Да победит разум!

Февральская революция в России придала новые силы этим революционным вождям. Вначале Ленин, в соответствии с теорией Маркса, считал, что революция может стать успешной только в высокоразвитой капиталистической стране, такой как Германия. Ленин считал необходимым, чтобы такая менее развитая страна, как Россия, завершила буржуазную революцию, прежде чем двигаться дальше – к революции социалистической[17]. По этой же причине большинство в Центральном комитете Коммунистической партии высказалось поначалу против захвата власти в 1917 году, но мощная волна протестов крестьянско-солдатских масс против войны в сочетании с неспособностью царского правительства и его преемника – Временного правительства – покончить с войной и реорганизовать российскую экономику вынудили Ленина к революции. Надежды Ленина и Троцкого были связаны с германской революцией, которую они оба ожидали в самом ближайшем будущем. В Брест-Литовске они подписали мирный договор с императорской Германией, надеясь, что в Германии скоро разразится революция, что автоматически приведет к денонсации договора. Если бы промышленно развитая Германия стала советским государством и объединилась с преимущественно аграрной Россией, то тогда, следуя теории Маркса, как ее понимал Ленин, появлялся бы хороший шанс выживания и последующего процветания. Так же как Маркс и Энгельс в середине XIX века, семьдесят лет спустя Ленин и Троцкий на какое-то время поверили в то, что «социалистическое царство» близко и что будет возможно заложить фундамент истинно социалистического общества.

У надежды Ленина были свои пики и спады.

В 1917 и 1918 годах был первый пик. Через десять дней после Октябрьской революции Ленин объявил: «Мы уверенно и непоколебимо пойдем к победе социализма, которую обеспечат ведущие рабочие большинства цивилизованных стран, и дадим народам прочный мир и освобождение от угнетения и эксплуатации»[18]. После начала Германской революции в ноябре 1918 года новое германское правительство выказало большую неохоту к установлению дипломатических отношений с Россией, а германские рабочие не последовали примеру России, и тогда Лениным и Троцким начало овладевать сомнение. В 1919 году советские революции в Баварии и Венгрии оживили надежду, но очень скоро эти революции потерпели поражение. Летом и осенью 1920 года, когда Гражданская война в России близилась к концу, а советские войска стояли у ворот Варшавы, престиж Коминтерна[19] стал высок как никогда, и снова у коммунистов появилась надежда на мировую революцию[20]. Второй конгресс Коминтерна (1920) проходил на фоне большого революционного энтузиазма. Но очень скоро, после поражения Красной армии под Варшавой и отказа польских рабочих восстать, все драматически переменилось. Революционные надежды получили удар, от которого им уже не суждено было оправиться.

Ленин, отдавая приказ о наступлении на Варшаву после отражения польского наступления, поддался искушению безумной надежды на мировую революцию, но на этот раз он оказался меньшим реалистом, чем Троцкий, который (вместе с Тухачевским) советовал Ленину воздержаться от наступления под Варшавой. История еще раз доказала, что революционеры ошиблись в своей оценке революционных возможностей. Ленин признал поражение; признал, что западный капитализм обладал большей жизнеспособностью, чем он предполагал, и приступил к организации отступления, чтобы спасти то, что еще можно было спасти после случившейся катастрофы. Ленин инициировал начало новой экономической политики (НЭП), восстановления капиталистических отношений во многих секторах российской экономики, пытался убедить иностранных капиталистов вкладывать деньги в «концессии» на территории Советского Союза, старался прийти к мирному взаимопониманию с великими западными державами и в то же время силой подавил восстание кронштадтских матросов, которые чувствовали себя обманутыми революцией[21].

Я устою от искушения обсуждать здесь ошибки Ленина и Троцкого и вопрос о том, в какой мере они следовали учению Маркса. Достаточно сказать, что концепция о том, что истинные интересы рабочего класса могла отстаивать элита, состоящая из вождей, а не большинство самого рабочего класса, принадлежала Ленину, а не Марксу. В течение многих лет до начала Первой мировой войны этой концепции противостоял Троцкий, как и Роза Люксембург, одна из наиболее проницательных революционеров-марксистов того времени. Ленин не видел того, что видели Роза Люксембург и другие: что централизованная, бюрократическая система, в которой элита управляет за рабочих, неизбежно выродится в систему, в которой она начнет управлять рабочими и окончательно уничтожит все, что еще оставалось от социализма в России. Но при всех различиях между Марксом и Лениным фактом остается то, что великая надежда не оправдалась во второй раз. Правда, на этот раз неудача настигла Ленина и Троцкого, когда они, находясь у власти, столкнулись с исторической дилеммой о том, как провести социалистическую революцию в стране, где отсутствовали условия для социалистического общества. Они оба были избавлены от необходимости решать эту проблему. Ленин не смог оправиться после первого инсульта в 1922 году и умер в январе 1924 года. Несколькими годами спустя был отстранен от власти, а затем и выслан из страны, Троцкий; верх взял Сталин, с которым Ленин порвал все личные отношения за несколько месяцев до смерти.

Смерть Ленина и поражение Троцкого лишь подчеркнули конец периода революционных движений в Европе и конец надеждам на новый социалистический порядок. После 1919 года революция пошла на убыль, а к 1923 году ни у кого не осталось сомнений в ее неудаче.

2. Сталинская трансформация коммунистической революции в управленческую

Сталин, умный циничный авантюрист с ненасытной жаждой личной власти, оказался перед необходимостью ликвидации последствий неудачи. Учитывая склад его личности, социализм никогда не виделся ему сквозь гуманистическую призму Маркса и Энгельса. Поэтому Сталин без малейших душевных колебаний принялся за насильственную индустриализацию России под лозунгом социализма «в одной, отдельно взятой стране»[22]. Эта формула была всего лишь прозрачным прикрытием цели, которой надо было достичь, – построения тоталитарного государственного управления в России[23] и быстрого накопления капитала (и мобилизации людских ресурсов), необходимого для достижения этой цели.

Сталин ликвидировал социалистическую революцию во имя «социализма». Он использовал террор для того, чтобы обеспечить согласие народа на материальные лишения, которые стали результатом быстрого построения основ промышленности за счет уменьшения производства потребительских товаров; больше того, террор служил для создания новой рабочей морали путем мобилизации сил и ресурсов сельского населения и принуждения его работать в темпе, необходимом для быстрого построения промышленности. Сталин использовал террор в гораздо большем масштабе, чем это, вероятно, было необходимо для выполнения его экономической программы, так как обладал невероятной жаждой власти, параноидной подозрительностью в отношении возможных соперников и испытывал патологическое удовольствие от мести[24]. Если целью Сталина и было создание централизованного российского государственного менеджеризма, то, естественно, он не мог вслух и честно сказать об этом. Одним только террором, каким бы страшным он ни был, Сталину не удалось бы склонить массы к сотрудничеству, но он оказался в состоянии повлиять на души и умы людей. Конечно, он мог бы изменить политику на противоположную, провозгласить идеологическую контрреволюцию под фашистскими и националистическими лозунгами. Так он смог бы получить идеологическое средство, которое привело бы к тем же результатам. Сталин не выбрал этот курс, и, таким образом, ему ничего не оставалось, как только использовать ту идеологию, которая только одна и была действенна в массах того времени, – идеологию коммунизма и мировой революции. Коммунистическая партия принизила религию, отказалась от национализма. Марксизм-ленинизм остался единственной престижной идеологией. Мало этого, фигуры Маркса, Энгельса и Ленина обладали невероятной харизмой в глазах русского народа, и Сталин использовал ее, представив себя их легитимным преемником и последователем. Для того чтобы осуществить это величайшее историческое мошенничество, Сталину пришлось избавиться от Троцкого и в конечном счете уничтожить почти всех старых большевиков, тем самым расчистив себе путь и развязав руки для трансформации социалистической цели в типичный реакционный государственный менеджеризм. Чтобы вычеркнуть из народной памяти даже самые имена старых революционеров и их идей, Сталину пришлось заново переписать историю. Может быть, подсознательно он боялся старых революционеров и подозревал их как параноик, так как чувствовал, что предал идеалы, символами которых они являлись.

