коммунистами и отдавал им приказы. С появлением коммунистического Китая Хрущев получил влиятельного соперника, для которого революционные лозунги и агрессивные цели означают нечто большее, нежели ритуальные заклинания. У этого соперника есть свои союзники внутри международного коммунистического движения и, возможно, даже в самом Советском Союзе. Мирная политика Хрущева должна иметь успех, иначе он потерпит поражение в борьбе со своими соперниками[117].
б) Советский Союз как империалистическая держава
Если Советский Союз не является революционной державой, то не является ли он державой империалистической, и не стремится ли он как таковой к мировому господству? Первый шаг такой политики – завоевание и присоединение государств-сателлитов.
(Ясно, что завоевание сателлитов едва ли можно назвать революционным свершением. Эти завоевания были осуществлены не за счет пролетарских революций, а за счет русской военной оккупации. Сначала эти государства были не чем иным, как завоеванными государствами, принужденными к принятию социальной и политической системы государства-завоевателя.)[118]
Действительно, в Ялте Сталин одобрил совместную декларацию, которая гласила:
«Во имя создания условий, в которых освобожденные народы смогут пользоваться своими правами, три правительства совместно будут содействовать народам всех освобожденных европейских государств или государств бывших сателлитов оси[119], где создавшиеся условия, по их мнению, требуют: (а) установления условий для обеспечения внутреннего мира; (б) принятия неотложных мер для облегчения участи страдающего населения; (в) создания промежуточных властей, представляющих все демократические элементы населения и готовых к передаче полномочий правительствам, избранным на свободных выборах согласно воле народа; и (г) способствовать, где это необходимо, проведению таких выборов».
Сталин свое слово нарушил, превратив эти государства в сферу своих интересов. Каковы были причины такого шага?
Думаю, что лучше всех на этот вопрос ответил Збигнев Бжезинский:
«Непосредственные цели, определявшие советскую политику в Восточной Европе во время войны и сразу после нее и влиявшие на отношение Советского Союза к ней, можно разделить на пять главных областей предполагаемых советских интересов. Первая включает желание влиять на страны, расположенные непосредственно у западной русской границы, для того чтобы не пустить туда Германию, бывшую в прошлом главной угрозой безопасности России. Нет сомнений, что с точки зрения доядерной эпохи советские лидеры не могут быть уверены в том, что поражение Германии обеспечит безопасность Советского Союза и что не повторится ситуация, создавшаяся после Первой мировой войны. Озабоченность Москвы безопасностью была сразу понята западными державами, особенно ввиду военных усилий России во время войны. Премьер-министр Уинстон Черчилль часто утверждал во время войны в палате общин, что Запад желает пойти на далеко идущие уступки для того, чтобы гарантировать Советскому Союзу безопасность перед лицом Германии на условиях, приемлемых для русских. В результате западные лидеры были склонны избавить Советский Союз от сомнений, когда речь зашла о второй цели Советов: обеспечить условия для того, чтобы Восточная Европа не контролировалась своими внутренними элементами, которые, будучи враждебны Германии, были столь же враждебны и Советскому Союзу. Сталину не потребовалось больших усилий для того, чтобы показать, что Восточная Европа не сможет защитить СССР от возрожденной Германии, если не пожелает тесно сотрудничать с СССР[120]. Отсюда, – продолжал Бжезинский, – очень важно, чтобы Восточная Европа была не просто недоступна для Германии, но чтобы она управлялась режимами, очищенными от всех противников СССР. Учитывая сложившийся баланс сил, Сталин мог единолично по собственным критериям решать, кто является врагом СССР».
«Остальные три предполагаемые советские цели относительно Восточной Европы представляются менее очевидными для Запада, или, возможно, Запад просто не имеет средств им противостоять. Одна из них – использование Восточной Европы для восстановления советской экономики. Разрушения, причиненные СССР немцами, можно ликвидировать намного быстрее, привлекая капитал из Восточной и Центральной Европы, а также путем вывоза предприятий и ресурсов. Поскольку это касалось стран оси, то есть Болгарии, Венгрии, Румынии, а также самой Германии, постольку западные страны выразили свое согласие и была одобрена политика репараций. Ситуация сильно отличалась в случае Польши, Чехословакии и Югославии, то есть стран-союзниц по антигитлеровской коалиции. Здесь не могло быть и речи о прямых репарациях, но в Польше и Югославии Советский Союз сумел получить некоторые экономические преимущества. В случае Польши это было включение Восточной Польши в состав Советского Союза и вывоз промышленного оборудования из отошедших Польше районов Германии в качестве компенсации за германскую оккупацию части советской территории. В Югославии были учреждены совместные компании, которые, по утверждению югославов, СССР находил прибыльными».
«Можно легко догадаться, что четвертой целью было недопущение капиталистического мира на освобожденные территории Восточной Европы, так как была высока вероятность того, что капиталисты будут поддерживать движения, враждебные СССР. Нет сомнения, что советские лидеры даже на пике совместных действия с союзниками учитывали возможность того, что однажды, после окончания войны, капиталистический мир снова ополчится на СССР[121]. Многие подозрения относительно якобы имевших место контактов британцев и американцев с антинацистскими группами были основаны на идеологическом допущении о типичном поведении капиталистов. В результате англо-американские декларации о том, что послевоенные правительства в Восточной и Центральной Европе должны быть демократическими, вероятно, воспринимались в Москве с большой долей недоверия. Кремль, несомненно, подозревал, что такие правительства должны были стать трамплином для последующей капиталистической агрессии против СССР».