Сталин преуспел в своей цели, заключавшейся теперь не в мировой революции, а в индустриализации России, которой предстояло стать самой мощной державой в Европе, если не во всем мире. Экономическая успешность его тоталитарных государственных методов планирования была подхвачена, с некоторыми изменениями, Маленковым, а потом и Хрущевым, и эта преемственность больше не является предметом научных дискуссий. «Советская система централизованного управления экономикой доказала, что она практически не уступает рыночной экономике, например в сравнении с Соединенными Штатами»[25]. Это суждение было высказано на основании данных о российском промышленном росте[26]. Хотя данные разных американских экономистов несколько расходятся, разница эта очень невелика. Борнстайн оценивает годовые темпы роста валового национального продукта в Советском Союзе за период с 1950 по 1958 год в 6,5–7,5 % в год, а в Соединенных Штатах за тот же период в 2,9 %[27]. Каплан и Моорстеен оценивают темпы промышленного роста России за тот же период в 9,2 %. Кэмпбелл оценивает нынешние темпы роста в Советском Союзе в 6 %[28]. Если считать темпы роста с 1913 года, то есть за период, включающий разрушения Первой мировой и Гражданской войн, то получаются, конечно, совсем другие цифры. Согласно Наттеру, для гражданского промышленного производства с 1913 по 1955 год темпы роста составляют только 4,2 %, в то время как темпы роста для последних сорока лет царского периода составляли 5,2 %[29]. Однако за период с 1928 по 1940 год (то есть в мирный период) темпы советского роста составили 8,3 %, а между 1950 и 1955 годами – 9,0 %, то есть приблизительно вдвое выше, чем в США за тот же период[30],[31], и немного меньше чем вдвое по сравнению с царским периодом. Терджен считает, что если заглянуть в ближайшее будущее, то «представляется разумным предположение о том, что промышленный рост в Советском Союзе будет выше, чем в США, при условии отсутствия каких-либо радикальных институциональных изменений в обеих странах», в то время как «представляется сомнительным, что темпы роста экономики Советского Союза будут выше, чем в быстро развивающихся экономиках таких стран, как Западная Германия, Франция и Япония»[32]. Наттер, однако, сомневается в том, что в долгосрочной перспективе Советскому Союзу удастся обеспечить более быстрый рост, чем в системах, основанных на частном предпринимательстве. В противоположность промышленному производству, российское сельское хозяйство далеко отстало от запланированных показателей и до сих пор представляет большую проблему для русской экономики.

Что касается потребления, то ежегодный его прирост с учетом роста населения оценивается приблизительно в 5 % в год, учитывая недавнее увеличение потребления среди крестьян[33]. «В отношении еды и одежды, – заключает Терджен, – Советы имеют реальный шанс превысить наш уровень жизни, в то время как США остаются далеко впереди по автомобилям и долговременным потребительским товарам, а также по расходам на услуги и путешествия»[34].

Сталин заложил фундамент новой, индустриальной России. В течение менее тридцати лет он превратил самую экономически отсталую из великих европейских держав в промышленно развитое государство, которое скоро станет экономически передовым и процветающим, уступая только Соединенным Штатам. Цинично фальсифицировав социалистические идеи, Сталин добился этого путем бесчеловечности, беспощадного уничтожения человеческих жизней и счастья отдельных людей, что вместе с действиями Гитлера притупило и извратило чувство человечности у всего остального мира. Тем не менее, хотя можно спорить о возможности достижения той же цели не столь бесчеловечными методами, факт остается фактом – Сталин оставил своим преемникам жизнеспособную страну с сильной экономической и политической системой. Многие сталинские черты системы остались прежними, другие претерпели изменения. На следующих страницах я попытаюсь обсудить суть советского общества, каким оно является сегодня; общества, построенного на фундаменте, заложенном Сталиным.

3. Хрущевская система

а) Конец террора

Первое и главное, чем хрущевский социализм отличается от сталинизма, это отмена и прекращение террора. Если террор необходим в системе, где массам приходится много и тяжело работать, не получая за это соответствующего материального вознаграждения, то его можно ослабить после того, как рабочие смогут начать пользоваться плодами своего труда и надеяться на радость от этого труда. Преемники Сталина и сами в немалой степени были травмированы безумным террором последних лет правления Сталина, террором, который ежедневно грозил уничтожением каждому из высших руководителей. К решению о прекращении террора привел психологический феномен, подобный тому, который имел место во Франции в период, предшествовавший падению Робеспьера, вкупе с упомянутой выше причиной.

Все сведения, поступающие из России, подтверждают, что террор прекратился. Лагеря рабского труда, которые при Сталине были не только средством террора, но и источником дешевой рабочей силы, были уничтожены, а произвольные аресты и наказания – отменены. Хрущевское государство можно было бы сравнить с реакционным полицейским государством XIX века, а состояние политических свобод – с состоянием царской России. Однако такое сравнение было бы некорректным вследствие не только очевидной разницы в экономической структуре обеих систем, но и из-за другого, более сложного, фактора. Политическая свобода становится явной проблемой только в случае, когда существует значительное несогласие внутри фундаментальных структур данного общества. При царском режиме большинство населения – крестьяне, рабочие, средний класс – находилось в оппозиции к системе, и система, для того чтобы продлить свое существование, прибегала к репрессивным мерам. В то же время есть все основания считать, что хрущевская система смогла заручиться верностью большинства населения. Отчасти она была достигнута за счет реальных экономических успехов и удовлетворения потребностей в настоящем, а также за счет обоснованных надежд на дальнейшее улучшение и, кроме этого, за счет успешной идеологической манипуляции народным сознанием.

Из всех сообщений становится ясно, что средний русский убежден в том, что система работает достаточно хорошо, надеется на лучшее будущее и реально боится только одного – войны. Критикуя систему, советский человек критикует частности, например глупость бюрократов и жалкое качество потребительских товаров, но не советскую систему как таковую. Советский человек даже не задумывается о возможности замены советской системы системой капиталистической.

Несомненно, при сталинском терроре обстановка была совершенно иной. Беспощадный произвол террора угрожал всем, высшим и низшим, тюрьмой или смертью, не только за ошибки, но и вследствие доноса, интриг и т. д. Но этот террор остался в прошлом, и обстановка стала иной. Средний американец не имеет адекватного представления о России, так как ставит себя на место антикоммуниста внутри страны и рассуждает о степени подавления его мнения. Он забывает, что помимо писателей и социологов, которые, вероятно, склонны критиковать систему, подавляющее большинство русских не испытывает такого желания. Поэтому проблема политической свободы выглядит для среднего русского пока не так реально, как для американца. (Средний русский может чувствовать себя аналогично среднему американцу, если, позиционируя себя как коммуниста, он задумывается о тех ограничениях и опасностях, с которыми бы он сам столкнулся в Соединенных Штатах.) Все это, однако, не отменяет того факта, что хрущевская Россия является полицейским государством с гораздо меньшей свободой несогласия с правительством и его критики, чем аналогичная свобода в западных демократиях. Более того, после многих лет неограниченного террора потребуются годы для того, чтобы рассеялись остатки страха и робости, порожденных террором. Тем не менее, учитывая все факторы, можно утверждать, что хрущевский социализм ознаменовал собой значительное улучшение положения с политическими свободами в сравнении со сталинизмом.

С исчезновением террора тесно связано и изменение природы управления в России. Сталинское правление было правлением одного человека без серьезных консультаций с сотрудниками, без того, что можно было бы считать дискуссией или правлением большинства. Ясно, что такое единоличное правление нуждалось в терроре, посредством которого диктатор мог уничтожить любого человека, осмелившегося ему возражать. После казни Берии власть террористической государственной полиции была значительно ограничена, и ни один из русских лидеров не имел после смерти Сталина таких же диктаторских полномочий, какие можно было сравнить со сталинскими. Представляется, что лидер, кем бы он ни был, должен убедить верхний эшелон партии в верности своих взглядов, а это значит, что теперь имеют место дискуссии и правило большинства при принятии решений центральным комитетом партии. Все события последних лет отчетливо показывают, что Хрущеву приходится защищать свою позицию от оппонентов, что он должен демонстрировать успехи для того, чтобы удержаться наверху, и что его положение не очень сильно отличается от положения западных государственных деятелей, провалы которых в политике приводят к их исчезновению с политической арены.

б) Социально-экономическая структура

Отличительной чертой социалистической экономики является то, что в ней не существует частной собственности на средства производства и что все предприятия управляются государством, то есть назначенными бюрократами-управленцами. (Естественно, существует частная собственность, касающаяся потребительских товаров, например домов, мебели, автомобилей и личных сбережений в виде банковских счетов или государственных облигаций, так же как и в Соединенных Штатах. Разница в том, что никто не может владеть фабрикой или ее акциями; правда, эта разница важна лишь для небольшой доли населения Соединенных Штатов[35].) Приняв как основное положение, что марксистский социализм характеризуется государственной собственностью на предприятия и их государственным управлением, советские лидеры и их народ считают, что поэтому их систему можно называть социализмом. Оправдан такой подход или нет, мы обсудим позже, вместе с тем фактом, что современное развитие советской системы во многих отношениях больше похоже по своим трендам на существующий в XX веке капитализм, чем на социализм.

Всепроникающее планирование, впервые введенное в рамках сталинского пятилетнего плана в 1928 году, дает советской идеологии еще один повод говорить о своей системе как о социализме. Цельный план (госплан) готовится в Москве для всего СССР после интенсивной обработки множества данных. Планирование определяет, что и в каком объеме должно быть произведено, в отличие от относительно свободного рынка западных стран. До 1957 года московские министерства различных отраслей промышленности обладали центральной властью и полномочиями в отношении соответствующих отраслей, которыми они управляли. Хрущев отменил эту централизованную систему, просуществовавшую больше двадцати лет, и приступил к процессу децентрализации, заменив министерства региональными экономическими советами (советами народного хозяйства, совнархозами).

Эти советы взяли на себя функции министерств в различных регионах Советского Союза. Они назначают высших руководителей подчиненных им предприятий (или подтверждают их назначение), определяют (в рамках общего плана) программу производства в «своих» отраслях промышленности, активно определяют цены и методы производства, осуществляют сбережение скудных ресурсов, проводят исследования по качеству продукции и т. д. Контроль со стороны совнархозов осуществляется через их подразделения, так называемые «главные управления», которые, в свою очередь, управляют отдельными предприятиями, возглавляемыми директорами.

Кто те администраторы, которые работают в совнархозах, главных управлениях и на отдельных предприятиях?[36]

Большая их часть имеет высшее образование (фактически специалистов с высшим образованием в процентном отношении больше, чем в США), причем больше половины из них имеет инженерное образование, а несколько меньше – образование управленческое. Подавляющее большинство администраторов – члены Коммунистической партии (для американского читателя важно помнить, что компартия в России, по замыслу, не является массовой партией, но представляет собой элиту тех, кто хочет занять высокое положение и готов добросовестно и не жалея усилий ради этого работать; на самом деле в партии состоят не более 4 % всего населения СССР). Директор завода зарабатывает в 5–10 раз больше, чем рабочий (включая премии), в зависимости от величины и профиля предприятия.

Если сравнивать это положение с положением в Америке, то директор завода в Америке должен зарабатывать 22 тысячи долларов в год при таком же соотношении с зарплатой рабочего. Небольшое исследование, проведенное в США в 1957 году, показало, что «фактически ответственные руководители фирм с численностью работников меньше 1000 человек зарабатывают в среднем 28 тысяч долларов в виде зарплат и премий»[37].

Эти цифры трудно сравнивать, потому что, с одной стороны, цены на потребительские товары в Советском Союзе намного выше, чем в Соединенных Штатах, но с другой стороны, квартплата намного ниже в Советском Союзе и дополнительных льгот там больше, чем в США. Таким образом, разница в доходах между управленцами и рабочими не слишком сильно отличается в Советском Союзе и в Соединенных Штатах.

Что особенно важно – так это роль премий, которые достигают 50–100 % от зарплаты руководителя и являются наиболее важным стимулом улучшения производства. (Часто эта система поощряет только за количество произведенных товаров, что и приводит к плохому качеству потребительских товаров.) Таким образом, управленцы составляют социальную группу, которая по своим доходам, потреблению и власти отличается от рабочих практически в той же степени, что и их коллеги в капиталистических странах Запада. Фактически, по многим данным, классовая и статусная стратификация в Советском Союзе даже более жесткая, чем в США.

Есть и еще более важная характеристика управленческой группы. Граник сообщает, что, по советским данным, уже в начале 30-х годов была в большой степени достигнута социальная стабильность. «Статистические данные по этому предмету, – пишет Граник, – к сожалению, заканчиваются в тридцатые годы. Более того, данные о социальном положении родителей разделены всего на три категории: рабочие, колхозники и служащие. Однако даже эти ограниченные данные достаточно информативны для сравнения. Они показывают, что сын „белого воротничка“, образованного профессионала или владельца бизнеса имеет в восемь раз больше шансов добиться места в рядах высших руководителей в США (в 1952 году), чем сын промышленного рабочего или фермера. В Советском Союзе у сына служащего или руководителя шансов „пробиться в начальники“ было в шесть раз больше, чем у сына рабочего или крестьянина (в 1936 году)»[38].

О ситуации в настоящее время мы можем только гадать. Но Граник достаточно убедительно говорит о том, что тенденции, направленные против социальной мобильности, «вероятно усилились в современной России просто благодаря снижению враждебности в отношении детей белых воротничков»[39]. Это классовое расслоение существует, несмотря на то, что образование в Советском Союзе абсолютно бесплатно, а большинство лучших студентов получают, кроме того, стипендию. Очевидное противоречие объясняется, по-видимому, тем, что многие молодые люди в Советском Союзе не могут поступить в институты, потому что семьи нуждаются в их заработках[40]. Учитывая очень высокий уровень образовательных стандартов русского высшего образования, представляется вероятным, что культурная атмосфера в семьях управленцев обеспечивает лучшую подготовку в этом отношении, чем атмосфера в рабочих и крестьянских семьях.

Удивительный факт – удивительный для тех, кто верит в социалистический характер советской системы, – заключается, как сообщает Берлинер[41], в том, что «быть рабочим» – это «то, чего искренне стремится избежать большинство молодых людей, учащихся средней школы»[42]. Это отношение к принадлежности к рабочему классу конечно же замалчивается официальной идеологией, которая восхваляет рабочих как истинных хозяев советского общества, и благодаря этому в Советском Союзе продолжает существовать миф о высокой социальной мобильности.

Правильно ли в таком случае говорить о существовании в Советском Союзе управленческого класса? Если пользоваться концепцией Маркса, то такое определение едва ли можно считать адекватным, так как, по мысли Маркса, классом называют социальную группу в связи с ее отношением к средствам производства: владеет ли данная группа капиталом или его орудиями (ремесленники) или состоит из лишенных собственности работников. Естественно, в стране, где государство владеет всеми средствами производства, не может быть управленческого «класса» в строгом смысле этого слова, и, если термин «класс» употребляется именно в таком узком марксистском смысле, то да, Советский Союз является бесклассовым обществом.

Однако на самом деле это не так. Маркс не предвидел, что в процессе развития капиталистического общества возникнет большая группа управленцев, которые, не владея средствами производства, будут осуществлять контроль над ними, а общим для этих управленцев будут высокие доходы и высокое общественное положение[43]. Поэтому Маркс никогда не выходил за рамки своей концепции класса как группы, характеризующейся своим отношением к владению средствами производства, и не рассматривал переход к контролю над средствами производства и «человеческим материалом», используемым в процессах производства, распределения и потребления.

В понятиях контроля Советский Союз представляет собой общество с жесткими классовыми различиями. Помимо управленческой бюрократии существует партийная политическая бюрократия и военная бюрократия. Все три делят контроль, престиж и доходы. Важно отметить, что эти бюрократии в значительной степени перекрываются. Не только большинство управленцев и высших армейских офицеров являются членами партии, но они часто «меняются ролями», то есть они могут работать в качестве управленцев, а затем возвращаться в ряды партийных функционеров[44]. На периферии этих трех ветвей бюрократии находятся ученые, другие интеллектуалы и деятели искусств, которые получают высокое вознаграждение, хотя и не причастны к властным полномочиям трех главных групп.

Предыдущие рассуждения делают ясным одно. Советский Союз в процессе развития в высокоразвитую индустриальную систему не только построил новые фабрики и заводы, не только создал новые машины, но и породил новые классы, которые контролируют производство и управляют им. Эти классы имеют свои собственные интересы, весьма отличные от интересов революционеров, победивших в 1917 году. Они заинтересованы в материальных удобствах, безопасности, образовании и социальных преимуществах для своих детей, то есть они заинтересованы в тех же целях, что и соответствующие классы капиталистических стран.

Продолжение существования мифа о равенстве, однако, не означает, что в России оспаривается появление советской иерархии. Сталин уже в 1925 году совершенно открыто, естественно, цитируя вырванные из контекста подходящие пассажи из Маркса и Ленина, предупреждал XIV съезд партии: «Мы не должны играть фразами о равенстве – это игра с огнем»[45]. Как пишет Дейчер: «Сталин в последующие годы выступал против „уравнителей“ с такой злобой и ядом, что было понятно – он делает это, защищая самую уязвимую и чувствительную грань своей политики. Эта грань была столь чувствительна, потому что высокооплачиваемая и привилегированная группа управленцев должна была стать столпом сталинского режима»[46]. Действительно, Советский Союз решает ту же самую проблему, что и капиталистические страны, а именно: как примирить идеологию открытого, мобильного общества с необходимостью существования иерархически организованной бюрократии, и как обеспечить престиж и моральное оправдание высших руководителей. Советское решение не слишком сильно отличается от нашего; провозглашаются оба принципа, причем предполагается, что индивид не заметит этого противоречия.

Рост советской промышленности не только породил новый класс управленцев, но и сильно увеличил численность класса работников физического труда. В 1928 году 76,5 % всего населения России было занято в сельском хозяйстве, а 23,5 % занимались иными видами деятельности; к 1958 году это соотношение стало 52 и 48 % соответственно[47]. Но развитие промышленности требует не только роста численности промышленных рабочих. Оно требует увеличения производительности труда этих рабочих. Это серьезная проблема для Советского Союза; например, в машиностроении, согласно официальным данным Госплана, производительность труда в США в 2,8–3 раза выше, чем в Советском Союзе[48]. Помимо более высокого уровня технологии одним из решающих факторов, влияющих на производительность труда, является характер самих рабочих. Для того чтобы стимулировать развитие более независимого и ответственного характера, была не просто отменена карательная политика (например, при Сталине прогул считался уголовным преступлением, а теперь это проступок, за которым следует всего лишь дисциплинарное взыскание, накладываемое администрацией предприятия), но «советская трудовая политика во многих отношениях стала направленной на поощрение положительных результатов в достижении более высокой эффективности работы» [в области зарплатной политики и даже в повышении роли рабочих в принятии решений относительно повседневной деятельности предприятия], «но без фундаментального ограничения полномочий руководства»[49]. Советская иерархия в целом сознает важную роль образования, материальной удовлетворенности и материальных стимулов, и государство изо всех сил старается улучшить положение с этими факторами и, таким образом, повысить производительность труда. Такое развитие, вне всяких сомнений, приведет к тому же, к чему оно привело в странах Запада. Рабочие не только работают лучше, они также в большей степени удовлетворены своим положением и сохраняют верность системе: в одном случае «капиталистической», в другом – «коммунистической».