«Пятая вероятная цель тесно связана с предыдущей. Если идеологические предпосылки играли роль в кристаллизации советских оборонительных интересов в Восточной Европе, то, вполне вероятно, присутствовала и другая часть идеологической ориентации, а именно наступательная. Ленинско-сталинская стратегическая концепция всегда подчеркивала важность сильного плацдарма для экспансии, и было неизбежным, что любое присоединение территории рассматривалось как движение социализма к его окончательной победе. Невозможно не соотнести новую политическую ситуацию в Восточной Европе с этим историческим процессом, особенно если учесть, что эта область в пространственном отношении ушла из-под капиталистического влияния, а во временном отношении покинула капиталистическую эру. Было бы неразумно не считать установление советской власти в Восточной Европе еще одним революционным поворотным пунктом в процессе, который не должен был останавливаться»[122].
Что касается пятого пункта утверждений Бжезинского, то здесь нужно сделать оговорку. Нет сомнений в том, что Сталин хотел показать себя верным последователем Ленина и успешным государственным деятелем, но также ясно, что в отношении сателлитов он был последователем русских царей, а вовсе не Ленина и Троцкого. Помимо этого, первых четырех пунктов Бжезинского вполне достаточно для объяснения сталинского завоевания государств Восточной Европы; факт заключается в том, что это были цели, не имеющие ничего общего с коммунизмом, мировой революцией и т. д. Желание иметь эти государства в сфере советских интересов существовало бы и при царском, и при любом либеральном правительстве.
На Западе это нарушение обещания в целом интерпретируют не только как признак вероломности Сталина, но и как доказательство его намерения завоевать Европу, а затем и весь мир. На самом деле его действия в принципе не отличаются от позиции британских, французских и итальянских лидеров после Первой мировой войны на Версальской конференции. Под разными рациональными предлогами они настаивали на территориальных приобретениях, оговоренных во время войны в секретных соглашениях, что сделало смехотворными принятые принципы самоопределения Вильсона. Они хотели грабить, и Вильсон потерпел поражение. Сталин, по сути, сделал то же самое; он тоже прибегал к рационализации и трюкам для оправдания своего вероломства. Возможно, он считал, что Рузвельт и Черчилль не слишком серьезно относились к ялтинской декларации, и, вероятно, сильно удивился их неподдельному возмущению. Вопрос заключается в следующем: если захват сателлитных государств не был революционным актом, то было ли это актом русского империализма, указывающим на желание России завоевать мир?
Нет сомнения в том, что Советский Союз является наследником и преемником царской России. Как я уже указывал, промышленное развитие такой богатой страны, как Россия, должно было привести к появлению сильной индустриальной России при любой идеологии, если страна контролируется правительством, способным выбрать адекватные методы ее экономического развития.
Царская Россия была империалистической державой, такой же как Великобритания, Франция и Германия. Основные интересы России были приобретение порта на теплых морях (предпочтительно овладев контролем над Дарданеллами), осуществление контроля над Персией (в 1907 году царская Россия согласилась разделить Персию на зоны влияния с Великобританией), а также овладение сферами влияния на Ближнем, Среднем и Дальнем Востоке. Русское правительство не слишком преуспело в этих попытках увеличить свою территорию, особенно после поражения в войне с Японией в 1905 году. Но если отвлечься от этого, то царский империализм был связан теми же ограничениями, что и другие европейские страны.
Каковы же были эти ограничения? Первое и главное, о чем надо всегда помнить, – что европейский империализм XIX века никогда не имел целью завоевание мирового господства. Изучение истории европейской дипломатии начиная с середины XIX века до начала Первой мировой войны отчетливо показывает, что исходя из экономических интересов, а также по причинам обеспечения безопасности и престижа, каждая держава хотела приобрести новые сферы своих интересов; что была напряженная конкуренция, интриги и секретные договоры, которые сегодня назвали бы подрывными, если их виновником окажется Советский Союз; но серьезных попыток завоевать мировое господство не было. Даже кайзер и Гитлер, несмотря на пышную агрессивную риторику, никогда всерьез не мечтали о завоевании мира. Гитлер в период своих наиболее захватнических планов никогда не желал большего, чем гегемония в Западной Европе и присоединение Чехословакии, Польши и части России. Ни Англия, ни Соединенные Штаты не входили в его имперские мечтания. Да, солдаты Гитлера пели: «Morgen gehört uns die ganze Welt» («Завтра весь мир будет принадлежать нам»), но это относилось к сфере националистической идеологии, и утверждение это было не более серьезным, чем «социалистические» посулы Гитлера. Несмотря на свое полубезумие, Гитлер был достаточно реалистичен (и довольно эффективно сдерживался своими промышленниками и военными «советниками»), чтобы понимать, что мировое господство недостижимо, даже если он о нем и мечтал.
Ни одна из империалистических западных держав не только не ставила целью завоевание мирового господства, но и прилагала все усилия для того, чтобы не доводить свои ограниченные притязания до роковой черты, за которой возникала угроза большой войны. В 1914 году эта мирная стратегия провалилась, хотя до сих пор историки ведут дебаты относительно реальной «необходимости», считая войну результатом глупости и бездарности правительств великих держав.
Как бы то ни было, мне хочется подчеркнуть, что империализм – это не то же самое, что стремление к «мировому господству»; современная Россия является преемницей царской России, но это не превращает ее в государство, желающее завоевать мир. Ранее я уже писал о том, что завоевание Россией сателлитов было ограниченным действием большой страны, совершенным по экономическим и оборонительным причинам в то время, когда Сталин думал, что такой захват сойдет ему с рук. Но в целом Советский Союз проявил не больше экспансионизма, чем империалисты западных держав. Причины вполне очевидны. Россия, обладая огромной территорией, не нуждается ни в сырье, ни в рынках. В этом отношении она находится в положении, напоминающем положение Соединенных Штатов, которые, несмотря на некоторые империалистические акты (Куба, Филиппины), не нуждались в завоевании новых территорий. Более того, в ядерную эпоху лидеры Советского Союза имеют еще больше причин избегать большой войны, чем государственные деятели Европы XIX века.