В то время как пропасть между положением рабочих в Советском Союзе и положением рабочих в капиталистических странах становится все уже, остается одно различие, которое не имеет тенденции к стиранию, и это различие, скорее, политическое и психологическое, нежели экономическое, а именно отсутствие в СССР независимых профсоюзов. То, что советские профсоюзы являются, так сказать, «профсоюзами компаний», советская идеология решительно отрицает. Объяснение заключается в том, что в государстве рабочих, где рабочие сами «владеют» средствами производства, они не нуждаются в профсоюзах такого типа, какие существуют при капитализме. Это объяснение, по сути, чисто идеологическое. Решающее значение имеет доминирование в профсоюзах партии и государства, что, конечно же, душит независимость и свободу и укрепляет таким образом авторитарный характер всей советской системы.

в) Образование и нравственность

Система образования в Советском Союзе служит той же цели, какой служит образование в любой стране: подготовить индивида к роли, которую ему предстоит играть в обществе. Первая задача – это внушить те отношения и привить те ценности, которые господствуют в советском обществе. Ценности, внушаемые советской молодежи и другим гражданам, вполне соответствуют западной морали, хотя акцент смещен в консервативную сторону. «Забота, ответственность, любовь, патриотизм, прилежание, честность, трудолюбие, запрет мешать счастью ближнего, отстаивание коллективных интересов – в этом списке ценностей нет ничего, чего нельзя было бы включить в этику западной традиции»[50].

Уважение к собственности подчеркивается как уважение к социалистической собственности, подчинение авторитету подчеркивается как согласие с принципами национальной и международной солидарности. В том, что касается половой морали, советская половая мораль консервативна и является поистине пуританской. Семья поднимается на щит как центр социальной стабильности, половая распущенность осуждается во всех ее формах. Самым страшным преступлением в Советском Союзе считается предательство партийных идеалов; весьма показательна в этом отношении следующая выдержка из статьи, опубликованной в «Комсомольской правде» (апрель, номер 795), в которой обсуждался случай супружеской неверности. «Далеко ли от супружеской неверности до измены в более широком смысле?..»[51] Коммунизм описывают как систему «непременной и последовательной моногамии», противопоставленной в принципе связям, порожденным «распутством и легкомыслием»[52]. Помимо главной цели советского образования – послушного подчинения индивида требованиям советского общества и его представителям – другая цель заключается в создании духа профессионального соперничества на работе. Следующее заявление, сделанное Центральным комитетом комсомола, показывает, что даже семья должна служить целям трудового воспитания: «Семьи, в которых проявляется забота о культурном росте, а ответственность за домашние дела делится между всеми членами семьи, должны служить примером для подражания. Необходимо поощрять участие детей, подростков, юношей и девушек к выполнению обязанностей по дому и считать это важной составной частью трудового воспитания»[53].

Досуг, как и семейная жизнь, тоже должен служить трудовому воспитанию. Досуг не должен располагать к «праздным удовольствиям», он должен способствовать социальной интеграции и приобретению лучших рабочих навыков. Эта задача очень коротко сформулирована в следующем высказывании: «С увеличением продолжительности свободного времени при социализме каждый работающий человек получает больше возможностей для повышения своего культурного уровня, совершенствования знаний; он может лучше выполнять свои общественные обязанности и воспитывать детей, лучше организовывать отдых, заниматься спортом и т. д. Все это необходимо для всестороннего развития человека. Одновременно свободное время… служит мощным фактором повышения производительности труда. Именно в этом смысле Маркс называл свободное время самой мощной производительной силой, которая, в свою очередь, оказывает влияние на производительную силу труда. Таким образом, свободное время и рабочее время взаимосвязаны и взаимозависимы»[54]. (Стоит отметить, что эта ссылка на Маркса является циничной фальсификацией; Маркс говорит о свободном времени именно как об истинном царстве свободы, которая начинается, когда заканчивается работа, и пользуясь которой человек может распоряжаться своими силами по своему желанию, а не как средством производства.) Насколько далеко Хрущев отошел от марксистской концепции социализма, становится ясно из разговора между президентом Сукарно[55] и Хрущевым. Сукарно высказал просто, но исключительно корректно, традиционную концепцию социализма: «Индонезийский социализм… имеет целью хорошую жизнь для всех без эксплуатации». Хрущев: «Нет, нет, нет. Социализм должен означать, что вся жизнь расписана по минутам, вся жизнь построена на таком расчете». Сукарно: «Это жизнь робота»[56]. Он мог бы добавить: «А ваше определение социализма – это на самом деле определение капитализма».

В некотором отношении, как заметил Маркузе, советская мораль похожа на кальвинистскую трудовую мораль; они обе «отражают потребность во включении больших масс „отсталого“ народа в новую общественную систему, потребность в создании хорошо обученной, дисциплинированной рабочей силы, способной наделять рутину рабочего дня этическим смыслом, производить все больше и больше товаров, в то время как рациональное использование этих товаров для удовлетворения индивидуальных потребностей откладывается все дальше и дальше все время возникающими обстоятельствами»[57]. В то же время Советский Союз использует самые современные технологии, технику и методы производства, а значит, должен сочетать потребность в интеллектуальном воображении, личной инициативе и ответственности с потребностями старомодной, традиционной трудовой дисциплины. Советская система в своих организационных методах, а также в своих психологических целях сочетает (или «телескопически сдвигает», как удачно выразился Маркузе) старые фазы с новыми, и именно этот сдвиг делает понимание советской системы столь трудной для западного наблюдателя, не говоря уже о тех дополнительных трудностях, которые возникают из-за того, что система выражает свою идеологию в терминах марксистского гуманизма и философии Просвещения XVIII века.

Хотя советская идеология признает (правда, на словах) идеал Маркса о «многогранной личности», которая не может быть всю жизнь прикована к одному и тому же занятию, советская система образования отводит первое место Воспитанию – воспитанию «специалистов на основе тесного взаимодействия обучения и производства» – и призывает к «укреплению связи научной элиты страны с производством, с конкретными требованиями государственной экономики»[58].

Советская культура сосредоточена на интеллектуальном развитии, но пренебрегает развитием аффективной стороны в человеке. Последний факт находит свое выражение в низких стандартах советской литературы, живописи, архитектуры и киноискусства. Во имя «социалистического реализма» культивируется, на низком уровне, буржуазный викторианский вкус, и это в стране, которая некогда играла ведущую роль в искусстве, особенно в литературе и кино. В то время как в некоторых традиционных видах искусства, например в балете или классической музыке, русские исполнители демонстрируют неувядающее дарование, каким они славились в течение многих поколений, в видах искусствах, несущих идеологическую нагрузку и предназначенных влиять на умы людей, особенно в кино и литературе, не осталось ничего от былого творческого потенциала. Произведения советского искусства отличаются крайней утилитарностью, дешевыми призывами к труду, дисциплине, патриотизму и т. д. Отсутствие в них подлинных человеческих чувств – любви, печали или сомнений – выдает степень отчуждения, какую едва ли можно встретить где-либо еще в мире. В этих фильмах и романах мужчины и женщины превращаются в вещи, полезные для производства, вещи, отчужденные от самих себя и друг от друга. (Конечно, нам остается подождать и посмотреть, не приведет ли в конце концов переход от сталинизма к хрущевской эпохе к значительному повышению уровня произведений искусства в советской культуре; однако при той степени отчуждения, что существует в наше время, такое развитие представляется возможным только при условии фундаментальных изменений, которые должны будут произойти в социальной структуре Советского Союза.)

Несмотря на это, в Советском Союзе публикуют и, вероятно, читают большое количество «хорошей» литературы (Достоевский, Толстой, Бальзак и т. д.). Некоторые авторы считают, что хрущевская система может стать базой, на основании которой разовьется подлинный гуманистический социализм; при этом они часто ссылаются на эту черту советского книгоиздания, используя его как аргумент в пользу своих надежд. Если люди пропитаны духом великой литературы до такой степени, как это имеет место в Советском Союзе, то, как утверждают эти авторы, их человеческое развитие будет определяться этой литературой. Мне этот аргумент не кажется слишком убедительным. Конечно, логично, что население, вынуждаемое ко все большему отчуждению, жаждет подлинно гуманистических переживаний, которые представлены в «хорошей» литературе. Но сам факт, что романы Достоевского, Бальзака или Джека Лондона описывают события, имевшие место в других странах или в другой культуре, несовместимой с советской действительностью, делает эти произведения литературой эскапизма; эта литература удовлетворяет неутолимое стремление к подлинным человеческим чувствам, которое не удовлетворяется практикой жизни в современном советском обществе; тем не менее эта литература никак не связана с реальностью и не угрожает ей.

Если мы хотим найти параллели в западной культуре, то можно вспомнить о том, что больше всего на Западе издают и, вероятно, читают Библию. Тем не менее эта книга не оказывает заметного влияния на реальные переживания и чувства современного человека, как не влияет и на его поступки. Короче говоря, Библия стала литературой эскапизма, которая необходима для того, чтобы спасти индивида от взгляда в бездну пустоты, сопровождающей его образ жизни; однако большого эффекта не производит и Библия, так как между нею и реальной жизнью нет никакой связи.