Все эти рассуждения оставались бы сугубо теоретическими, если бы не были почерпнуты из хроники политического поведения Советского Союза. Мы уже разобрали ситуацию с завоеванием стран-сателлитов. Была еще одна попытка расширения сферы советских интересов – нападение на Южную Корею. Надо отметить, что изначально это нападение финансировал и поддерживал Советский Союз, а не Китай, и вероятно, это нападение было нацелено на Китай в той же мере, как и на Соединенные Штаты[123]. (Одного взгляда на карту достаточно, чтобы понять стратегическую важность Кореи для положения России на Дальнем Востоке.) Возможно, Сталин был введен в заблуждение декларацией Дина Ачесона, в которой Корея отсутствовала в списке стран, которые США обязались защищать, и в еще большей мере тем, что из денег, выделенных конгрессом на защиту Кореи, во время нападения едва ли были выделены значимые суммы. Сталин жестоко просчитался; Соединенные Штаты ответили, а китайцы (и это уже был американский просчет, связанный с пересечением 38-й параллели) вступили в войну и увеличили свой политический вес благодаря способности сдержать западные силы на старой разделительной линии.
Несомненно, завоевание сателлитов и корейская война были экспансионистскими, агрессивными действиями[124]. Что можно сказать о других действиях Советского Союза? Советский Союз, как я уже говорил, не только не извлек никаких выгод из послевоенной ситуации во Франции и Италии, он не предпринял никаких наступательных действий, не попытался установить подконтрольные правительства даже там, где это не было сопряжено с большим риском. Финляндия, Австрия, Греция, Турция, Иран, Ирак, Ливан, Египет, Камбоджа, Лаос – это примеры советской политики, оставившей эти страны в орбите западного влияния или нейтральными.
Эта картина находится в явном противоречии с общепринятым клише, согласно которому Берлин, Лаос, Конго и Куба являются свидетельствами агрессивного желания России установить свое господство в мире. Если бы это было правдой, то наши предыдущие рассуждения можно было бы отбросить как некорректные. Поэтому с этим аргументом надо разобраться подробнее.
Берлином мы займемся позже. Достаточно в этой связи предположить, что политика Советского Союза с точки зрения стратегии является оборонительной; СССР хочет признания Западом западной границы своей сферы влияния (включая Восточную Германию) и желает не допустить вооружения Западной Германии. Акция в Берлине была тактически использована для того, чтобы принудить западных союзников к уступкам в отношении первых двух обстоятельств, но нет никаких свидетельств того, что Советский Союз хочет сделать Западный Берлин частью восточной зоны. Что касается Лаоса, то Советский Союз хотел нейтрализовать Лаос и желал, чтобы западные державы согласились на создание комиссии, которая обеспечила бы нейтралитет Лаоса. Спустя некоторое время США отвергли идею создания комиссии и попытались втянуть Лаос в западный лагерь. В ответ Советский Союз поддержал коммунистические группировки в Лаосе, и мы начали протестовать против русской агрессии. Очевидно, что русские хотят вернуться к исходному соглашению о нейтралитете Лаоса. (Следует упомянуть, что здесь, как и в других регионах мира, русские соперничают с китайцами, а не стремятся к захвату новых территорий.)[125]
Что можно сказать о Конго? Вопреки решению ООН бельгийцы сохранили свое присутствие в богатой провинции Катанга и, надо признать, инспирировали военный переворот, в результате которого было свергнуто законное правительство Лумумбы. Сразу же после этого правительство Касавубу дало русской миссии двадцать четыре часа на то, чтобы покинуть страну. Русские покинули Конго. Бельгийские офицеры продолжали командовать в Катанге, и Касавубу отправил туда арестованного Лумумбу, где его зверски убили, и ни одно западное правительство не приложило достаточных усилий для того, чтобы это предотвратить. Русские потерпели тяжелое дипломатическое поражение, что стало серьезным ударом для Хрущева, тем более серьезным, что в Конго активно действовали китайцы, которые могли обвинить Хрущева в провале его политики. Западу удалось полностью исключить Советский Союз из конголезских дел, лишив его всякого влияния в Конго, но нет никаких свидетельств того, что Россия совершила там что-то более агрессивное, чем отправка Лумумбе пятнадцати гражданских самолетов. Представляется, что разумным решением стало бы освобождение Конго от дальнейшего бельгийского господства, гарантии независимости страны со стороны ООН и отказ от неоправданного препятствования Советскому Союзу во влиянии на вновь созданные государства.
Куба является таким же неудачным доказательством русских планов на установление мирового господства[126]. Кубинская революция не была инспирирована ни Москвой, ни кубинскими коммунистами, которые сотрудничали с Батистой почти до самого его падения. Кастро никогда не был коммунистом, но он спланировал революцию, которая переросла чисто политические задачи освобождения страны от диктатуры. Кастро начал социальную революцию, экспроприировав собственность землевладельцев и промышленников. Правительство Соединенных Штатов и их общественное мнение обратились против Кастро и постепенно вынудили его искать экономической и политической помощи у Советского Союза и коммунистов, которых Кастро и его сподвижники презирали за очевидный оппортунизм и разложение. Хрущев угрожал применить ядерное оружие, если американцы нападут на Кубу, прекрасно зная, что американцы никогда не пойдут на прямую военную интервенцию. Для того чтобы его верно поняли, Хрущев вскоре дезавуировал свое заявление, сказав, что понимать его надо было чисто символически[127]. Хрущев оказал Кубе минимальную помощь, и представляется, что он оказывал сдерживающее влияние на Кастро, которое после возвращения Гевары из Москвы привело к повторному, хотя и отвергнутому, предложению начать кубинско-американские отношения с чистого листа. На Кубе Хрущеву также пришлось столкнуться с китайским соперничеством, что стеснило его свободу маневра. Но цельная картина говорит о том, что революцию начал Кастро, а не Хрущев, и что к союзу с СССР Кастро подтолкнули сами Соединенные Штаты, а не желание Хрущева проникнуть в Латинскую Америку.