III. Является ли мировое господство целью Советского Союза?

Политика Соединенных Штатов, как и общественное мнение, построены на допущении о том, что Советский Союз: а) является социалистическим государством, б) является революционной и/или империалистической системой, нацеленной на мировое господство. Каждое из этих допущений заслуживает тщательного рассмотрения. В то же время надо обратить особое внимание на связь между социальной структурой Советского Союза и его революционной и/или империалистической тенденцией к мировому господству.

1. Является ли Советский Союз социалистическим государством?

По мнению лидеров Советского Союза, «Союз Советских Социалистических Республик» является социалистическим государством не только по названию, но и фактически. Уже в 1936 году Сталин объявил о «полной победе социалистической системы во всех сферах экономики страны»[59], а сегодняшняя советская идеология утверждает, что Советский Союз быстро движется к построению коммунизма (формации, при которой, согласно знаменитой формуле Маркса, «от каждого по способностям, каждому по потребностям»[60]).

Вопрос о социалистическом характере Советского Союза можно решить, только сравнив видение социализма Марксом с реальностями советской системы. Какие разумные основания есть у советских лидеров от Сталина до Хрущева для того, чтобы называть их систему социалистической? Они утверждают это исключительно на основании своего определения марксистского социализма, согласно которому для социалистической системы решающее значение имеет присутствие двух факторов: «обобществление средств производства» и плановая экономика. Но согласно Марксу или, если уж смотреть более широко, согласно Оуэну, Гессу, Фурье, Прудону и т. д., социализм нельзя определять таким способом.

Какова же суть идеи Маркса или марксистского социализма? Достойно удивления, как фальсифицируют и очерняют теорию Маркса не только невежды, но и те, кто должен лучше разбираться в этом вопросе. Очень хорошо об этом сказал Роберт Л. Хайлбронер: наши газеты и книги «затемняют и затушевывают тот факт, что литература социалистического протеста – это одна из самых трогательных и нравственно обоснованных хроник человеческой надежды и отчаяния. Отбрасывать эту литературу, не читая, клеветать на нее, не имея ни малейшего представления о ее содержании, – это не только возмутительно, но и страшно глупо»[61]. Правильное понимание идей Маркса с самого начала блокируется одним из самых распространенных и совершенно ошибочных клише, согласно которому идеи Маркса являются насквозь «материалистическими»[62]. Предполагается, что этот материализм проповедует идею о том, что главной мотивацией человека является получение материальных благ, а не духовных, нравственных или религиозных ценностей. Однако весьма парадоксально, что люди, которые нападают на Маркса за мнимый материализм, защищают капитализм от социализма, утверждая, что только денежные стимулы способны мотивировать человека к высокопроизводительному труду, в то время как теория Маркса как раз и восстает против такого мнимого материализма. Главная критика Марксом капитализма заключается в том, что эта система ставит во главу угла эгоистические и материальные мотивации, а концепция социализма рассматривает человека, который предпочитает быть, а не иметь. Маркс нигде не говорит об экономическом факторе как о психологической мотивации, но лишь как о социально-экономическом условии, которое приводит к определенному образу жизни и таким путем формирует человеческий характер. Отличие от идеализма Гегеля (идеализм и материализм – это философские термины, которые не имеют никакого отношения к идейной или материальной мотивации, о чем обязан знать любой университетский студент) заключается в том, что «…мы исходим ни из того, что люди воображают, придумывают, ни из того, что рассказывают, думают или придумывают о человеке для того, чтоб понять, что представляет из себя человек из плоти и крови. Мы исходим из реальных, активно действующих людей; основываясь на процессах их реальной жизни мы показываем развитие идеологических отражений и отголосков этого жизненного процесса»[63]. Или другими словами: «Люди таковы, каковыми они представляются в своем выражении жизни. Таким образом, то, что они из себя представляют, совпадает с тем, что они производят. Причем важно и то, как они это производят; то есть природа индивидов зависит от материальных условий, определяющих осуществляемое ими производство»[64]. Открытие Маркса состояло в том, что практика жизни, обусловленная экономической системой, определяет чувства и мысли людей, вовлеченных в эту систему. Согласно такому взгляду, одна экономическая система может иметь предпосылки к развитию устремлений к материальным благам, а другая система – к предпочтению аскетического образа жизни[65].

Главной заботой для Маркса, как и для Гегеля, было полное развитие человеческих возможностей, решение вопроса о том, как «перевести себя из ночи возможности в день действительности» (в изложении Гегеля). Человек, по Марксу, развивает свои возможности в ходе исторического процесса. Он должен быть таким, как он может быть, но каковым пока не является. В современном индустриальном обществе человек, согласно Марксу, достиг пика своего отчуждения. В акте производства отношение рабочего к свой собственной деятельности ощущается как нечто, рабочему не принадлежащее. В то время как человек становится отчужденным от самого себя, продукт труда становится «чуждым объектом, господствующим над рабочим. Рабочий существует ради процесса производства, а не процесс производства ради рабочего»[66]. Господами рабочего становятся не только вещи, которые он производит, но также социальные и политические условия, которые он создает. «Эта консолидация того, что мы производим, превращается в объективную силу, которая возвышается над нами, выходит из-под нашего контроля, опрокидывает наши надежды, перечеркивает наши расчеты и служит одним из главных факторов исторического развития до настоящего времени»[67]. Человек, полностью развитый, человек-творец должен стать субъектом, а не объектом истории, этот человек перестанет быть «уродливым чудовищем и станет полностью развитым человеческим существом», и именно это, по Марксу, есть цель социализма.

Согласно концепции Маркса, главные цели человека – независимость и свобода. «Существо, – говорит Маркс, – не рассматривает себя как независимое, если не является хозяином самому себе, а таким хозяином он становится только тогда, когда овладевает собственным бытием. Человек, живущий по милости другого, считает себя зависимым существом»[68]. Как утверждает Маркс, человек независим только в том случае, если он присваивает свое многообразное бытие всеми возможными способами и таким образом превращается в цельного человека. Все возможности восприятия и человеческие отношения – зрение, слух, обоняние, вкус, прикосновения, мышление, наблюдение, ощущения, желания, действия, любовь – короче, все стороны человеческой индивидуальности… являются… средствами присвоения реальности… Частная собственность сделала нас настолько глупыми и раздробленными, что любой предмет мы считаем нашим только в том случае, если он существует для нас как капитал, или если мы можем его непосредственно съесть, выпить, надеть и т. д., короче, использовать тем или иным способом… Таким образом, все физические и интеллектуальные ощущения были замещены отчуждением всех этих ощущений – ощущением обладания. «Надо низвести человеческое существо до состояния абсолютной нищеты, чтобы породить все его внутреннее богатство»[69].

Идея Маркса о полной самореализации человека подразумевает, что эта самореализация может произойти только в соотнесенности человека с миром, природой, другими людьми и в отношениях мужчин и женщин. Такой социализм был для Маркса, по верному замечанию Пауля Тиллиха, «движением сопротивления против уничтожения любви в реальной общественной жизни»[70], что становится очевидным из следующего отрывка: «Давайте предположим, что человек и его отношение к миру стали действительно гуманистическими. Тогда любовь можно будет менять только на любовь, доверие на доверие и т. д.; если вы захотите влиять на других людей, то вы сами должны быть личностью, которая оказывает на других стимулирующее и поощряющее влияние. Каждое из ваших отношений к человеку и к природе должно быть особым выражением, соответствующим объекту вашей воли, вашей реальной индивидуальной жизни. Если вы любите, не вызывая ответной любви, то есть если вы не способны… сделать себя любимым, то ваша любовь бессильна, она становится несчастьем»[71].

Плодотворный, свободный, независимый, любящий индивид – таким Маркс видел человека. Он не был озабочен максимальной производительностью труда и потреблением, хотя и ратовал за возможность для каждого достичь экономического уровня, обеспечивающего достойную человеческую жизнь. Маркс не ратовал за уравнивание доходов как первоочередную задачу, хотя и возражал против неравенства, которое препятствует равным возможностям в восприятии и переживании жизни. Заботой Маркса было освобождение человека от такого труда, который разрушает его индивидуальность, превращает человека в вещь и делает рабом производимых им вещей.

Концепции Маркса коренятся в пророческом мессианстве, индивидуализме Возрождения и в гуманизме Просвещения. Для философии, лежащей в основе этих концепций, знаменательны имена Спинозы, Гёте и Гегеля; это философия активного, работающего, вовлеченного в общественные отношения индивида.

Примечательно, что идеи Маркса были искажены, опорочены и доведены до своей противоположности как коммунистами, так и капиталистическими оппонентами (хотя это и не уникальное явление – таких примеров способности человека к искажению и иррациональности история знает много). Для того чтобы понять, являются ли Советский Союз и Китай воплощением марксистского социализма и чего надо ожидать от истинно социалистических обществ, надо разобраться, что имел в виду сам Маркс.

Сам Маркс не стал бы считать Советский Союз и Китай социалистическими государствами; это следует из его высказывания: «Этот [вульгарный] коммунизм[72], отрицающий личность человека во всех сферах, является лишь логическим выражением частной собственности, каковая и есть это отрицание. Всеобщая зависть, возвысившая себя до власти, – это лишь закамуфлированная форма скаредности и алчности, которая вылезает наверх под другим обличьем. Мысли о любой индивидуальной частной собственности направлены, по меньшей мере, против более богатой частной собственности в виде зависти и желания низвести все до общего уровня; потому что на самом деле эта зависть и уравниловка составляют суть соперничества. Грубый коммунизм – лишь кульминация этой зависти и всеобщей принижающей уравниловки на основании заранее принятого минимума. Как мало общего такая отмена частной собственности имеет с истинным присвоением, демонстрируя абстрактное отрицание целого мира культуры и цивилизации, знаменуя движение к неестественной простоте лишенных всяких желаний бедняков, которые не преодолели тяги к частной собственности и даже не имели возможности ее достичь. Сообщество служит лишь для обобществления труда и равенства зарплат, выплачиваемых из общественного капитала – капитала общины как коллективного капиталиста. Две стороны этого отношения, которые должны выполнять все, составляют предполагаемую универсальность: труд как условие и капитал как признание универсальности и власти сообщества»[73].

Это не Маркс верил в отрицание личности и в то, что социализм – это уравнивание людей. Его ошибки совершенно иного рода и не имеют ничего общего с недооценкой индивидуальности. Он недооценивал сложность и силу иррациональных человеческих страстей и готовность человека принять системы, которые смогут освободить его от ответственности и бремени свободы. Он недооценил устойчивость капитализма и его способность принимать множественные новые формы, разрешая внутренние противоречия и тем самым избегая катастрофических результатов, на которые надеялся Маркс. Другая ошибка Маркса заключалась в том, что он не смог освободиться от представлений XIX века о решающей важности легальной собственности, которую отождествляли с управлением и общественным контролем. Маркс полагал, что если легальную собственность отобрать у частного капиталиста и передать обществу, то рабочие будут сами решать свои дела. Он не смог увидеть, что изменение формы владения может стать лишь изменением формы контроля, собственность передается от бывших владельцев бюрократии, выступающей от имени держателей акций или государства, но это изменение никак не скажется на реальном положении рабочих внутри системы производства.

Это очень ясно показала национализация многих отраслей промышленности в Англии, Франции и России. Социалистическая гильдия в Англии теоретически, а югославские коммунисты и теоретически, и практически поняли двусмысленный характер государственной собственности и построили систему, основанную на рабочей собственности и рабочем контроле над предприятиями, вместо собственности, переданной государству и его бюрократии.

Как я указывал выше, с поступательным развитием капитализма – не только экономическим, но и психологическим – духовные, гуманистические цели социализма были подменены целями победоносной капиталистической системы: экономическая эффективность, максимальная производительность и уровень потребления. Это неверное толкование социализма как чисто экономического движения, вместе с принятием идеи о национализации средств производства как цели самой по себе, поразило как правое, так и левое крыло социалистического движения. Первой и главной целью реформистских лидеров социалистического движения в Европе стало повышение экономического статуса рабочего внутри капиталистической системы. Самой радикальной мерой реформистов в этом отношении стала национализация определенных отраслей тяжелой промышленности. Только недавно стало понятно, что национализация предприятия сама по себе не является воплощением в жизнь социализма, а для рабочих управление предприятием, которое осуществляет бюрократ, назначенный правительством, по сути, не отличается от управления бюрократом, которого назначил частный владелец. Лидеры Советского Союза тоже оценивали социализм по меркам капитализма, их главным лозунгом стало утверждение о том, что «социалистическое» производство более эффективно и продуктивно, чем «капиталистическое».

Оба крыла социалистов забыли, что целью Маркса было не просто более процветающее, но по-человечески иное общество. Его концепция социализма, невзирая на изменения в его собственном мышлении по мере его развития, принципиально постулировала неотчужденное общество, в котором каждый его член должен быть активным и ответственным участником коллектива, принимающим участие в контроле над всеми социальными и экономическими учреждениями и институциями, а не быть, как в Советском Союзе, «номером», которому бюрократическое меньшинство скармливает идеологию и заодно его контролирует. Для Маркса социализм был контролем общества снизу, со стороны его членов, а не сверху, со стороны бюрократии. Господствующую в Советском Союзе систему можно назвать государственным капитализмом или как угодно иначе; единственное название, которое не подходит для этой управленческой бюрократической системы, – это «марксистский социализм». Лучший ответ на такую претензию дал Шумпетер, который писал, что «между истинными заветами Маркса и большевистской практикой и идеологией такая же пропасть, как между религией скромных галилеян и практикой и идеологией светских князей и князей церкви в Средние века»[74].

Хотя советская система позаимствовала концепцию национализации средств производства и всеобщее планирование у Маркса, многие черты роднят ее с современным капитализмом.

Развитие капитализма в XX веке привело к непрерывно растущей централизации промышленного производства. Крупные корпорации быстрыми темпами превращаются в центры производства стали, автомобилей, в центры химической промышленности, а также нефтяной и пищевой, тот же процесс наблюдается в банковской сфере, в кинематографе и на телевидении. Только в некоторых отраслях производства, например в текстильной промышленности, до сих пор сохраняется большое число мелких, но конкурентоспособных предприятий. Современные крупные предприятия управляются обширной, иерархически структурированной бюрократией, которая руководит предприятием с целью максимального увеличения прибыли, но тем не менее практически не зависит от миллионов держателей акций, которые являются законными владельцами. Такая же централизация наблюдается и в правительстве, и в вооруженных силах, и даже в организации научных исследований.

В то время как частное предпринимательство на словах и с идеологических позиций отрицает у себя какие бы то ни было социалистические тенденции, оно, несмотря на это, охотно пользуется прямой и косвенной поддержкой со стороны государства. Те же тенденции в развитии влияют также на свободную конкуренцию и свободный рынок. Свободный рынок и свободная конкуренция XIX века навсегда остались в прошлом.

Несмотря на то что западная система сохраняет, в какой-то мере, конкуренцию, публичные и тайные ценовые соглашения между крупными корпорациями, финансовая помощь со стороны государства и т. д. сильно ограничивают конкуренцию и работу свободного рынка (невзирая на антимонопольное американское законодательство). Представим на мгновение, что эта тенденция к централизации сохранится и дальше, и тогда в конце концов останется одна огромная «капиталистическая» корпорация, производящая, соответственно, автомобили, сталь, кинофильмы и т. д., которая по своим чертам не так уж сильно будет отличаться от советской социалистической экономики. Несомненно, в недрах западного капитализма усиливается элемент планирования, причем не только благодаря вмешательству государства; например, крупнейшее промышленное предприятие в США – это Комиссия по атомной энергии, а военная промышленность, хотя и находится формально в частных руках, производит огромное количество вооружений согласно планам, составленным правительством. Это, однако, не означает, что за пределами военной промышленности в США существует какое-то всепроникающее планирование; отсутствует даже план по переходу от производства военной продукции к производству гражданскому.

Способ производства при современном капитализме характеризуется большим скоплением рабочих и клерков, работающих под руководством управленческой бюрократии. Эта бюрократия является частью огромной производящей машины, которая должна работать гладко, без излишнего трения и бесперебойно. Отдельный рабочий или клерк превращается в шестеренку этой машины; его функции и деятельность определены целостной структурой организации, в которой он работает. На крупных предприятиях законные владельцы средств производства отдаляются от руководства и теряют свою важность. Управляющие не обладают присущими прежним владельцам качествами личной инициативы, смелости, риска, зато обладают качествами бюрократов – отсутствием индивидуальности и воображения, безликостью и осторожностью. Они управляют вещами и людьми и относятся к людям, как к вещам. Гигантские корпорации, контролирующие экономику, и в значительной мере политику, определяют судьбу страны; они представляют собой полную противоположность демократическому процессу; они представляют собой власть, неподконтрольную тем, кем они управляют.

Помимо промышленной бюрократии огромное большинство народа вынуждено подчиняться многим другим бюрократиям. Во-первых, существует государственная бюрократия (включая командование вооруженными силами), которая в той или иной форме влияет на жизнь миллионов людей. Все в большей степени происходит переплетение промышленной, военной и государственной бюрократии, и это переплетение касается не только деятельности, но и личного состава этих бюрократий. Одновременно с возникновением все более и более крупных предприятий, профсоюзы тоже во все большей мере превращаются в большие бюрократические машины, рядовые члены которых практически лишены права голоса. Многие руководители профсоюзов, как и руководители промышленности, являются бюрократами-управленцами.

Все эти бюрократии отличаются не вполне адекватным видением действительности. Они функционируют как электронно-вычислительные машины, куда вводят данные, а затем, по определенным правилам, принимают «решение». Когда человек превращается в вещь, и когда им управляют как вещью, его управляющие и сами становятся вещами, а у вещей не может быть ни воли, ни видения, ни плана[75].

При бюрократическом управлении людьми демократический процесс превращается в ритуал, будь то собрание акционеров, политические выборы или собрание членов профсоюза; индивид утратил саму возможность активного участия в принятии решений. Особенно в политической сфере выборы все в большей степени становятся плебисцитами, в ходе которых голосующий может выбрать один из двух списков профессиональных политиков. Самое лучшее, что можно сказать, это что индивидом управляют с его согласия. Но средства, которыми добиваются такого согласия, включают в себя внушение и манипуляции, при всем этом большинство фундаментально важных решений – во внешней политике это может быть вопрос войны или мира – принимаются узкими группами, с членами которых подавляющее большинство средних граждан страны лично незнакомы.