Нет сомнения в том, что Хрущев хочет поддерживать жизнь в коммунистических партиях в Латинской Америке, чтобы досадить Соединенным Штатам. Он должен поддерживать коммунистов как лидер коммунистического лагеря (особенно ввиду китайской конкуренции), но нет никаких доказательств того, что Хрущев имеет серьезное желание сделать Латинскую Америку частью своей империи и уничтожить все возможности взаимопонимания с США.
Подведем итог: клише советского наступления на Соединенные Штаты в Берлине, Лаосе, Конго и на Кубе не имеет реального основания, но представляет лишь удобную формулу, позволяющую наращивать гонку вооружений и продолжать холодную войну. Это соответствует китайскому клише, которое рисует Соединенные Штаты хищником, алчущим мирового господства за счет поддержки Чан Кайши, господства в Южной Корее и на Окинаве, пакта СЕАТО и т. д. Все эти взаимные обвинения не выдерживают трезвого и реалистического анализа.
Киссинджер выразился так: не имеет никакого значения, хочет ли Советский Союз добиться мирового господства; даже если он просто хочет подорвать все антикоммунистические правительства ради обеспечения своей безопасности, то это равносильно стремлению к мировой гегемонии. Такой взгляд уводит из области анализа политической реальности в царство фантазий. Остается загадкой, учитывая относительное равновесие сил, зачем Советскому Союзу завоевывать весь остальной мир, для того чтобы обеспечить свою безопасность, если при первой же попытке это сделать разразится ядерная война, которая положит конец всяким рассуждениям о «безопасности».
Притом что Советский Союз являет собой очень ограниченную форму империализма, надо сделать несколько замечаний по этому поводу. Стало хорошим тоном доказывать неограниченность империализма Советского Союза тем, что в советский лагерь записывают 600 миллионов человек населения Китая. Всякий, кто знаком с фактами, знает, что это полный вздор. Китайско-русский союз логичен для обеих сторон, но у него есть свои серьезные проблемы, особенно для русских. Считать Китай «завоеванием» России – чистой воды демагогия.
Что можно сказать об отношении Советского Союза к коммунистическим партиям и национальным революциям в тех слаборазвитых странах, о которых мы не говорили? Что касается коммунистических партий этих стран, то отчасти их функция заключается в том, чтобы служить вспомогательной силой в осуществлении русской внешней политики так же, как и функция коммунистических партий Запада. Однако в том, что касается революций в неразвитых странах, мы видим большую разницу в подходах со стороны СССР. В то время как Сталин определенно не желал коммунистических революций на Западе, он, как в настоящее время Хрущев, благоволил национальным революциям в Азии и Африке. Эти национальные революции в неразвитых странах не представляют угрозы для консервативного советского режима, в отличие от пролетарских революций на Западе. Но они являются важным политическим подспорьем советской политики, так как приводят к власти режимы, не являющиеся частью западного лагеря.
Западу, и в особенности Великобритании, приходится теперь расплачиваться за прошлые ошибки. Запад часто поддерживал реакционные правящие режимы в Азии и Африке. В результате, где бы ни свергали такой режим, новые правители начинают придерживаться антибританского или вообще антизападного курса. Естественно, Советский Союз использует этот факт к своей выгоде, играя роль антиколониальной державы, для чего он располагает подходящими идеологическими инструментами. Однако, и я постараюсь показать это ниже, он не настаивает на том, чтобы новые власти интегрировались в советский блок, и удовлетворяется их нейтралитетом. Обнадеживающей тенденцией в администрации Кеннеди служит то обстоятельство, что она тоже принимает нейтралитет в качестве удовлетворительного решения; при этом нет сомнений в том, что Соединенные Штаты имеют более мощную историческую традицию, стоящую за идеями антиколониализма и национальной независимости, чем Советский Союз.
IV. Смысл и функция коммунистической идеологии
Вопрос, вызывающий наибольшие трудности в реалистическом понимании природы Советской России и ее политических намерений, это вопрос о смысле и значении коммунистической идеологии. Я попытался показать, что Россия начиная с 1923 года не является революционным государством, прекратив попытки экспорта революций в западные страны, а на самом деле даже пыталась такие революции сдерживать. Но как в таком случае расценивать тот факт, что русские постоянно говорят об «окончательной победе коммунизма во всем мире», о том, что капитализм в конце концов будет вытеснен коммунизмом и т. д.?
Для того чтобы разобраться в этом вопросе, надо понять, что такое
«Идеология» – это система идей. Например, говоря о консервативной идеологии, имеют в виду консервативную систему мышления и т. д. Такое использование идеологии можно назвать описательным. С середины XIX века была найдена другая, более динамичная, концепция. Динамическая концепция идеологии, которую я здесь буду использовать, основана на признании факта, что человек испытывает притяжения и страсти, которые коренятся глубоко в его природе и в самих условиях человеческого бытия[129]. Эти присущие человеку потребности – свобода, равенство, счастье, любовь. Если эти потребности остаются неудовлетворенными, то они становятся извращенными, превращаясь в такие иррациональные страсти, как тяга к подчинению, власти, разрушению и прочее. Во многих культурах эти иррациональные страсти являются главными движущими силами, хотя лишь немногие общества открыто заявляют о своем желании разрушать или завоевывать. Потребность человека верить в то, что им движут гуманные и конструктивные побуждения, настолько велика, что заставляет его скрывать (от себя или от других) свои наиболее аморальные или иррациональные импульсы, представляя их благородными и добрыми.