Индивидом руководят и манипулируют не только в сфере производства, но и в сфере потребления, в которой потребитель, казалось бы, реально может сделать свободный выбор. Будь то потребление еды, одежды, алкоголя, сигарет, кино или телевизионных программ везде используется мощный аппарат внушения; используется с двоякой целью: во-первых, для того, чтобы усилить аппетит к приобретению новых вещей, и во-вторых, для того чтобы направить этот аппетит в русло, наиболее выгодное для прибылей промышленности. Объем капитала, вложенного в производство потребительских товаров и в конкуренцию между несколькими гигантскими предприятиями, требует не оставлять потребление на волю случая и не оставлять потребителю права свободного выбора в отношении того, что он хочет купить. У потребителя должны постоянно «течь слюни»; компании должны манипулировать его вкусами, управлять ими и делать их предсказуемыми. Человек превращается в «потребителя», в вечный пылесос, единственное желание которого заключается в том, чтобы потреблять все больше и больше «лучших» вещей.

Советский Союз в этом отношении служит нам грозным предостережением, показывая, куда придет западное индустриальное общество, если будет идти в нынешнем направлении. У нас на Западе возникло управленческое индустриальное общество, основой которого является «организованный человек»; Россия же, перепрыгнув через промежуточный этап, в котором мы пока еще пребываем, довела развитие до своего логического конца, назвав его марксизмом и социализмом. Главное отличие между «социализмом» и «капитализмом» заключается не в национализации средств производства (отмене частной собственности). Это всего лишь технический инструмент, позволяющий добиться более эффективного производства и планирования. Советская система – это эффективная, полностью централизованная система, которой управляет промышленная, политическая и военная бюрократия; это результат завершенной «управленческой», а не социалистической революции. Советская система не противостоит капиталистической системе, она, скорее, является образом того, во что превратится капитализм, если мы не вернемся к западным принципам гуманизма и индивидуализма.

Если концентрированная собственность, бюрократическое управление процессом производства и манипулирование потреблением являются сущностными элементами капитализма XX века, то разница между советским коммунизмом и капитализмом представляется скорее количественной, нежели качественной. Если капитализм, как утверждал Кейнс, может выжить только при значимой доле социализации, то с таким же основанием это можно сказать и о советском коммунизме – он может выжить только при условии включения в свою структуру элементов капитализма. Действительно, советская система и западная система столкнулись с одними и теми же проблемами индустриализации и экономического роста в высокоразвитом централизованном управленческом обществе[76]. Обе системы используют методы менеджеристского, бюрократически управляемого массового общества, которое характеризуется возрастанием степени человеческого отчуждения, приспособления к группе и преобладанием материального интереса над духовным; обе системы порождают «человека организованного», которым управляют бюрократия и машины, но который тем не менее верит, что следует возвышенным гуманистическим идеалам.

Сходство между советской системой и «капитализмом» великолепно демонстрируют данные по классовой стратификации и образовательным целям в Советском Союзе; сравнение показывает, что во многих отношениях советская система напоминает капиталистическую систему XIX века, а в некоторых отношениях даже более современная и «передовая», чем западная система. Это сходство становится еще более разительным, если мы примем во внимание фактор, который, по мнению Запада, является краеугольным камнем капитализма, – денежное стимулирование. Как обстоят дела со стимулированием в Советской России?

Стимулирование рабочего класса осуществляется наличными деньгами двумя способами. Во-первых, зарплаты большей частью являются сдельными. Зарплаты «фиксированы для объема конкретной работы в соответствии с планом. Если рабочий превышает норму, вознаграждение увеличивается по прогрессирующей шкале. Для трудящегося, который перевыполняет план на 1–10 %, соответствующая сдельная оплата повышается на 100 %»[77]. Если рабочий постоянно удваивает выработку, то его месячная зарплата, соответственно, увеличится почти вдвое. Вторым денежным вознаграждением рабочего являются премии, которые выплачивают в размерах, соответствующих прибыли предприятия. «Во многих случаях премии обеспечивают увеличение годового дохода русского рабочего»[78].

Что касается советских менеджеров, здесь главным стимулом служат премии, которые выплачивают за перевыполнение производственных планов. «Уровень дохода, обусловленный выплатами премий, является весьма значительным. В 1947 году… управленческий персонал в металлургической и сталелитейной промышленности заработал в виде премий 51,4 % от своей обычной зарплаты. В пищевой промышленности, которая расположена в нижнем сегменте шкалы, этот показатель составил 21 %. Это средние цифры, а это значит, что многие руководители получают более высокие премии. Такие премии действительно оказывают сильное стимулирующее воздействие»[79]. Кроме того, согласно Джавитсу, высокий общественный статус и высокий уровень потребления являются эффективными стимулами для советских руководителей. Подводя итог, Берлинер констатирует, что «частные выгоды стали в последние 25 лет краеугольным камнем системы поощрения» и «мы можем уверенно утверждать, что в течение следующих нескольких десятилетий частная выгода будет центральным звеном стимуляции к труду как в американской, так и в русской общественных системах»[80].

Для крестьян материальное поощрение также служит главным стимулом к производительному труду. «Есть один способ поощрения, – указывает Джавитс, – который поистине парадоксален, так как демонстрирует, с одной стороны, снижение государственного поощрения Советами, а с другой стороны, продолжающиеся эксперименты в этом вопросе в Соединенных Штатах. Это относится к разрекламированному поощрению, которое предлагают в США фермерам за счет государства… В Советском Союзе… после продажи запланированного объема урожая государству колхозам разрешают реализацию избытков населению на основании принципа спроса и предложения. Это, пожалуй, единственная область советской экономики, где можно обнаружить элементы свободного рынка»[81].

Россия пока является реакционной страной всеобщего благоденствия, а мы пока – либеральная страна всеобщего благоденствия. Но надо полагать, что ситуация в Советском Союзе будет медленно меняться. Понятно, что чем в большей степени сможет Советский Союз удовлетворять материальные потребности своего населения, тем меньше будет потребность в полицейском государстве. Советская система начнет прибегать к тем же средствам, что мы используем на Западе, – к методам психологического внушения и манипуляции, которые сообщают индивиду иллюзию обладания собственными убеждениями, которым этот индивид следует, хотя на самом деле «его» решения фабрикуются элитой высокопоставленных лиц, «принимающих решения».

Русские верят, что живут при социализме, потому что употребляют марксистскую терминологию и говорят о марксистской идеологии, но при этом не понимают, насколько их система похожа на наиболее развитые формы современного капитализма. Мы на Западе верим, что представляем систему индивидуализма, частной инициативы и гуманистической этики, потому что привержены нашей идеологии, и мы не видим, что наши учреждения на самом деле многими своими чертами начинают напоминать учреждения столь ненавидимого нами коммунизма. Мы верим, что сущность русской системы заключается в том, что гражданин подчинен государству, и поэтому он лишен свободы. Но мы не осознаем, что в западном обществе индивид все в большей степени подчиняется экономической машине, крупной корпорации, общественному мнению. Мы не сознаем, что индивид, сталкивающийся с гигантским предприятием, гигантскими профсоюзами, боится свободы, не верит в свои собственные силы и ищет убежища, отождествляя себя с этими гигантами.

Нашему способу организации промышленности нужны люди, похожие на тех, какие требуются и советской системе: люди, ощущающие себя хозяевами своего общества (это утверждают и капитализм, и коммунизм), но кто без сопротивления и трений согласится, чтобы им командовали, будет делать то, что от него ждут, будет идеальной деталью экономической машины, и кого можно направлять без насилия, вести без вождей, подталкивать вперед без цели; и не нужны те, кто творит добро, кто движется, кто обгоняет остальных. Мы стараемся добиться результата средствами идеологии свободного предпринимательства, индивидуальной инициативы и т. д., русские средствами идеологии социализма, солидарности и равенства.

На вопрос о том, является ли советская система социалистической, можно однозначно дать отрицательный ответ. Мы пришли к заключению, что это государство управленцев, использующих наиболее передовые методы тотальной монополизации, централизации, массовой манипуляции, медленно двигающееся от принудительной манипуляции к массовому внушению. Это государство, хотя и напоминает некоторыми чертами социализм, на деле представляет собой его полную противоположность и в социальном, и в гуманистическом смысле; все тенденции его развития неумолимо сближают его с наиболее развитыми капиталистическими странами, притом что это не меняет его нынешний курс. Это очень успешная с экономической точки зрения система, и хотя она неблагоприятна для развития подлинной свободы и индивидуализма, в ней есть элементы планирования и социальной поддержки, которые могут считаться весьма позитивными достижениями.

2. Является ли Советский Союз революционно-империалистическим государством?

Тезис о том, что цель Советского Союза – завоевание мирового господства, зиждется на двух допущениях. Главное заключается в том, что Хрущев, будучи коммунистом и наследником Ленина, желает революционизировать мир ради победы коммунизма. Другое – в том, что Хрущев, как наследник царей, является лидером русского империализма, цель которого опять-таки мировое господство. Иногда эти два допущения объединяют, а иногда утверждают, что совершенно бесполезно «обсуждать, действительно ли Советский Союз заинтересован в мировом господстве, ибо вся проблема может заключаться в том, что советская концепция безопасности предполагает подрыв всех остальных государств»[82]. Более того, мнения разделились и насчет того, как Советский Союз намеревается достичь мирового господства. До недавнего времени преобладало мнение, которое, возможно, высказывают и сейчас, что Советский Союз хочет покорить мир силой оружия, но в связи с миролюбивыми жестами советского руководства многие склоняются к тому, что Советский Союз стремится достичь той же цели не насильственными военными методами, а экономическими способами и ненасильственной подрывной деятельностью.

Давайте обсудим эти разнообразные взгляды на стремление Советов к мировому господству и исследуем качество аргументации в пользу этого тезиса.

а) Советский Союз как революционная держава и роль Коминтерна

Самая старая и, вероятно, до сих пор самая популярная концепция говорит о преемственности режимов Ленина, Сталина и Хрущева и их политики на протяжении сорока лет после революционного этапа 1917–1921 годов. Однако если бы Хрущев был законным наследником Ленина и подлинным коммунистом в соответствии с марксистско-ленинской традицией, то его главный интерес заключался бы в распространении коммунизма по всему миру, ибо нет никакого сомнения в том, что Ленин надеялся на международную революцию, всячески пытался ее приблизить ради победы коммунизма не только в России, но и во всем мире.

Но, как я уже пытался показать, Сталин и Хрущев, вопреки всякой идеологии, представляют не революционный коммунизм, а консервативный тоталитарный менеджеризм и господствующий класс этой системы. Возникает вопрос, действительно ли представители такой системы и этого класса могут быть коммунистическими революционерами; могут ли они желать революции за рубежом или хотя бы симпатизировать такой революции, самый дух которой полностью противоположен духу, господствующему в России.

Ответ на этот вопрос зависит от более общей политической предпосылки, а именно: внутренняя структура режима определяет его отношение к революции. Консервативная держава по своей природе не получает никакой пользы от революционных движений за рубежом. Во-первых, лидеры консервативного государства – это люди, управляющие за счет авторитета и подчинения, а революции – это движения, сражающиеся против авторитета и подчинения. Те, кто приходит к власти в условиях консервативной политической системы, не симпатизируют противникам авторитаризма. Однако более важно то, что революции в других странах, особенно если они не очень далеки (географически и культурно), представляют угрозу для консервативных стран. Конкретно это означает, что если бы, например, начались пролетарские революции в Западном Берлине, Западной Германии, Франции, Италии, то советская бюрократия столкнулась бы с трудной задачей не допустить распространения этой революции на Восточную Германию, Польшу, Венгрию и т. д. В крайнем случае Советам придется снова использовать танки и пулеметы, как это было во время восстаний в Восточной Германии, Польше и Венгрии, для того чтобы подавить выступление революционных рабочих. Захочет ли этого Хрущев, и сможет ли он это сделать?

Мой тезис о том, что Советский Союз, будучи консервативной, иерархически организованной системой, выступит против революции, может показаться многим читателям, мягко говоря, вздорным. Они вспомнят о надеждах Ленина и Троцкого на мировую революцию, о заявлениях Сталина и Хрущева о «победе коммунизма», а также о захвате Советским Союзом прибалтийских государств, Польши, Чехословакии, Болгарии и Румынии. Какие основания, спросят эти читатели, не считать хрущевский социализм революционной системой ввиду столь очевидных контраргументов?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, давайте шаг за шагом проследим за сменой искренней надежды на мировую революцию, которую питали Ленин и его соратники, и трансформацией коммунистических партий в инструмент сталинской внешней политики.

Отношения между Россией и международным коммунистическим движением всегда отличались двусмысленностью. Но природа этой двусмысленности резко изменилась в период с 1917 по 1925 год. Как я уже писал выше, Ленин и Троцкий были уверены, что только революция в Германии (или в Европе) может спасти русскую революцию. Внешняя политика была подчинена их революционным целям; но когда германская революция потерпела неудачу и Россия осталась единственной коммунистической страной, именно она стала символом и средоточием коммунистической надежды. Выживание Советской России стало самостоятельной целью, хотя и сохранялась вера в то, что выживание России было необходимым условием для окончательной победы коммунизма. Таким образом, исподволь и незаметно, интересы зарубежных коммунистических партий были подчинены интересам советской внешней политики.

Развитие событий в этом направлении началось в начале 20-х годов. После того как практически миновала угроза возобновления Гражданской войны и иностранной интервенции, сразу начались попытки вступить в переговоры с Западом и поставить сохранение Российского государства выше мировой революции. Чичерин[83] обратился к союзным правительствам с призывом вступить в мирные переговоры и впервые объявил, что капиталистические государства и Советская Россия могут мирно сосуществовать, ведь «либеральная Англия не вела беспрерывной войны против крепостнической России»[84]. Однако нападение Польши на Россию, поддержанное Францией, и первоначальные успехи Советского государства положили конец этому первому всплеску надежды на мирное сосуществование. Предшествующие события вызвали у Ленина последнее оживление прежних надежд, и разочарование в этих надеждах стало концом революционной стратегии Москвы в отношении Запада.

События 1921 и 1922 годов сделали этот конец явным и неизбежным. В 1921 году потерпела поражение германская революция, Ленин ввел новую экономическую политику (НЭП), заключил торговое соглашение с Великобританией и подавил матросский мятеж в Кронштадте. Ленин и Троцкий не отказались от своих революционных надежд, но признали свое поражение. Впервые в истории Коминтерна итальянские и немецкие коммунисты и левые социалисты открыто высказали подозрение о подспудном противоречии между интересами России и интересами Коминтерна и его членов – коммунистических партий[85].

Одним из первых признаков подчинения коммунизма интересам российской внешней политики стала новая тактика Коммунистической партии Германии (КПГ), проявившаяся во время заключения Рапалльского договора[86]. До этого КПГ отказывалась от поддержки германского буржуазного правительства (о чем свидетельствовала пассивная позиция, занятая компартией в отношении реакционного Капповского путча[87]), но в период между летом 1921 года и временем заключения пакта в Рапалло в апреле 1922 года поведение КПГ изменилось. Коммунисты поддержали Рапалльский договор в рейхстаге, а газета «Роте Фане»[88] приветствовала договор как «первый независимый акт внешней политики немецкой буржуазии с 1918 года»[89]. Эти события означали, пишет Карр[90], «что наиболее влиятельные коммунистические партии мира определяли свое отношение к своим правительствам в зависимости от того, проявляли они враждебность или, наоборот, дружелюбие по отношению к советскому правительству, и тактика коммунистов менялась в соответствии с колебаниями таких отношений. Эти следствия развивались достаточно медленно, и их определенно не осознавали те, кто заключил договор в Рапалло весной 1922 года»[91]. Через шесть месяцев после Рапалло советское правительство сделало вторую попытку вернуться в международную политику в статусе великой державы, поддержав турок на Лозаннской конференции; преследования коммунистов в Турции не стали препятствием для российско-турецкой дружбы.

К 1922 году крушение революционных надежд было признано открыто. На IV Конгрессе Коминтерна (1922) Радек[92] заявил: «Характерная черта времени, в котором мы живем, заключается в том, что, несмотря на то, что кризис капиталистического мира до сих пор не преодолен и вопрос о власти до сих пор является главным из всех вопросов, широчайшие массы пролетариата утратили веру в свою способность завоевать власть в обозримом будущем… Если ситуация такова, если подавляющее большинство рабочего класса чувствует себя бессильным, то завоевание власти как непосредственная задача снимается с повестки дня»[93]. Речи Ленина и Зиновьева хотя и не были проникнуты таким разительным пессимизмом, все же были выдержаны в минорном ключе.

То, что случилось в 1922 году, сегодняшним историкам представляется намного более ясным, чем непосредственным участникам тех событий. Надежда на революцию не оправдалась. Так же как Маркс и Энгельс в середине XIX века недооценили жизнеспособность капитализма, Ленин и Троцкий в период между 1917 и 1922 годами не смогли понять, что большинство рабочих на Западе не желало отказываться от экономических и социальных преимуществ, предложенных капиталистической системой, и идти опасным и неизведанным путем социалистической революции.

Сначала революционное отступление было совершенно искренним со стороны Ленина и других вождей. Они совершили стратегический отход и надеялись, что в какой-то момент в будущем снова возникнет революционная ситуация. Но после болезни и смерти Ленина с восхождением Сталина и постепенным отстранением Троцкого от реальной власти отступление превратилось в обыкновенный обман. Хотя невозможно указать момент, когда именно произошло это изменение, можно проследить движение в этом направлении по последовательности событий, происшедших между заключением пакта в Рапалло в 1922 году и заключением пакта с Гитлером в 1939 году.

После путча 1923 года в Германии, в ходе которого «престиж коммунистов получил новый и на этот раз непоправимый удар»[94], начало преобладать мнение Сталина о превосходстве российских национальных интересов над революционными интересами коммунистических партий. Он всегда испытывал презрение к иностранным коммунистическим партиям и много раз явно выражал это презрение: «Коминтерн никого не представляет. Он существует только благодаря нашей поддержке»[95], – говорил он Ломинадзе[96] в двадцатые годы. Такое же отношение он выразил много лет спустя в беседе с польским лидером Миколайчиком: «Коммунизм подходит Германии, как корове седло»[97]. Его личное презрение к китайским коммунистам было известно всем. При его правлении разительно изменились отношения между Россией и коммунистическим движением; целью было могущество России, а коммунистические партии должны были служить этой цели.