В истории последних четырех тысячелетий великие духовные вожди человечества – Лао-Цзы, Будда, Исайя, Зороастр, Иисус и многие другие – отчетливо сформулировали глубочайшие чаяния человека. Примечательно, насколько схожи между собой идеи, выраженные этими, столь не похожими друг на друга вождями и учителями. Они сумели пробить корку обычая, безразличия и страха, с помощью которых большинство людей защищают себя от подлинных опытов и переживаний, и нашли последователей, которые восприняли их идеи. Это происходило в Китае, Индии, Египте, Палестине, Персии, Греции – там, где формировались новые религии и философские школы. Однако по прошествии некоторого времени эти идеи начинали терять свою силу. В момент первого буйного всплеска люди душой переживали то, что думали, но потом мысли постепенно становились отчужденными от души, теряя подлинность искренних переживаний.
Здесь не место обсуждать вопрос о том, почему это происходит. Достаточно сказать, что было бы большим упрощением объяснять проблему лишь фактом смерти харизматического лидера. Недостаточно даже указать на то, что свобода, любовь и равенство – это качества, для достижения которых человеку необходимы мужество, воля и способность на жертвы; мало также сказать, что при всем стремлении к свободе, люди часто боятся ее и желают от нее бежать, и поэтому после короткого периода энтузиазм улетучивается и люди теряют способность держаться за высокие идеалы. При всей справедливости сказанного, есть и еще одна, более важная причина. Человек в ходе исторического процесса изменяет окружающую его среду и изменяется сам. Но этот процесс протекает очень медленно. Если оставить в стороне первобытные общества, то развитие цивилизации и развитие человека происходило таким образом, что большинству людей приходилось служить меньшинству, потому что материальных благ для достойной жизни для всех просто не хватало. Как могли всей душой стремиться к идеалам любви и равенства рабы, крепостные и бедные пролетарии, жизнь которых целиком состояла из борьбы за выживание, из борьбы с болезнями и страданиями? Как могли идеалы свободы проникнуть в души людей, которым приходилось подчиняться воле немногих, имевших над ними безраздельную власть? И тем не менее люди не могут жить без веры в эти идеалы, без надежды на воплощение в жизнь высоких идеалов. Священники и короли, пришедшие на смену пророкам, умело пользовались этой верой. Они присвоили идеалы, систематизировали и превратили их в ритуал, а потом использовали эти ритуалы для управления и манипулирования большинством. Таким путем
Идеология служит объединению людей, подчинению их тем, кто вводит в практику надлежащее исполнение идеологического ритуала, она служит рационализации и оправданию иррациональности и аморальности, каковые всегда присутствуют в любом обществе. В то же время идеология, содержащая в себе замороженную идею в неизменном мертвом виде, удовлетворяет сторонников системы; они твердо верят, что непосредственно соприкасаются с самыми сокровенными потребностями человека – с любовью, свободой, равенством, братством, потому что слышат и сами произносят эти слова. Кроме того, идеология служит сохранению этих идей. Даже выхолощенные, превращенные в пустые ритуалы, они тем не менее выражаются явным образом и могут снова превратиться в живые идеи, когда историческая ситуация подталкивает людей к пробуждению и к реальному переживанию того, что стало идолом. Когда идеология перестает быть ритуалом, когда она снова обретает связь с индивидуальной и общественной реальностью, тогда она снова трансформируется из идеологии в идею. Это выглядит так, будто идеология была семенем, долгое время лежавшим в песке, а затем давшим буйные всходы после перенесения в плодородную почву. Таким образом, идеология может в одно и то же время быть
Идеологии внедряются в общества бюрократией, которая и управляет их смыслом и значением. Бюрократия разрабатывает системы, решает, какое мышление правильно, а какое – нет, кто правоверный, а кто еретик; короче, манипуляции с идеологией становятся одним из важнейших средств управления людьми и контроля за их мыслями. Идеология становится системой и приобретает свою собственную логику; слова имеют свое специфическое значение и (и это крайне важно) новые или даже противоположные идеи продолжают выражаться в терминах старых идеологических рамок. (Один из самых разительных примеров – это отрицание Спинозой монотеистического бога, которое он высказал в формулировке, лишь немногим отличавшейся от ортодоксального определения Бога.)
Идеи Маркса были трансформированы в идеологию. Советская бюрократия взяла верх и установила правление на принципах, прямо противоположных принципам, выдвинутым в исходных идеях. Русские утверждают, что живут в бесклассовом обществе, что они достигли истинной демократии, что они движутся к упразднению государства, что их целью является полное раскрытие и развитие личности, самоопределение человека. Это идеи Маркса; в самом деле, это идеи Маркса, которые он разделял с социалистическими и анархическими мыслителями, с мыслителями Просвещения, со всей традицией западного гуманизма. Но русские превратили эти идеи в идеологию, в бюрократию, которая делает государство всесильным за счет индивида и правит во имя идей индивидуальности и равенства.
Как можно понять этот феномен? Являются ли советские лидеры заурядными лжецами, обманывающими народ? Являются ли они циниками, которые сами не верят тому, что говорят?
Это трудный вопрос, и многие склонны считать, что русские либо полностью убеждены в истинности того, что говорят, или они являются злонамеренными лжецами. Однако если мы внимательно и беспристрастно присмотримся к самим себе, то обнаружим, что делаем то же самое, сами того не сознавая. Большинство людей на Западе верит в Бога, а значит, в божественные принципы любви, милосердия, справедливости, истины, скромности и т. д. Однако эти идеи мало влияют на наше обыденное поведение. Это поведение по большей части мотивируется желанием иметь больше материального комфорта, безопасности и престижа. В то время как люди
Для того чтобы по-настоящему понять, что это не единственные альтернативы, будет весьма полезно вспомнить об одном наиболее важном открытии Фрейда: о природе
Сталин или Хрущев, употребляя слова Маркса, используют их
Тот факт, что коммунистическая идеология теряет свое влияние на умы народа вообще и на умы молодого поколения в частности, становится очевидным из ряда сообщений из Советского Союза. Очень живое описание этого явления можно найти в недавней статье Марвина Калба[132] «Молодые русские задают вопросы»[133]. Автор пишет из Москвы о новой анкете Института общественного мнения, опубликованной в «Комсомольской правде», органе ЦК Всесоюзного коммунистического союза молодежи, членами которого являются 18 миллионов человек. В анкете задают следующие вопросы: «Есть ли у тебя лично цель в жизни?», «В чем она заключается?» и т. д. Этот опрос не преследует цели статистического исследования, он предназначен для борьбы с широко распространившимся феноменом апатии и материализма, которыми поражено молодое поколение. Вот текст одного письма, весьма характерный и для многих других:
«Ты довольна своим поколением?» – задается вопрос в анкете. «Нет!» – отвечает юная нигилистка.
«Почему?» – следует вопрос в анкете. «Мне 19 лет, – начинает отвечать девушка, – и меня переполняют апатия и равнодушие ко всему, что происходит вокруг. Эти ощущения так сильны, что вызывают удивление у взрослых. Они возмущаются и спрашивают, что же со мной будет, когда мне исполнится тридцать, но в этом нет ничего удивительного – мне просто неинтересно жить. И это не только мое мнение, так думают все, с кем я дружу».
«Есть ли у тебя цель в жизни?» – следующий вопрос.
«Раньше, когда я еще плохо разбиралась в жизни, – пишет девушка, – у меня была цель – учиться. Я окончила среднюю школу, а теперь учусь в институте, на вечернем отделении. Но все мои мечты теперь связаны только с деньгами.
Деньги – это все. Роскошь, процветание, любовь и счастье; если у тебя есть деньги, то ты будешь иметь все это и еще многое другое… Я пока не знаю, как добьюсь всего этого; но каждая девушка мечтает об удачном замужестве и больших деньгах. Конечно, везет не всем, потому что намного больше тех, кто хочет денег, чем тех, у кого они есть… Но я уверяю вас, что я добьюсь успеха. Мое убеждение основано на том, что я всегда делаю то, что хочу, а то, чего я хочу, я обычно получаю».
Я, конечно, никоим образом, не хочу сказать, что это письмо выражает представления всего молодого поколения Советского Союза. Но наблюдения и публикация подобных писем показывают, как серьезно советские лидеры воспринимают эту проблему.
Мы, на Западе, конечно, не должны этому удивляться. Мы сталкиваемся с теми же проблемами юношеской преступности и юношеской безнравственности, причем эти явления имеют ту же самую причину. Материализм, превалирующий в нашей системе, как и в Советском Союзе, разъедает чувство смысла жизни у молодого поколения и ведет к цинизму. Ни религия, ни гуманистические учения, ни марксистская идеология не станут достаточно сильными противоядиями, если не произойдут фундаментальные изменения во всем обществе в целом.
Именно из-за того, что идеология не является синонимом лжи, из-за того, что русские, как и мы, не осознают реальность, завуалированную сознательной идеологией, мы не можем ожидать, что они захотят (или смогут) сказать нам, как бы в сторону, что «на самом деле мы вовсе не имеем в виду то, что говорим, все это предназначено для внешнего употребления, для сохранения власти над народными умами». Возможно, найдутся циники, которые на самом деле так думают; но сама суть и природа идеологии состоит в том, что она обманывает не только других, но и тех, кто ее использует. Единственный способ понять, что есть реальность, а что есть идеология, – это анализировать действия, а не принимать слова за факты. Если я вижу, что отец жестоко относится к своему сыну, потому что считает, что его отцовский долг заключается в обучении сына добродетели, то я не сделаю такую глупость, как спрашивать отца о его мотивах; вместо этого я исследую его целостную личность, проанализирую другие его действия, его невербальные поступки и только тогда смогу прийти к оценке его осознанных намерений и сравнить их с его реальной мотивацией.
Но вернемся к Советскому Союзу. Итак, в чем заключается его идеология? Это марксизм в его самой грубой форме: развитие человека связано с развитием производительных сил. С развитием производительных сил, техники, способа производства человек развивает свои способности, но при этом формируются классы, которые вступают между собой в антагонистические отношения, и сила этого антагонизма нарастает. Развитие новых производительных сил тормозится старой социальной организацией и классовой структурой общества. Если противоречия становятся достаточно сильными, то старая социальная организация меняется, для того чтобы полнее соответствовать развитию производительных сил. Эволюция человечества носит прогрессивный, восходящий характер; человек и его господство над природой развиваются синхронно и непрестанно. Капитализм есть наиболее высокоразвитая система экономической и социальной организации, но частная собственность на средства производства сдерживает полноценное развитие производительных сил и, следовательно, мешает полному удовлетворению потребностей всех людей. Социализм, национализация средств производства плюс планирование освобождает экономику от пут капитализма; социализм освобождает человека, упраздняет классы и в конечном итоге самое государство. В настоящем государство пока необходимо для защиты социализма от нападений извне, но в Советском Союзе уже построено бесклассовое социалистическое общество. Капитализм, по-прежнему раздираемый своими внутренними противоречиями, когда-нибудь усвоит социалистическую систему, отчасти из-за неспособности справиться со своими собственными противоречиями, отчасти из-за примера социалистических стран, который окажется столь убедительным, что все страны захотят построить у себя социализм. В конечном счете весь мир окажется социалистическим, и это станет базой для всеобщего мира и полной реализации всех возможностей человека.
Таков вкратце советский катехизис, являющий собой смесь идеологии и теории.
Сначала скажем несколько слов о
Мы на Западе все еще мыслим в категориях, отчасти религиозных, отчасти политико-философских. Русские, со своей стороны, приняли новую систему отсчета – социально-экономическую теорию истории, которая, по их мнению, является марксизмом. Весь мир рассматривается с точки зрения этой теории, а все аргументы и нападки выражаются в ее понятиях и терминах. Западному наблюдателю, для которого такие теории, в лучшем случае, являются предметом интереса нескольких университетских профессоров, трудно понять, что русские все время говорят на языке классовой борьбы, конфликта с капитализмом и победы коммунизма. Западный человек предполагает, что этот язык представляет собой агрессивную и активную попытку совратить мир. Полезно в этой связи напомнить, что согласно нашей религиозной идеологии христиане, например, верят в то, что со временем все люди уверуют в истинного Бога и т. д., но это вовсе не значит, что мы все ежеминутно собираемся обращать в свою веру язычников. Просто, учитывая нашу главную систему отсчета, мы выражаем наши идеи определенными понятиями, а русские, согласно своей системе отсчета, выражают их по-другому.
Как я указывал выше, советское мышление по своей природе эволюционно; это означает, что главным фактором человеческой эволюции считается развитие производительных сил и переход от одних социальных систем к другим, более высокоразвитым. Этот взгляд не является идеологическим в том смысле, в каком я использую термин «идеология», это способ, каким советские лидеры трактуют историю, следуя вульгарной форме марксистской исторической теории. Эту доктрину можно считать идеологической лишь в негативном смысле, так как советские вожди не используют эту теорию для анализа своей собственной системы. (Такой марксистский анализ немедленно обнажил бы фиктивный характер советской идеологии.) Однако для большинства западных наблюдателей сама эта теория дает поводы к серьезным недоразумениям. Когда коммунистический катехизис утверждает, что «коммунизм восторжествует во всем мире», или когда Хрущев говорит: «Мы вас похороним», то эти высказывания надо понимать в рамках коммунистической исторической теории, согласно которой следующей стадией эволюции будет коммунизм, но они не подразумевают, что Советский Союз желает сделать это силой или путем подрывной деятельности.
Важно понимать двойственность марксистской теории. Эта теория утверждает, что исторические перемены происходят, когда экономическое развитие делает их возможными и необходимыми. Этот аспект теории положен в основу социал-реформистов Европы, таких как Бернштейн и другие. Эти социалисты верят в «окончательную победу» социализма, но постулируют, что рабочий класс не должен и не может подталкивать события. Эти социалисты считают, что капитализм должен пройти все необходимые фазы развития и в какой-то, неизвестный пока, момент сам собой трансформируется в социализм. Взгляд самого Маркса не был таким детерминистским и пассивным. Несмотря на то что он тоже считал, что социализм может наступить только тогда, когда для него созреют экономические условия, он все же был уверен, что рабочий класс и социалистические партии, за которые в тот момент будет большинство, должны принять и примут активное участие в защите новой системы от всех враждебных атак со стороны прежних правящих групп. Позиция Ленина отклонялась от позиции Маркса в том, что он заменил рабочий класс его авангардом и больше уповал на эффективность силы, особенно в России, которая еще не пережила буржуазной революции. Я хочу особо подчеркнуть, что марксистская цель окончательной победы социализма была общей как для пассивных социал-реформистов, так и для Ленина. Сама формула – «окончательная победа коммунизма» – служит историческим пророчеством и прекрасно вписывается в эволюционную, неагрессивную политику, проводимую Хрущевым.
Тем, кто считает, будто целью Хрущева является «мировая революция», было бы полезно спросить себя, что они понимают под словом «революция». Конечно, это слово можно использовать в разных значениях, из которых самое употребительное – «полное и насильственное изменение существующего правления». В таком случае революционерами были Гитлер, Муссолини и Франко. Но если использовать эту концепцию в более специфическом смысле, а именно как «свержение существующего режима угнетения народными массами», то ни одну из вышеперечисленных персон уже невозможно будет назвать «революционером». На самом деле именно последнее значение обычно принято на Западе. Когда мы говорим об английской, французской или американской революции, мы имеем в виду революции «снизу», а не «сверху», народное выступление против авторитарной системы, а не захват власти авторитарной группировкой.
Именно в этом смысле Маркс и Энгельс употребляли термин «революция», и именно в этом смысле, как казалось Ленину, он начинал свою революцию. Он был убежден, что авангард выражал интересы и волю подавляющего большинства населения, даже несмотря на то, что система, которую он создал, перестала быть выражением народной воли. Однако «победы» коммунизма в Польше, Венгрии и других странах Восточной Европы, не были «революциями»; они явились результатом русского вторжения. Ни Сталин, ни Хрущев не являются революционерами, они – лидеры консервативной, бюрократической системы, само существование которой зиждется на непререкаемом уважении к власти.
Наивно не замечать связь и сходство между авторитарно-иерархическим характером системы и тем фактом, что лидеры такой системы просто не могут быть «революционерами». Ни Дизраэли, ни Бисмарк не были революционерами, несмотря на то что произвели большие изменения в Европе и создали большие преимущества для своих стран; не был революционером и Наполеон, несмотря на то, что он использовал идеологию французской революции. И хотя Хрущев не является революционером, его вера в превосходство коммунизма вполне искренняя. Для него, как, вероятно, и для среднего русского, коммунизм и социализм не столько гуманистическая система,
Возвращаясь к идеологически-ритуальной части советского катехизиса, хочу выделить еще несколько пунктов. В любой системе, которая подменяет реальность ритуальной идеологией, приверженность правильной идеологии становится доказательством лояльности. С тех пор как русские превратили свои идеи в ритуал, они просто вынуждены настаивать на «священности» или, как они сами это называют, на «правильности» своих идеологических формул, а с тех пор как власть Хрущева стала основываться на легитимности наследования обожествленных идолов Маркса и Ленина, они должны еще настаивать на нерушимой преемственности идеологии от Маркса до Хрущева. В результате мы имеем бесконечное повторение «правильной» формулы, а все новые идеи могут выражаться только легкими изменениями слов или смещением акцентов внутри рамок идеологии. Этот метод хорошо известен историкам религии. Изменения, приводившие к большим сдвигам, выражались небольшими поправками, не менявшими основную доктрину и едва заметными для непосвященных. Вот более специфический пример: официальная доктрина Римско-католической церкви, которая считает протестантизм ересью, так и не была формально отменена после ее принятия в XVI веке. Тем не менее никому не придет в голову утверждать, будто католическая церковь всерьез желает истребить или обратить в католическую веру всех протестантов. Отказавшись от своей позиции времен религиозных войн XVII столетия, католическая церковь приняла решение о сосуществовании, не меняя при этом своей официальной доктрины. Как мы видели во время недавно прошедшей президентской кампании, лишь немногие твердолобые боялись, что избрание католика в президенты является попыткой Ватикана подорвать Соединенные Штаты.
Превращение идеологии в ритуал приводит не только к тому, что ее фразеология становится священной, но и к тому, что она начинает использоваться для управления умами людей и направления их действий в нужное русло. Разница между религиозной догмой и коммунистической идеологией в том, что сущность первой составляют теологические утверждения, а сущность второй – то, что прежде считали всего лишь социологической или исторической теорией. Тем не менее в том, что касается массового воздействия, политическая идеология нуждается в таких моральных обертонах, как «добро», «зло», «священное» или «проклятое». В советской идеологии символами власти тьмы служат «капитализм» или «империализм», а «коммунизм» олицетворяет силы света; псевдорелигиозный взгляд рисует картину вселенской битвы между двумя этими силами, битвы Ахурамазды и Ахримана[134], Христа и Антихриста. Мы на Западе придаем точно такой же смысл нашей идеологии, которая представляет собой лишь опрокинутое отражение русской.
Подведем итог: Советский Союз является режимом консервативного государственного менеджеризма, использующим революционную идеологию. Для оценки его внешней политики важны социальная и политическая структура, а не идеология. Хрущевский режим заинтересован в развитии своей системы; бюрократия, управляющая Советским Союзом, разрастается и обеспечивает хорошую жизнь себе, своим детям и в конечном итоге остальному населению. Хрущев не верит в возможность революции на Западе и не желает ее; более того, она не нужна ему для развития своей системы. То, что Хрущеву нужно, – это мир, ослабление бремени гонки вооружений и неограниченный контроль над собственным населением.
Свойственное нам искажение реальности заключается в том, что мы
V. Китайская проблема
Будущий историк может, вероятно, решить, что самым выдающимся событием XX века стала китайская революция. Эта революция отмечает решительный поворот исторического тренда, господствовавшего на протяжении нескольких сотен лет. Китай так же как и другие страны Азии и Африки подвергался сильному политическому угнетению и экономической эксплуатации со стороны могущественных европейских держав; теперь Китай не только претендует на роль «великой державы» – он строит свою индустрию, хотя и ценой насилия над человеческой индивидуальностью и тяжелых материальных жертв, к которым принуждают крестьян – основную массу китайского населения.
Китайская революция имеет такое большое историческое значение, потому что представляет в данный момент самым отчетливый пример всемирного движения, а именно колониальной революции. Развивающиеся страны Азии, Африки и Латинской Америки – «новый мир» XX века – имеют общие черты, которые можно выразить формулой: национализм (политическая независимость) плюс индустриализация. Стремление к быстрой индустриализации является в большой мере стремлением, мотивированным экономически, но не только. Здесь присутствует и психологическая составляющая; индустриализация так долго была привилегией западных стран – символом их власти, что промышленная независимость стала целью колониальных стран и по психологическим причинам.
С точки зрения истории китайская революция знаменует конец западного колониализма и начало индустриализации во всем остальном мире. В то время как большинство других слаборазвитых стран разделяет цели Китая, решающее значение имеет вопрос о том, будут ли китайские методы усвоены в будущем этими странами.
Первостепенную историческую роль играет одно китайское «открытие», которое представляет собой реальную угрозу ценностям гуманистической традиции. Это открытие заключается в том, что бедная страна с недостаточным материальным капиталом может воспользоваться другой формой капитала, а именно «человеческим капиталом», путем централизованной организации и направления в нужное русло физической энергии, страстей и мыслей многочисленного населения[136]. Это тотально организованное «человеческое сырье» может заменить значительную нехватку материальных ресурсов. История знает примеры попыток мобилизации и направления физической и умственной энергии в единое русло. Так строились египетские пирамиды, так маршировали нацистские армии, так трудились русские рабочие. Но ни одна из этих предыдущих попыток не достигала той степени тщательности и тотальности, какой стараются достичь китайские лидеры. Китайская система, кажется, в неслыханной степени преуспела в создании ощущения и даже, пожалуй, твердого убеждения в том, что значительная часть народа, если не большинство, приносят жертвы добровольно и даже с радостью.
О том, как китайцам удалось этого достичь, историки будут спорить еще много десятилетий. Но уже сейчас можно выделить основные аспекты китайского метода. Во-первых, китайские лидеры используют марксистскую идеологию, как они ее понимают, в качестве интеллектуальной системы отсчета. Это дает им в руки учение, доктрину или, лучше сказать, догму, образующую ядро, на котором строятся мышление и планирование. Эта догма не подлежит сомнению. Догма поддерживается мифологизированными образами Маркса, Энгельса, Ленина и превращенного в идола Мао Цзэдуна, а также успехами Советского Союза. Этот «теоретический» аспект китайской системы укладывается в старую парадигму, согласно которой знание является самым ценным качеством и ключевым элементом бюрократической системы, которая управляла Китаем до революции 1911 года. Коммунистические лидеры – это новые мандарины; они знают «книгу» и обосновывают свою власть ссылками на нее.
Однако к мандаринской и конфуцианской традиции были добавлены и новые элементы; они представляют собой причудливую смесь религиозной страсти, русских методов выбивания признания и самооговора и самых передовых психологических методов убеждения. Псевдорелигиозная составляющая сама по себе очень сложна. Несколько упрощая, китайцы говорят следующее: каждый человек представляет собой продукт своей среды и своего окружения, и значит, человека можно изменить, если изменить это окружение. Тех, кто не поддается такому изменению, надо устранять[137].
Поделиться книгой: