Да победит разум!

Первая часть этой формулы заимствована из просветительской философии XVIII века, согласно которой окружающая среда – это единственный фактор, формирующий разницу в характерах, убеждениях, добродетельности и порочности. К этой формуле добавлены некоторые положения из учения католической церкви: хотя большинство людей может спастись с помощью церкви (по китайской формуле под влиянием нового окружения), те, кто не может быть обращен, погибают. Правда, китайский метод, в отличие от других форм диктатуры и коммунизма, не начинает с применения насилия; китайская система убеждает, и это убеждение зиждется не столько на разуме, сколько на эмоциях, на чувстве вины, отчуждения, на желании воссоединиться с группой – партией и общиной, но не с семьей, как это было прежде.

Это не означает, что китайские лидеры отказались от применения силы; силу применяют и в процессе убеждения. Но есть и коренное отличие между китайским и сталинским методами. Сталин желал ликвидировать все опасные элементы, а китайцы хотят их «просветить». Никогда русские не предпринимали таких титанических усилий для управления умами и страстями людей, как это делали китайцы; никогда психологический метод «убеждения» (индивидуального и общественного промывания мозгов) не был более универсальным, более тщательным и, прямо скажем, более успешным.

Основной чертой китайского коммунизма, в двух словах, является умелое возрождение религии китайскими лидерами. Конечно, это религия без бога, но, в конце концов, ни даосизм, ни конфуцианство не имели в своих системах теистической концепции божества. Новая китайская религия сосредоточена вокруг строгой нравственности, которая сама по себе не покажется чуждой западному наблюдателю. Главными пороками считаются гордыня, лживость, эгоизм; их надо заменить смирением, скромностью и бескорыстным служением народу. Эта новая религия имеет множество ответвлений. Она влияет на политические взгляды человека, на его личные привычки, на его философию; в любой сфере жизни есть «правильное» и «неправильное», «доброе» и «злое». Путем «реформы мышления», воспитания, образования и переобучения индивида заставляют увидеть «зло» в самом себе, а помимо этого индивида учат, как достичь «добра». Человека убеждают освободиться от «грязи» и «очиститься». Мысли и чувства, отвлекающие от высоких морально-политических целей, подлежат искоренению, ради которого человек должен не жалеть своих сил[138].

Эта система тотальной обработки настолько же эффективна и ужасна, насколько и вездесуща. Она являет собой полную противоположность ценностям индивидуализма и свободного критического мышления, любимым цветам в саду западной культуры. Надо заметить, что было бы наивностью забывать о том, что такой контроль мышления был обычным делом во многих религиях, и такой метод идеологической обработки существовал во многих и многих культурах.

Эти и другие свойства китайского коммунизма можно по-настоящему понять только при рассмотрении его феномена в целом и только после этого сравнить его с русской советской системой.

Во-первых, китайская революция – это в первую очередь крестьянская революция, а не пролетарская. Этот факт красноречиво говорит о том, что это не была революция в марксистском понимании этого слова. Китайским лидерам пришлось немало потрудиться для того, чтобы отыскать теоретическую формулу, позволившую бы сгладить это явное противоречие, но здесь нет возможности заниматься их рассуждениями[139]. Революция взяла курс на коллективизацию в аграрном секторе, и кульминацией этого курса стало создание коммун в 1958 году.

Для того чтобы оценить сельскохозяйственные проблемы Китая, следует вспомнить, что в США сельскохозяйственные угодья занимают 570 тысяч квадратных миль при населении 180 миллионов человек, а в Китае – всего 425 тысяч квадратных миль сельхозугодий при населении около 650 или 700 миллионов человек[140]. Несмотря на то что пока нет особых надежд на увеличение площади сельхозугодий, есть, как отмечает Фэрбэнк[141], реальная возможность увеличить производство продовольствия за счет усовершенствования ирригации и применения удобрений, в том числе неорганических. (Здесь надо заметить, что часть американских излишков продовольствия, за хранение которых мы платим больше, чем стоит вся экономическая помощь азиатским странам, могла бы быть передана Китаю на условиях дешевого долгосрочного кредита.)

Помимо дефицита пахотных земель Китай страдает от примитивности своего сельского хозяйства. Это можно проиллюстрировать следующими цифрами: в США для того чтобы засеять пшеницей один акр пашни и собрать с него урожай, требуется 1,2 человеко-дня, а в Китае для этого же требуется 26 человеко-дней[142]. За годы первой пятилетки коллективизация увеличила годовой прирост производительности труда в сельском хозяйстве не более чем на 2,65 %, что немногим больше прироста населения – на 2,2 %[143]. (Официальная китайская статистика утверждает, что ежегодный рост продукции составил 3,7 %.) Относительная скудость сельскохозяйственной базы Китая еще усугубляется тем, что Китай экспортирует значительную долю сельскохозяйственной продукции для покрытия расходов на индустриализацию. Это приводит к недоеданию среди китайских крестьян. Однако есть основания считать, что Китай сможет добиться лучшего снабжения населения продовольствием, когда промышленность начнет производить трактора, удобрения и ирригационную технику, и покупать продовольствие в других странах, в частности, в Юго-Восточной Азии.

Имея это в виду, китайское правительство сосредоточило все свои усилия на индустриализации страны. Пока результаты поистине впечатляют, даже если не вполне доверять официальным китайским данным. Недавняя оценка валового национального продукта Китая, произведенного за период с 1950 по 1957 год, «предпринятая Уильямом Холлистером, который использовал официальные статистические данные и данные независимых наблюдателей, свидетельствует о ежегодных темпах роста 8,6 % в сравнении с 1952-м и 7,4 % в сравнении с 1953 годом»[144].

Эти цифры, которыми оперирует и Барнетт, впечатляют особенно сильно в сравнении с темпами роста экономики в других азиатских странах, в частности в Индии, которая приступила к выполнению своего пятилетнего плана в условиях, практически не отличающихся от китайских. Темпы экономического роста в Индии за период с 1950–1951 по 1955–1956 годы (первый пятилетний план) составили всего 3,3 % (по другим источникам 4 %[145]), то есть половину или даже меньше от темпов китайского роста[146]. Едва ли стоит подчеркивать, что если такое развитие продолжится в прежнем темпе, то китайский пример окажется настолько привлекательным для Индии и других слаборазвитых стран, что их население с радостью станет платить цену принудительной регламентации и утраты свободы в обмен на экономические улучшения, надежду и удовлетворение национальной гордости. Интересно сравнить китайские и индийские показатели с показателями Японии, где ежегодный прирост валового национального продукта составлял 4,6 % в период с 1898 по 1914 год, 4,9 % с 1914 по 1936 год, в то время как с 1956 по 1959 год национальный доход, по некоторым оценкам, ежегодно увеличивался на 8,6 %[147]. Как справедливо замечает по этому поводу Барнетт:

«Достижения Японии показывают, что некоммунистическая страна может осуществить быстрый экономический прогресс, не прибегая к тоталитарным методам; но Япония не является слаборазвитой страной, и при сравнении с другими слаборазвитыми странами Азии и Китаем это обстоятельство приобретает особое значение»[148].

С промышленным развитием Китая тесно связан рост его военной мощи. Нет нужды говорить, что Китай не испытывает недостатка в людских резервах[149], причем весьма дисциплинированных, исполненных национальной гордости и фанатизма. Кроме того, Китай способен производить все больше и больше собственного вооружения и военного оснащения. Данные, конечно, весьма ненадежны, но, вероятно, в течение ближайших нескольких лет Китай сможет производить собственное атомное и термоядерное оружие.

Главной задачей американской внешней политики является не только понимание природы китайского коммунистического режима, но и оценка его отличия от России, а также оценка возможности конфликта между двумя режимами, обусловленного этим отличием. До недавнего времени Советскую Россию и коммунистический Китай считали едва ли не братьями-близнецами. (Такой подход часто обнаруживается в прессе и в высказываниях недостаточно информированных политиков.) Обманчивость такого отношения к Советскому Союзу и Китаю обусловлена тем, что они декларируют одну и ту же идеологическую систему и являются политическими союзниками. Для тех, кто не в состоянии видеть разницу между идеологиями и фактами, это означает, что эти две системы более или менее идентичны. Правда, однако, заключается в том, что реальное положение вещей в обеих системах сильно разнится, несмотря на идеологическое сходство.

Советский Союз эволюционировал из государства рабочих и крестьян в государство политически консервативного промышленного менеджеризма. Советская Россия – последняя из великих европейских держав, построивших индустриальное общество, в настоящее время находится в процессе становления в качестве богатейшего и наиболее могущественного государства в мире, основанного на принципе «иметь». Советская идеология все еще официально руководствуется идеями революции, марксизма и т. д., но эта идеология все в большей степени изнашивается, теряя влияние на умы и души народа. Идеология общества, основанного на равенстве, братстве и отсутствии классов, на идее отмирания государства, все сильнее приходит в противоречие с реалиями общества, построенного на жестком классовом расслоении.

Коммунистический Китай, во всяком случае пока, – это страна, живущая подобно другим слаборазвитым странам по принципу «не иметь»; уровень жизни китайского народа в 20 раз ниже уровня жизни, типичного для промышленно развитых стран. Европейцы презрительно относились к Китаю на протяжении более ста лет. (Стоит отметить, что Сталин тоже с презрением относился к китайцам.) Теперь же они пробуждаются под руководством одаренных, решительных и не коррумпированных вождей, тех самых вождей, которые начали революцию и победили. Эти люди настроены националистически, они горды и очень чувствительны к любым проявлениям неуважения со стороны Запада. Они решили превратить Китай в мощное индустриальное государство и стать одной из ведущих мировых держав. Пока в Китае мало коррупции.

Концепция коммунизма, взятая на вооружение китайскими лидерами, радикально противоречит марксизму. В то время как Маркс рассматривал коммунизм как систему, нацеленную на равенство и развертывание всех сил и способностей индивида, китайские коммунисты пытаются превратить индивидов в неразличимых и безликих членов коллектива; китайские лидеры подавляют индивидуальность, принося ее в жертву обществу. Вполне последовательно они считают, что их система «коммун», в которые организовано подавляющее большинство китайцев, является шагом в направлении воплощения коммунизма в реальность. Они создают новую форму религии – причудливую смесь идеологии Просвещения, смешанной с культивированием чувства стыда и вины. Эта система не только противоречит тому, что думал Маркс о социализме (или, если угодно, о коммунизме), но в равной степени отличается и от русского промышленного менеджеризма. Будет лишь небольшим преувеличением сказать, что китайцы – «синие муравьи», как их часто называют в России, – так же чужды современной Росси, как и сама Россия была чужда Западу в 1917–1920 годах[150].

Несмотря на то что Советская Россия и Китай были и до сих пор остаются союзниками, которых объединяет противостояние с Западом и общая идеология, в настоящее время мы наблюдаем усиливающийся раскол между ними. Конфликт обусловлен несколькими факторами, и самый главный заключается в том, что Россия принадлежит к богатому миру Запада, а Китай является частью бедного сектора, который охватывает народы Азии, Африки и Латинской Америки. Этот конфликт имеет совершенно иную природу, нежели конфликт между Россией и Западом. Последний представляет собой противостояние двух блоков, между которыми в экономическом отношении намного больше общего, чем между Россией и Китаем. Китай, в своих усилиях стать лидером антиколониальной революции и принести коммунизм в Индию, Индонезию, на Ближний Восток и в Латинскую Америку, представляет для Советского Союза большую потенциальную угрозу, чем для Соединенных Штатов. Если Китай захочет расширить свою территорию за счет захвата новых земель, то скудно заселенная Сибирь представит для него больший интерес, нежели густонаселенные регионы Южной и Юго-Восточной Азии.

Помимо потенциальной угрозы в качестве лидера антиколониальной революции, Китай создает для Советского Союза еще одну опасность, угрожая его положению лидера коммунистического мира. Китайские коммунисты, придя к власти, заявили, что их революция являет собой «классический пример» и модель для других подобных революций в Азии и других слаборазвитых странах. Начав эксперимент с коммунами, китайские лидеры объявили, что русские отстали от них на пути к коммунистическому обществу. Китай сегодня – это общество, изо всех сил рвущееся к индустриализации, а Россия становится богатым обществом, стремящимся развиваться и сохранять то, что у нее есть.

История отношений Китая и России прошла множество фаз, но обсуждать их здесь нет возможности.

С 1920–1921 годов, когда надежды на революцию в Европе угасли, важной частью коммунистической повестки дня стала надежда на революции в Азии. Однако даже тогда в стане коммунистов существовал конфликт. Ленин думал о поддержке китайской буржуазии и союзе с ней в ее борьбе против западных держав, в то время как индиец Рой подчеркивал необходимость рабоче-крестьянской революции против собственной, местной буржуазии[151].

Важно при этом помнить, что победа китайской революции была полностью китайским свершением, при почти полном отсутствии поддержки со стороны России. Сталин поддерживал Гоминьдан и правительство Чан Кайши, и есть все основания считать, что его вполне устраивала слабость Гоминьдана[152]. Это следует из того факта, что в Ялте Сталину удалось восстановить права России на Маньчжурию, а после войны он сумел принудить Гоминьдан к уступке суверенитета для Внешней Монголии[153].

Когда войска Гоминьдана оставили Нанкин[154], Сталин приказал советскому послу покинуть город вместе с правительством Чан Кайши, в то время как другие послы остались в Нанкине дожидаться коммунистов. Даже после успешного завершения коммунистической революции экономическая помощь России была крайне ограниченной. Практически все инвестиции в китайскую экономику осуществлялись за счет внутренних запасов, а финансовая помощь со стороны Советского Союза была незначительной[155]. С 1950 по 1956 год Советский Союз обещал техническое и финансовое содействие в осуществлении 211 проектов. Финансовая помощь заключалась в кредитах, а не в безвозмездной помощи; этих кредитов едва хватило на треть финансируемых Россией проектов, а в период с 1952 по 1957 год суммы советских кредитов составила всего 3 % от всех государственных инвестиций[156].

Тем не менее техническое содействие со стороны России в форме присылки специалистов имело очень важное значение, и Китаю едва бы удалось выполнить задания первого пятилетнего плана без этой поддержки. Однако при оценке технической помощи не следует забывать то, что писал Чжоу Эньлай в октябре 1959 года: «Советский Союз направил своим восточноевропейским сателлитам более 10 800 специалистов, а в Китай – немногим более полутора тысяч»[157] и, более того, большинство русских специалистов покинули Китай в 1960 году.

Двусмысленность русско-китайских отношений переросла в открытый антагонизм только после 1959 года, хотя элементы конфликта существовали и периодически упоминались и раньше. Главные противоречия заключались в следующих вопросах: 1) мирное сосуществование с Западом, 2) мирные методы достижения победы коммунизма в разных странах, 3) атомное вооружение Китая, 4) какой путь, русский или китайский, считать правильным для достижения коммунизма[158].

Главным с точки зрения западной международной политики был, несомненно, конфликт между русской позицией в пользу сосуществования и китайской политикой, которая была готова рискнуть возможной войной. Этот конфликт вспыхнул во время визита Хрущева в Пекин по случаю десятилетия китайской революции в 1959 году, если мы поверим убедительному анализу Э. Гальперна.

Хотя речи во время празднования были полны призывами к мирному сосуществованию, Хрущев покинул Пекин, даже не подписав с Мао обычного коммюнике о дружбе. Что же произошло? «Мы должны допустить, – пишет Гальперн, – что Хрущев по прибытии в Пекин поставил китайских лидеров в известность о том, что он удовлетворен урегулированием отношений с Западом и что он намерен вступить с ним в серьезные переговоры. Вероятно, он попытался диктовать китайцам пределы возможного вооружения. Определенно также, что Хрущев потребовал от китайцев более умеренного стиля поведения на международной арене и изменения политики. Вероятно, он уверял китайских товарищей, что не станет пренебрегать их интересами, но в то же время попросил их несколько умерить свои аппетиты»[159].

После довольно долгих размышлений, как представляется, китайцы согласились, что их метод ведения дел в Южной и Юго-Восточной Азии успехом не увенчался, но относительно политики в отношении Запада (и других упомянутых выше проблем) их отношение стало еще жестче. Китайцы приняли на вооружение тезис о неизбежном и перманентном конфликте между двумя лагерями и утверждали, что «миролюбивые жесты» американцев есть не что иное, как дымовая завеса, скрывающая стремление Америки к мировому господству. Русская позиция была сжато изложена в двух пунктах самим Хрущевым:

«Давайте не будем подходить к этому делу по-коммерчески и не будем подсчитывать потери той или другой стороны. Война станет величайшим бедствием для всех народов мира».

«Представьте, что произойдет, когда бомбы начнут взрываться над городами. Эти бомбы не станут различать коммунистов и антикоммунистов… Нет, все живое сгорит в пожаре ядерных взрывов».

«Только неразумный человек может в наши дни не бояться войны»[160].

С другой стороны, вот позиция Китая, высказанная Мао Цзэдуном: «Если империалисты будут настаивать на развязывании следующей войны, то мы не должны ее бояться… За Первой мировой войной последовало рождение Советского Союза с населением 200 миллионов человек. Вторая мировая война породила социалистический лагерь с общим населением 900 миллионов человек. Если империалисты развяжут третью мировую войну, то к социализму обратятся еще сотни миллионов человек»[161].

При рассмотрении разницы в подходах русских и китайцев к вопросу войны и мира возникают два вопроса. Во-первых, действительно ли эта разница реальна, или, как полагают некоторые, Хрущев просто использует «умеренный» подход для того, чтобы улучшить свои позиции на предстоящей встрече в верхах. Учитывая длительный и интенсивный идеологический спор между двумя блоками, спор, завершившийся после трех недель переговоров компромиссным решением, практически полностью устроившим Хрущева и принятым в заявлении 81 коммунистической партии в Москве в 1960 году, нет смысла считать, будто китайцы могли отказаться от своей твердой идеологической оппозиции, если бы знали или могли допустить, что Хрущев делал это, исходя из краткосрочных тактических соображений. Говорить же о том, что вся китайская оппозиция является частью хитроумного, спланированного заговора, призванного убедить мир в серьезности намерений Хрущева, могут только люди, страдающие параноидным мышлением.

Другой вопрос заключается в том, почему китайцы занимают такую позицию относительно термоядерной войны, которой они боятся намного меньше, чем русские. Одно очевидное соображение уже было упомянуто. При отсутствии централизации населения и при его огромной численности, китайцы, вероятно, считают, что их система будет разрушена в меньшей степени, чем Советский Союз или Соединенные Штаты, и поэтому в послевоенном мире Китай останется самой мощной державой. Каковы бы ни были, однако, взгляды китайцев, нельзя забывать, что китайцы охвачены поистине религиозным пылом, чего нельзя сказать о русских. Действительно ли такие рассуждения означают, что китайцы хотят войны и что они неизменно придерживались и придерживаются откровенно агрессивного курса, – это другой вопрос, который мы рассмотрим немного позже.

В вопросе о мирных методах в борьбе за коммунизм разница между русскими и китайцами так же сильна, как и в вопросе о мирном сосуществовании. Процитированная выше статья (из «Роте Фане» за 15 апреля 1960 года) утверждает, что освобождение рабочих и крестьян «может осуществиться только под грохот революции, а не под трескотню реформизма». Югославские лидеры, в отношении которых китайцы употребляют эпитет «ревизионисты», стали в их глазах исчадием ада и средоточием мирового ревизионизма. Правда, югославы являются аллегорией истинного врага, Хрущева, которого нельзя открыто назвать ревизионистом. Позиция же Хрущева отчетливо выражена в процитированном выше заявлении 81 коммунистической партии, где особо подчеркивается необходимость мирного экономического соревнования между двумя системами и нежелательность революционной деятельности[162].

На самом деле конфликт между линиями китайской и русской коммунистических партий ни в коем случае не ограничивается проблемой отношений с промышленно развитыми странами (эта проблема носит теоретический характер и в принципе оторвана от реальности). Конфликт обретает гораздо большую остроту, когда вопрос касается политики в отношении слаборазвитых стран. Весьма вероятно, что прекращение коммунистического наступления в Ираке летом 1959 года состоялось благодаря давлению Хрущева, вопреки намерениям Китая; еще более показательными стали события в Алжире. В своем докладе Верховному Совету в октябре 1959 года Хрущев изменил свое прежнее отрицательное отношение к плану де Голля и выступил в защиту американских предложений по прекращению огня, в то время как китайцы считали план де Голля «трюком от начала и до конца»[163].

В конечном счете китайско-русский конфликт касается лидерства внутри коммунистического движения. Китайские руководители утверждают, что их модель коммунизма является решительным шагом вперед в направлении истинного коммунизма, а Мао Цзэдун – ведущий теоретик коммунистического лагеря, но русские с такими утверждениями, конечно, не согласны[164]. Этот конфликт, естественно, никоим образом не вытекает из чьей-либо личной ревности. Речь идет об очень важном вопросе: кто станет лидером всех слаборазвитых стран и, в частности, коммунистических партий этих стран – Советский Союз или коммунистический Китай. Разница между русским и китайским коммунизмом вполне реальна. Россия представляет собой государство консервативного промышленного менеджеризма и поддерживает антиколониальные революции ради усиления своих собственных международных позиций в мире, всегда ставя во главу угла обеспечение собственной безопасности и возможности урегулирования спорных вопросов с западным блоком. Китай со своими идеями, противоречащими идеям марксистского социализма, пока охвачен религиозной верой в уравнительный тип массового общества, и эта вера базируется на отчаянной надежде, что коммуны являются коротким путем к новой форме общества, и на неверии в то, что капитализм может отказаться от своего намерения уничтожить коммунистические страны.

Русско-китайский антагонизм со всей очевидностью проявляется не только в конфликтах, касающихся сосуществования или мирного перехода к социализму, но и во многих практических вопросах внешней политики. В дополнение к уже упомянутым можно добавить, что Хрущев выразил свое сожаление по поводу агрессивного поведения Пекина в пограничном конфликте с Индией. Было также серьезное соперничество между Россией и Китаем во влиянии не только на коммунистические партии по всему миру, но также в таких стратегических точках, как Конго, Алжир и Куба, где китайцы старались побудить местных лидеров к более агрессивной политике, в то время как русские оказывали, скорее, сдерживающее влияние, в то же время проявляя достаточную «жесткость» в отношении Запада, чтобы не проиграть китайцам и не утратить влияние.

Однако наиболее важным представляется нежелание России снабдить Китай атомным оружием. Есть свидетельства того, что китайцы давят на Россию, требуя предоставить им ядерное оружие, но Россия отклоняет эти требования[165]. Восточная Германия[166] и Китай требуют от России атомного оружия на случай, если Запад предоставит такое оружие Западной Германии. Хрущев, со своей стороны, в письме в Европейскую федерацию ядерного разоружения, опубликованном ТАСС 18 марта 1959 года, подчеркнул нежелательность расширения «так называемого ядерного клуба» и предостерег Соединенные Штаты от передачи ядерного оружия их союзникам, что может запустить «цепную реакцию распространения атомного оружия по всему миру»[167].

Надо рассмотреть еще одну проблему, потому что она имеет фундаментальную важность для реалистической оценки будущего китайской политики. Проблема заключается в том, не указывает ли агрессивность китайской политической позиции на стремление к территориальной экспансии, а значит, к войне.

Учитывая избыток населения и низкую производительность сельского хозяйства, можно, конечно, предположить, что по экономическим причинам Китай действительно может решиться на территориальную экспансию. Такая экспансия может быть направлена либо в направлении скудно заселенной Внешней Монголии, либо в направлении Сибири, либо в направлении густонаселенной Юго-Восточной Азии с ее сказочными источниками риса, нефти, каучука и т. д. Несмотря на то, что в один прекрасный день агрессивный Китай действительно может взять курс на территориальные захваты, есть много причин, по которым китайское руководство едва ли предпочтет этот путь. Экспансия в сторону Сибири сделает Советский Союз врагом Китая и приведет к созданию антикитайского советско-американского союза, который может стать смертельно опасным для Китая. Что же касается экспансии в юго-восточном направлении, которую можно было бы осуществить при скрытой или явной поддержке русских, то в такой экспансии нет никакой экономической целесообразности. Это правда, что Китаю нужно сырье, которое добывают в Юго-Восточной Азии, но главная цель не в том, чтобы захватить страны, богатые нефтью, каучуком и т. д., а в возможности свободно торговать с ними по приемлемым и честным ценам.

Решающая и главная особенность всей китайской экономической ситуации состоит в том, что у Китая нет долгосрочных кредитов, и он вынужден проводить индустриализацию за собственный счет, а также ограничивая потребление. Вот картина, которую рисует Барнетт: «Когда Китай приступил к выполнению второго пятилетнего плана, оказалось, что работа проводилась практически полностью по принципу жизни по средствам, и это стало важным фактором радикального изменения внутренней политики в 1957–1958 годах. Драматичное решение создать децентрализованную, маломасштабную промышленность, мобилизовать массы на проведение ирригационных работ и осуществить другие проекты, требовавшие небольших капиталовложений, а кроме того, и дальше дисциплинировать население созданием коммун – все это, вероятно, обусловлено, по крайней мере отчасти, тем, что к 1958 году коммунистический Китай выполнял программу своего развития без долгосрочных иностранных заимствований»[168].

Несмотря на пыл, с которым китайцы стремятся построить свою версию коммунизма, несмотря на мощный национализм, гордость и агрессивную риторику, нет никаких оснований полагать, что нынешние лидеры Китая не являются разумными рационально мыслящими людьми, которые предпочитают мирные средства достижения успеха военным провокациям, хотя, возможно, они стремятся избежать военного конфликта с меньшей страстью, нежели русские. Таково же и заключение Барнетта: «Есть много причин полагать, что… пекинские лидеры не мыслят ни в понятиях территориальной экспансии, ни в понятиях экспорта революции за счет открытой агрессии. Завоевание мира в традиционном военном смысле и мировая революция – это явления абсолютно разные. Да, Пекин прилагает массу усилий для увеличения своей военной мощи, и во многом может попытаться осуществлять давление с позиции силы, но при этом будет всячески избегать большой войны»[169]. Даже после недавних выпадов китайского руководства против хрущевской политики мирного сосуществования Барнетт полагает, что китайцы действительно отказались от своей цели избегать войны и соревновательного сосуществования, которой они стремились достичь до того, как потерпели фиаско периода тысячи цветов[170]. «Конечно, невозможно, – говорит Барнетт, – полностью исключить возможность того, что Пекин принял решение делать ставку на военную силу в достижении своих целей. Однако, как и ранней осенью 1959 года, очень немногое указывает на то, что китайские коммунисты твердо решили придерживаться общей политики широкомасштабной военной агрессии. Давление, которое Китай сейчас оказывает на своих соседей, пока весьма ограниченно, и цели Пекина в отношении индийской границы и Лаоса тоже, вероятно, достаточно ограниченны[171]. В обеих этих ситуациях недавние действия Пекина можно объяснить местными факторами, а не обширными стратегическими соображениями, и представляется весьма вероятным, что после попытки достижения локальных выгод Пекин снова попробует прибегнуть к политике пряника, а не кнута в отношениях со странами Южной и Юго-Восточной Азии»[172].

Если трезво взглянуть на китайскую ситуацию и не дать ослепить себя страстной ненавистью к этой разновидности коммунизма, то можно прийти к следующему выводу: чем более трудным будет экономическое положение Китая, тем более нетерпимым будет становиться режим, тем больше агрессии будет он проявлять в своей внешней политике. Если нынешняя политика максимальной экономической изоляции и политического унижения Китая будет продолжена, агрессивные тенденции в Китае могут возобладать, что поможет одержать победу врагам Хрущева в Советском Союзе. Этот курс, вероятно, приведет к ядерному вооружению Китая, а значит, и Германии, и поставит мир на грань войны. Если же пекинское правительство получит кредиты и возможность свободной торговли, а также место в Организации Объединенных Наций, и если удовлетворению экономических потребностей Китая не будут препятствовать враждебные правительства стран Юго-Восточной Азии, то есть немалые шансы на то, что Китай вернется к своей политике соревновательного сосуществования, которой он придерживался до 1958 года.

VI. Германская проблема

Существует множество политических проблем, стоящих на пути американо-советского взаимопонимания: Корея, Тайвань, Лаос, Ближний Восток, Конго, Куба, Южная Америка. Тем не менее, нет проблемы, которая являлась бы большим препятствием для взаимопонимания, чем проблема Германии.

Когда закончилась Вторая мировая война, все союзники были согласны в том, что Германия никогда больше не должна представлять военной угрозы ни для Запада, ни для России. Хотя фантастический план Моргентау[173] по превращению Германии в аграрную страну был отвергнут, все согласились с тем, что Германия не должна иметь сильной армии. Кажется, с этим согласились и сами немцы. Аденауэр твердо высказывался против возрождения германских вооруженных сил, а социал-демократы – сильнейшая оппозиционная партия – выступали против возрождения армии и Atomtod (атомной смерти) с еще большим пылом. В нескольких крупных немецких городах прошли многотысячные демонстрации против вооружения Германии.

Прошло всего несколько лет, и ситуация резко переменилась. Германия уже сегодня является самой сильной в военном отношении европейской державой, за исключением России. Немецкие генералы (из которых все служили Гитлеру) настаивают на том, что Западной Германии необходимо ядерное оружие для полноценной обороны; социал-демократы, особенно после того как их партию возглавил Вилли Брандт, стали не менее пылкими сторонниками воссоздания военной мощи Германии, чем партия Аденауэра.

Западная позиция в этом вопросе очень проста: Советский Союз в своем стремлении завоевать мир (что он ясно показал покорением восточноевропейских стран после войны) захватит и Западную Европу, если она будет неспособна защитить себя[174]. Однако без вооруженной Германии Европа недостаточно сильна для отражения русского нападения, а значит, для обороны свободного мира нужна сильная в военном отношении Германия. Этот аргумент подкрепляют допущением о том, что нынешняя Германия – демократическая и миролюбивая страна и, значит, не может представлять угрозы ни для России, при отсутствии враждебных намерений с ее стороны, ни для кого бы то ни было.

Русские со своей стороны никогда не разделяли таких взглядов; они чувствуют угрозу со стороны сильной в военном отношении Западной Германии и считают, что перевооруженная Германия повторит попытку кайзера и Гитлера завоевать Россию.

Достаточно ли убедительны упрямые утверждения Запада относительно миролюбия и демократической природы нынешнего западногерманского режима для того, чтобы рассеять опасения русских? Так ли сильно «изменилась» Германия, как твердят об этом западные союзники?

Германия последней (если не считать Россию) из крупных, промышленно развитых европейских держав достигла зрелости. Мир был уже поделен между прежними державами (Англией, Францией, Голландией, Бельгией). Германия, промышленное развитие которой чрезвычайно ускорилось после 1870 года, обладала высокоразвитой промышленностью (в которой, как и в Японии, преобладали картели), дисциплинированной и способной рабочей силой, но с точки зрения географии Германия – сравнительно небольшая страна, не имеющая сырья и рынков, способных освоить высокий промышленный потенциал. В то же время в Германии (особенно в Пруссии) был силен феодальный класс, выдвинувший из своей среды замечательную военную касту. Эта каста отличалась высочайшей компетентностью, патриотизмом и крайним национализмом. Сочетание промышленной экспансии и военного потенциала толкнуло Германию на тропу войны. В начале XX века Германия попыталась бросить вызов военно-морскому превосходству Англии, приступив к выполнению своей военно-морской программы[175].

Уже в 1891 году, с учреждением Пангерманского союза[176] (Alldeutscher Verband), начал распространяться лозунг «Volk ohne Raum» («Народ без пространства»). Одним из соучредителей Пангерманского союза был Альфред Гугенберг – влиятельный германский промышленник, а позднее лидер консервативной партии, способствовавшей приходу Гитлера к власти. Провокация, совершенная в Австро-Венгрии в 1914 году[177], позволила настроенным на войну вооруженным силам в союзе с руководителями немецкой тяжелой промышленности оказать сильное давление на более миролюбивое, но слабое гражданское правительство Бетман-Гольвега[178] и заставить его вступить в войну. Во время войны политический представитель германской индустрии – Пангерманский союз, как и недавно организованная партия Отечества (Vaterlandspartei), а также традиционные партии правого и центристского крыла поддержали старые экспансионистские цели, которые в виде меморандума были представлены рейхсканцлеру Центральной организацией германских промышленников (Zentralverband Deutscher Industrieller) 20 мая 1915 года. Генерал Людендорф, фактический лидер германской военной машины, в своем меморандуме 14 сентября 1916 года более или менее одобрил те же цели: территориальная экспансия на востоке, экспансия на западе с захватом Франции, Голландии и Бельгии для поддержания германской тяжелой промышленности.

Эти группы воспрепятствовали заключению мира в 1917 году, что и привело Германию к окончательному поражению.

Кайзер был лишь марионеткой в руках промышленников и военных, которые, собственно, и несут ответственность за развязывание войны. После отъезда кайзера в Голландию и после короткого революционного периода, который угрожал самому существованию промышленников и милитаристов, они все же удержались, вписавшись в структуру демократической Веймарской республики. Армия была модернизирована и перестроена (тайно, в противоречии со статьями Версальского договора), промышленность процветала, а ее капитаны (или их политические глашатаи) начали играть все более значимую роль в Веймарской республике. Однако после 1929 года начал усиливаться радикализм. Коммунисты и социал-демократы рассчитывали на поддержку миллионов безработных, чтобы получить места в рейхстаге.

В этот момент свои услуги предложил Адольф Гитлер. Он обещал две вещи: во-первых, уничтожить коммунистическую и социал-демократическую партии и, таким образом, сохранить промышленникам их господствующее положение; во-вторых, породить такую националистическую лихорадку, какая позволит создать фундамент для полного и открытого вооружения и для возобновления притязаний на «место под солнцем».

В настоящее время имеется достаточно материалов, подтверждающих поддержку, которой пользовался Гитлер со стороны германской тяжелой промышленности, а также тот факт, что он никогда не смог бы прийти к власти без этой поддержки. 20 февраля 1933 года Гитлер встретился с 25 ведущими немецкими промышленниками (включая Круппа) и в общих чертах повторил программу, представленную им 27 января 1932 года более узкому кругу: защита частного предпринимательства, авторитарный режим и перевооружение, вопрос о котором будет решаться не в Женеве, а в Германии после уничтожения внутренних врагов. Перед генералами (3 февраля 1933 года) Гитлер произнес речь, в которой потребовал жизненного пространства на Востоке, а также завоевания новых рынков сбыта для германской промышленности.

Программа Гитлера практически не отличалась от программы военно-промышленной коалиции времен Первой мировой войны, и была поддержана теми же группами[179]. Ни промышленникам, ни генералам Гитлер не нравился, но он казался единственным человеком, который мог попытаться выиграть то, что проиграл кайзер. Оголтелый расизм Гитлера казался необходимой и неизбежной ценой, которой надо было оплатить его услуги.

Очень важно понимать, что причиной Второй мировой войны стал не Гитлер, а та же смычка между промышленностью и армией, которая была движущей силой Первой мировой войны. (И тот факт, что в своих планах генералы были осторожнее Гитлера, а в конце войны выступили против него, ничего не меняет.) Снова, как и перед Первой мировой войной, германская элита совершила тяжелую ошибку, сделав ставку на неподходящего лидера. Сходство между Людендорфом и Гитлером на самом деле разительно. Оба были одаренными, но истеричными и полубезумными националистами с необузданным воображением; оба были не в состоянии понять, когда наступил момент, начиная с которого выигрыш в войне был уже невозможен. Разница заключалась в том, что Людендорф, когда понял, что все проиграно, сдался, а Гитлер – личность более безумная и деструктивная – был готов уничтожить Германию вместе с собой в грандиозных Сумерках богов[180] (Götterdämmerung).

Германия проиграла и эту войну, и снова промышленники и военные отступили на задний план. Оккупация западными союзниками не привела к фундаментальным социальным и политическим изменениям. Нацисты, а не люди, которые их наняли, стали считаться единственными виновниками происшедшего. В 1918 году, несмотря на отдельные призывы, кайзер не был повешен, но зато были повешены его последователи, верховные вожди нацизма. Этот акт, однако, можно было бы уподобить изгнанию бесов. Логика заключалась в том, что поскольку нацисты были ответственны за развязывание войны и были наголову разбиты, постольку Германия теперь, под руководством новых лидеров, стала демократическим и миролюбивым государством. Когда после 1947 года возросла напряженность в отношениях с Советским Союзом, Запад все больше и больше стал склоняться к необходимости вооружения своего бывшего врага, доказывая, что Гитлер, по сути, не очень сильно ошибался, утверждая, что историческая задача Германии уберечь «христианскую культуру Запада» от «варварских орд большевизма».

Новая Германия не только обладает промышленным и военным потенциалом для новой агрессии, но обладает и националистическим потенциалом, который можно использовать для исполнения агрессивных планов. В то время как можно оспорить мудрость и справедливость решения о передаче исконно германских областей Восточной Германии России и Польше, как и о депортации миллионов немцев с этих территорий, с этим решением согласились все западные союзники, хотя и не скрепили его никаким официальным мирным договором.

На самом деле результаты этого шага были намного менее вредны, чем это может показаться на первый взгляд. Эти провинции были самыми бедными в Германии, а их население, эмигрировавшее в Западную Германию, так удачно вписалось в процветающую германскую экономику, что, вероятно, очень немногие захотели бы вернуться на родные земли, даже если бы у них была такая возможность. Это, однако, не отменяет шумных протестов по поводу «украденных территорий», и ни одна германская политическая партия не осмеливается осуждать эти протесты (даже протесты бывших судетских немцев, которые требуют вернуть их землю, на самом деле украденную Гитлером у Чехословакии).

Эти националистические чувства очень сильны, и их можно раздуть в любой момент, когда германское правительство сочтет это нужным. Этот потенциал не менее силен, чем потенциал проблем Данцигского коридора[181], Австрии и Судетской области, которыми Гитлер оправдывал свои военные приготовления. В то время как германское правительство могло бы показать свои мирные намерения, признав границу по Одеру-Нейссе[182], заявления о том, что Германия не будет пытаться восстанавливать свою прежнюю территорию силой, представляются бессмысленными, так как совершенно очевидно, что восстановить прежнюю территорию можно только и исключительно силой.

События в Германии развиваются в зловещем направлении, если пронаблюдать тенденцию последних пяти лет. Эта тенденция направлена не к демократизации и миру, а к подъему милитаризма и национализма. Бундесвер уже избавился от многих демократических побрякушек, которые должны были продемонстрировать отличие духа новой армии от старого прусского милитаристского духа. Генералы уже совершили антиконституционный шаг, публично потребовав атомного оружия для обороны страны. Они также требуют возрождения германского военно-морского флота; они ведут переговоры с Франко о предоставлении в Испании военных баз и т. д. и т. п.

Многие бывшие нацисты занимают высокие государственные посты. (Доктор Глобке, бывший высокопоставленный чиновник при Гитлере, автор наиболее важных комментариев к гитлеровским расовым законам, ныне руководит канцелярией Аденауэра.) Характерно, что одна из главных нападок на Вилли Брандта, социал-демократического оппонента Аденауэра, заключается в том, что он эмигрировал из Германии после прихода Гитлера к власти, а значит, не является лояльным патриотом.

Германия в настоящее время находится на подъеме, обгоняя другие страны Западной Европы, на этот раз не за счет войны, а за счет экономического превосходства внутри западноевропейского экономического блока. Германия, превосходящая Францию, Голландию, Бельгию и, возможно, Италию, сильна, как никогда раньше. Неудивительно, что русские очень подозрительно относятся к такому развитию событий и чувствуют угрозу. Удивительно, что никаких подозрений не испытывают ни Великобритания, ни Соединенные Штаты; в обеих странах страх перед Россией затмил страх перед возрожденной мощной Германией, которая может обратиться не только против Востока, но и против Запада.

VII. Мирные предложения

Какие ответы можно дать на вопрос о том, как решить современный мировой конфликт, не прибегая к ядерной войне?

1. Мир ценой сдерживания; вооружение и союзы

Первый и самый популярный в Соединенных Штатах ответ звучит так: коммунистический лагерь нацелен на мировое господство, значит, холодная война никогда не закончится. Но ядерной войны удастся избежать, если Соединенные Штаты будут обладать таким потенциалом к возмездию (способностью ко второму удару), который удержит русских от удара по нашей стране[183]. Таким образом, наша свобода, так же как и мир, зависит от нашего ядерного вооружения и от наших союзов – все это вместе удерживает советских лидеров от нападения на нас. Как пишет весьма влиятельный эксперт Генри Киссинджер: «При отсутствии преимуществ, которых можно достичь, ударив первыми, и при отсутствии большего урона при ответном ударе, у каждой из сторон нет стимула для неожиданного или превентивного нападения. Взаимная неуязвимость означает взаимное сдерживание. Это самое устойчивое положение с точки зрения предотвращения всякой войны»[184].

Что, по мнению наших экспертов, мы должны делать в случае нападения русских на позиции, расположенные за пределами Соединенных Штатов, но которые мы обязались защищать? Большинство стратегов, особенно из числа генералов и адмиралов, считают, что мы должны быть готовы принять политические и военные вызовы, прибегнув к ограниченной войне и опираясь при этом на ядерное сдерживание, которое позволит удержаться от эскалации конфликта и его перерастания в тотальную войну. Эти стратеги отвергают идею «массированного возмездия» за ограниченные военные действия противника, так как такое возмездие может привести к тотальному взаимоуничтожению, и считают, что главной целью ядерного оружия является предотвращение его использования. К таким стратегам относится и генерал Максуэлл Тейлор, выражающий по этому вопросу мнение администрации Кеннеди. Тейлор пишет:

«Программа, как мне кажется, потребует привлечения следующих принципиальных элементов:

а) Неуязвимые ракетные силы большого радиуса действия, способные нанести ответный удар, то есть уничтожающий удар по врагу даже после осуществления им неожиданного ядерного нападения.

б) Адекватные и надлежащим образом оснащенные мобильные силы, предназначенные для ведения ограниченной войны, то есть разрешения конфликтов, не доходящих до уровня атомной войны между двумя блоками ядерных держав.

в) Эффективная система военных союзов.

г) Разработка мер обеспечения наиболее эффективного использования ресурсов, выделенных для исполнения программы. В случае необходимости обоснования потребности в таких элементах, планирующие инстанции могут выдвинуть следующие причины и объяснения: целью подготовки к тотальной атомной войне является абсолютно исключение самой ее возможности. При всей неопределенности, этой цели можно достичь при наличии соответствующего баланса способностей двух блоков уничтожить друг друга, что сделает преднамеренный выбор начать тотальную атомную войну немыслимым для обеих сторон»[185].

Приверженцы «безопасности путем сдерживания» делятся на две группы. Одну группу поддерживает нынешняя администрация; эта группа считает, что если обе стороны обладают достаточными и стабильными силами сдерживания, то ядерная война становится практически невозможной. Эта позиция основана на предпосылке, согласно которой разрушения, вызванные термоядерной войной, настолько чудовищны, что ни одно здравое правительство никогда даже не попытается использовать это оружие, если знает, что противник достаточно силен для того, чтобы нанести ответный удар. Вторая группа не разделяет столь оптимистическую уверенность в «невозможности войны» и в гарантированном успехе стратегии сдерживания. Однако эта группа, в свою очередь, делится на две противостоящие друг другу фракции: одни выступают за полное разоружение, потому что не верят в то, что сдерживание способно предотвратить войну; другие считают, что термоядерную войну можно выиграть. Представители последней группы утверждают, что такая война не настолько страшна, как многие думают; что ее ужасы можно уменьшить до «приемлемого» минимума, если мы потратим достаточно денег на необходимые мероприятия – например, на строительство надежных убежищ и создание более эффективных моделей термоядерного оружия. Самый красноречивый поборник такого подхода – Герман Кан, разбору взглядов которого я посвящу следующие страницы[186]. Кан приводит два аргумента, утверждая, что глупо думать, будто политика сдерживания делает войну невозможной. Первый аргумент заключается в том, что бывают случаи, когда вступление в войну становится лучшей альтернативой, если, конечно, есть полная уверенность в победе. Второй аргумент Кана гласит, что даже если правительства обеих сторон не хотят войны, она все же может разразиться.

Кан убедительно разрушает иллюзию надежности сдерживания, анализируя различные возможности начала войны, невзирая на ядерное сдерживание. Возможности эти следующие.

1. Случайная война. Война может начаться при ложной тревоге в ответ на мнимое нападение, несанкционированные действия личного состава, отказ оборудования или человеческую ошибку – шансы на такое развитие событий повышаются по мере увеличения количества оружия. Далее, всегда есть возможность неверного истолкования оборонительных или чрезмерных реакций на ложную тревогу у противной стороны, что может привести к нанесению превентивного удара с целью «самообороны».

Что касается опасности развязывания случайной войны, то здесь надо добавить, что существует значительное число потенциально параноидных личностей среди «нормальной» части населения, у которых длительное и напряженное ожидание нападения может привести к вспышке явной паранойи, которая может привести к убеждению в том, что он – человек, который может включить тревогу или нажать на кнопку, – должен спасти страну, совершив нападение. Особая опасность заключается в том, что даже явный параноик может казаться вполне разумным в делах, не касающихся его навязчивой идеи, а потому его – а тем более латентного параноика – очень трудно распознать.

2. Рациональность иррациональности. Для того чтобы объяснить, что он имеет в виду, Кан приводит графический пример, придуманный Бертраном Расселом: «Эта игра называется „слабак“. Для игры выбирают длинный прямой участок дороги с белой полосой, проведенной посередине полотна. С противоположных концов дороги, навстречу друг другу, на большой скорости выезжают два автомобиля, причем едут они по белой линии. По мере сближения угроза взаимного уничтожения становится все более и более вероятной. Если один из водителей сворачивает с полосы, то второй, проезжая мимо, презрительно кричит: „Слабак!“ – и свернувший становится объектом насмешек». Ясно, что если одна сторона твердо намерена выиграть, то она должна неуклонно ехать по белой линии, невзирая ни на что. Если же потенциальный победитель сумеет убедить в своей непреклонности соперника, то тому не останется ничего, кроме как свернуть с полосы. Однако, если соперник все же отказывается отвернуть в сторону после того, как намерение противной стороны было ясно высказано, то будет иррационально придерживаться рационально принятого решения, так как становится понятно, что игра может закончиться катастрофой[187].

«Войну по причине рациональности иррационального надо отличать от ситуации, в которой обе стороны ставят перед собой несовместимые цели, которых они твердо намерены достигнуть, неважно, какой ценой и за счет каких рисков: в этом случае результатом будет война. Война по причине рациональности иррационального соответствует ситуации, когда ни одна из сторон всерьез не считает, что противоречия достаточно сильны для того, чтобы разрешать их войной, но каждая из сторон использует частичную или тотальную стратегию приверженности политики с позиции силы для того, чтобы заставить противную сторону отступить. В результате дело может закончиться войной, в которую обе стороны бы не вступили, если бы одна из них вовремя поняла, что противная сторона не уступит давлению»[188].

3. Война по расчету [или в результате неверного расчета]. Под этим вариантом Кан понимает возможность того, что «после надлежащего изучения ситуации, страна может решить, что начало войны будет наименее нежелательной из возможных альтернатив»[189], или начать превентивную, то есть упреждающую войну. В случае упреждающего или «предвосхищающего возмездия» начало войны определяется, на самом деле, не решением атаковать. «Это ситуация, – говорит Кан, – в которой каждой стороне нечего бояться, кроме своего собственного страха, но знание о том, что противная сторона боится, полностью оправдывает этот страх. Многие вещи могут сделать этот взаимный страх спусковым крючком неожиданного нападения»[190].

4. Эскалация. Часть стратегии взаимного сдерживания заключается в том, что она допускает ограниченную войну без опасений, что она перерастет в войну ядерную, так как это будет означать взаимное уничтожение. Однако под давлением тяжелого кризиса или тягот ограниченной войны, случайность или неверный расчет могут спровоцировать полномасштабный катаклизм. «Это может произойти либо вследствие того, что не удастся соблюсти пределы ограниченной войны, либо вследствие того, что в войну вступят другие стороны, либо обстановка приобретет значимость, какой не было изначально; нельзя исключить и несанкционированные действия подчиненных. Трудно точно определить истинную причину эскалации, так как все желают контролировать ситуацию, но почти все понимают, что это может произойти, а значит, скорее всего, произойдет»[191].

5. Каталитическая война. Под этой последней возможностью Кан понимает фактор либо амбициозной, либо отчаявшейся третьей страны, которая может принудить одну из двух главных держав, вопреки ее собственному желанию, начать войну. Этот последний тип представляется Кану более вероятным, чем вариант с амбициями третьей страны; этот вариант возможен, «когда попавшая в отчаянное положение третья страна полагает, что у нее возникли проблемы, которые можно решить только войной». Кан говорит: «Давайте вообразим, что идет война между Индией и Китаем, и Индия эту войну проигрывает. Индийцы могут считать, что если они убедят США ударить по Китаю и России, то это избавит их от поражения, и любой метод, каким они будут пытаться добиться этого, будет одинаково хорош (или плох). Перевернем ситуацию: пусть Китай испытывает большое искушение напасть на США (например, из-за Тайваня) и обращается к России: „Мы собираемся завтра ударить по Штатам, и вы можете присоединиться к нам, потому что они наверняка нанесут удар и по вам, даже если вы этого не сделаете“. Эта ситуация, возможно, выглядит неправдоподобной, но можно придумать и более правдоподобную гипотетическую ситуацию. Можно также расширить определение каталитической войны. Любой метод, пользуясь которым страна использует свои военные или дипломатические возможности для того, чтобы впутать в свои дела более крупную державу или увеличить масштаб конфликта, можно назвать каталитическим. Согласно такому определению, Первая мировая война была войной каталитической, запущенной Сербией и Австрией, в отношениях которых тоже слышались обертоны „взаимного страха перед внезапным нападением“ и имело место „самоисполняющееся пророчество“, так как сторона, которая первой начнет мобилизацию, скорее всего, победит. Это означало, что даже оборонительная мобилизация (в России) спровоцировала оборонительно-наступательную мобилизацию (в Германии) точно так, как согласно мнению многих, плохо организованная, быстро реагирующая сила может быть спровоцирована чисто оборонительными действиями противной стороны»[192].

Упомянутые здесь различные возможности – это возможности войны, не спровоцированной желанием или волей двух главных противостоящих блоков развязать полномасштабную ядерную войну[193]. Тем не менее совершенно ясно, что само существование двух держав, готовых при необходимости уничтожить друг друга, создает значимую вероятность решения любой из сторон начать войну даже в том случае, если обе они предпочли бы ее избежать.

Самым существенным в этих рассуждениях является факт, что при определенном стечении обстоятельств самые совестливые и разумные военные и политические лидеры обеих сторон могут быть вынуждены начать войну, невзирая на то, что они ее не хотят. Как подчеркивает Кан, с появлением каждого «нового поколения» оружия война, которой не желает никто, становится все более ужасной, ибо сама логика сдерживания предусматривает постоянное наращивание вооружений, чтобы быть уверенными в том, что сколько бы бомб ни сбросил на нас противник, у нас всегда останется возможность уничтожить его в ответ. Кан доходит до крайности, обсуждая возможность того, что какая-либо страна может строить свою неуязвимость на внушении потенциальному противнику представления о себе как о «машине Судного дня», которая в состоянии взорвать весь мир вместе с агрессором. Кан пишет: «Наши обычные вооруженные силы выглядят достаточно устрашающе, они непрестанно развиваются и совершенствуются… Самое впечатляющее в гонке вооружений заключается в том, что она раскручивается с непрекращающимся ускорением»[194].

Учитывая трезвость и сдержанность допущений, приведенных Каном и подтвержденных многими другими источниками, представляется ясным, что надежды на стратегию стабильного сдерживания, которая сможет защитить нас от ядерной войны, в лучшем случае гадательны и не являются надежными предсказаниями.

Многие специалисты, особенно из числа высокопоставленных офицеров армии и флота, предпринимали и предпринимают попытки разработать такие системы вооружения, которые бы исключали или сводили к минимуму опасность случайности или просчета, столь талантливо описанную Каном. Опасность, связанную со случайным или слишком поспешным нажатием кнопки, можно минимизировать «неуязвимым» сдерживанием, то есть таким средством, которое гарантированно уцелеет при самых катастрофических последствиях первого удара, а следовательно, даже неожиданное нападение не принесет решающей выгоды атакующей стороне. Этой цели могут служить ракеты «Полярис», установленные на подводных лодках, причем русские тоже располагают такими системами. Как пишет Оскар Моргенштерн[195], система неуязвимого сдерживания должна состоять из атомных подводных лодок и дежурящих в воздухе самолетов, которые, будучи подвижными, не будут уничтожены в результате первого удара. «Если обе стороны примут на вооружение океанские системы, – пишет Моргенштерн, – то наиболее курьезным следствием станет то, что выгоду от этого приобретут обе стороны: делая сдерживание эффективным, они защищают себя от случайного начала войны, давая противнику возможность верифицировать сигналы об атаке и отфильтровать ложные. Понятно… что неуязвимые силы нельзя поднимать немедленно после поступления сигнала о нападении, который может оказаться ложным, но принятым за истинный. Даже если сигнал верен, возмездие можно отложить, учитывая упомянутые выше благоприятные возможности»[196].

Обратим внимание, что Моргенштерн говорит: «если обе стороны примут на вооружение океанские системы…» Для стратегии неуязвимого сдерживания жизненно важно, чтобы обе стороны знали о том, что противная сторона целиком зависит от такой стратегии, то есть, что она располагает оружием большой разрушительной силы, но относительно малой точности, способной разрушить города, но неспособной уничтожить стартовые площадки и угрожать уцелевшим городам как заложникам. Если, например, русские уверены, что мы тоже располагаем «противодействующим» оружием, а следовательно, обладаем возможностью ударить первыми, то они будут сильно сомневаться в наших карательных намерениях. В напряженной ситуации они могут побояться, что мы возьмем инициативу на себя, и сделают это сами, зная, что мы сможем ответить неуязвимыми силами и разрушить города, но рассчитывая при этом на свою гражданскую оборону, а не на наши добрые намерения. Таким образом, если придерживаться стратегии неуязвимого сдерживания, то мы должны отказаться от всех ракет точного наведения, от всякой разведывательной деятельности с целью определения мест базирования вражеских ракет (то есть от оружия и деятельности, находящихся в ведении военно-воздушных сил) и даже низвести наши неуязвимые силы до уровня, при котором их будет возможно применять массированно, чтобы возместить неточность наведения. Например, согласно некоторым оценкам, если мы располагаем более чем сорока пятью подводными лодками, несущими ракеты «Полярис», то мы уже способны уничтожить возможность второго удара противника, даже при учете трудностей наведения с борта подводной лодки. Насколько вероятно, что в развернувшейся гонке вооружений мы станем именно так себя ограничивать? Даже если мы это сделаем, то как нам убедить в этом русских? Как указывает Шеллинг[197], мы не можем показать русским наши ракетные базы, чтобы доказать, что у нас есть только неуязвимое оружие, так как для того чтобы оно было неуязвимым, надо держать его в скрытых местах.

Еще одно условие действенности неуязвимого сдерживания заключается в том, чтобы обе стороны действовали хладнокровно и рационально, всегда понимали намерения противной стороны и всегда находились в напряжении, для того чтобы сохранять уверенность. Киссинджер следующим образом описывает условия, необходимые для неуязвимого сдерживания: «Сдерживание, для того чтобы быть эффективным, должно отвечать следующим четырем требованиям. 1. Высказывания о неуязвимом сдерживании должны быть убедительными и угрожающими, чтобы их не приняли за блеф. 2. Потенциальный агрессор должен осознавать решение противостоять нападению или давлению. 3. Противник должен быть рациональным, то есть он должен заботиться о собственных интересах предсказуемым образом. 4. При учете собственных интересов потенциальный агрессор должен прийти к выводу о том, что другая сторона ищет возможности склонить его к необдуманным действиям. Другими словами, ущерб от агрессии должен превышать выгоды». Ключевое предположение в этой концепции – рациональность обеих противостоящих сторон. Сторонники неуязвимого сдерживания должны хорошо об этом помнить, ибо там, где существует возможность такого масштабного разрушения, опасность не стоит риска, если нельзя рассчитывать на разум противной стороны.

Насколько обоснованы эти предпосылки? Даже если мы располагаем неуязвимыми средствами сдерживания (а это всегда зависит от последних достижений в разработке вооружений), они не защитят половину американского населения от уничтожения, если противника не удастся сдержать[198]. И даже при наличии средств неуязвимого сдерживания все возможности нежелательной войны в том виде, в каком представил их Кан, остаются прежними с одной лишь поправкой: нам придется дольше ждать подтверждения нападения, так как это нападение не сможет серьезно нарушить нашу способность к нанесению ответного удара. Кроме того, децентрализация элементов сдерживания (подводные лодки, поднятые в воздух самолеты и т. д.) на самом деле увеличивает шансы неразумных, иррациональных действий.

Теоретики неуязвимого сдерживания вынуждены возлагать все свои надежды на разумное взаимопонимание между Соединенными Штатами и Россией. В этом заключается немалая доля иронии, ибо те же эксперты обычно отрицают какую-либо возможность взаимопонимания или заключения разумного соглашения между Соединенными Штатами и Россией, когда речь идет о разоружении. Если же существует какое-то согласие относительно разумных действий, то оно противоречит любым аргументам сторонников теории сдерживания. В мирное время можно допустить, что люди обладают достаточной рациональностью для того, чтобы принимать решения, выгодные и полезные для обеих сторон. Если же речь идет о военном времени, то едва ли люди будут склонны к рациональному мышлению при угрозе немедленного уничтожения большей части населения или даже после того, как будет испепелен «всего лишь» один город с населением несколько миллионов человек.

Общее оправдание большинства стратегов «неуязвимого сдерживания» заключается в неспособности видеть какую-либо разумную или более эффективную альтернативу. Если доктрина сдерживания не сработает, то Соединенные Штаты просто перестанут существовать, ибо, как пишет по этому поводу Моргенштерн: «На практике средств против такого оружия нет и, мало того, в настоящее время они невозможны. Они существуют только в богатом воображении некоторых людей, но не в физической реальности»[199]. В противоположность этому мнению Моргенштерна, существует и другое мнение, высказываемое Германом Каном, который утверждает, что сдерживание не гарантирует предотвращения войны, но термоядерная война будет не такой катастрофичной, как это представляется «ядерным пацифистам» и таким стратегам, как Оскар Моргенштерн. Общий тезис, который отстаивает Кан, выражает следующее его утверждение: «Еще более уместным представляется следующий вопрос. Насколько счастливой и нормальной будет жизнь, на которую стоит рассчитывать выжившим и их потомкам? Несмотря на широко распространенное убеждение в противном, объективные исследования указывают: несмотря на то, что в первое послевоенное время действительность будет поистине трагичной, эта трагедия минует и не помешает счастливой жизни выживших и их потомков»[200].

Кан считает, что лишь излишняя щепетильность мешает экспертам честно рассматривать возможность тотальной войны. «Если мы будем исходить из того, что люди смогут пережить долгосрочные эффекты радиации, то каковы будут стандарты жизни в послевоенном мире? Будут ли эти люди жить, как привыкли жить американцы – с автомобилями, телевизорами, ранчо, холодильниками и прочим? На этот вопрос никто не может ответить, но я уверен, что даже если мы не станем делать ничего, за исключением покупки радиометров, написания и распространения инструкций по поведению на случай войны, а также подготовки специалистов по дезактивации и еще каких-то мероприятий, то страна очень быстро оправится после не слишком масштабного ядерного конфликта. Это смелое заявление противоречит убеждениям многих любителей, профессиональных экономистов и штабных генералов»[201].

Но в чем заключаются адекватные приготовления, которые обеспечат относительную безвредность последствий ядерной войны? Если бы Соединенные Штаты располагали сетью убежищ для защиты от радиоактивных осадков по всей стране, плюс системой убежищ со свободным доступом для защиты от ядерных взрывов, плюс продолжительностью угрожаемого периода 30–60 минут, плюс возможностью эвакуации крупных городов (что потребует предупреждения за несколько дней до реального нападения), то при атаке на сто пятьдесят городов потери составят «всего лишь» пять миллионов человек; с другой стороны, если эти приготовления не будут выполнены, то Кан прогнозирует потери около 160 миллионов человек. Реальные цифры потерь, располагающиеся между этими двумя крайностями, будут зависеть от степени готовности. Кан, например, утверждает, что если даже ограничиться строительством убежищ от радиоактивных осадков и готовностью к тактической эвакуации, то потери можно будет уменьшить до 85 миллионов человек, при условии упреждающего оповещения за 30–60 минут[202].

Что можно сказать по поводу таких цифр? Во-первых, надо сказать, что некоторые условия абсолютно нереальны, например, время упреждения, равное 30–60 минутам, если учесть, что ракеты с подводных лодок и со спутников Земли долетят до цели без всякого предупреждения, а тем ракетам, которые будут запущены с наземных русских баз, потребуется для поражения целей не более 15 минут. Кроме того, тактическая эвакуация, даже при предупреждении за 15 минут, обернется смертельной давкой у входов в бомбоубежища. Как пишет Моргенштерн, «если время для предупреждения исчисляется в лучшем случае минутами, то почти никто не успеет добраться до нескольких бомбоубежищ в крупных городах при ядерной атаке»[203]. Что касается гипотетической эвакуации городов (а такая эвакуация может сама по себе спровоцировать противника), если она не начинается задолго до нападения, то, как пишет Моргенштерн, «она превращается в бессмыслицу… как, например, эвакуация Лос-Анджелеса в Сьерру, которая потребует в лучшем случае многих часов, в то время как время подлета ракет, выпущенных с подводных лодок с дистанции сто миль, практически равно нулю»[204]. Но даже сам Кан не вполне уверен в своих оценках. Будут ли все американцы убиты или нет, зависит и от других факторов. «С другой стороны, – говорит Кан, – даже при наличии системы бомбоубежищ, можно ожидать более тяжелых потерь и более масштабных разрушений. Если активные наступательные и оборонительные действия США не смогут переломить ситуацию в течение одного-двух обменов ударами, то противник сможет за несколько ударов достичь любого уровня потерь и разрушений, какого пожелает»[205].

В своей книге «О термоядерной войне» Кан обсуждает «пессимистическое» допущение о том, что если будут полностью разрушены все пятьдесят три крупнейших города США, то уцелеет одна треть населения страны и половина ее богатства. «С этой точки зрения, упомянутое выше разрушение не кажется абсолютно катастрофическим для экономики. Оно отбросит производительные силы страны на десять-двадцать лет назад и заставит отказаться от излишней „роскоши“»[206]. Делая такие бодрые заявления, Кан, тем не менее, готов признать, что есть и другие возможности, но при этом не отказывается от своих оптимистических взглядов на исход ядерной войны. Так он говорит о беспрецедентном разрушении Соединенных Штатов, если мы не сможем выиграть войну военным путем. Или он признает, что «в долгосрочной перспективе чисто военный подход к проблеме безопасности может привести цивилизацию к катастрофе, а под долгосрочной перспективой я понимаю не века, а десятилетия»[207].

В результате игнорирования ряда исключительно важных фактов в рассуждениях Кана много и других изъянов. Во-первых, весь его баланс смертей основан на идее создания бомбоубежищ. Однако уже давно признано, что пройдет всего несколько лет, и появятся бомбы намного более мощные, чем современные, мощностью в 10–20 мегатонн, и тогда убежища станут бесполезными, даже если мы все заранее переселимся под землю. Он забывает, что намного легче увеличить мощность заряда, чем повысить надежность убежища или укрепить подвал[208]. Как говорит Моргенштерн в ином контексте (укрепление подвалов на случай нападения): «Такое укрепление создаст большую экономическую нагрузку на страну, чем нагрузка, которую должен будет взять на себя противник для того, чтобы увеличить мощь оружия, которое сведет на нет укрепление подвалов»[209]. Из этого следует, что, несмотря на все оптимистические выкладки, если гонка вооружений продлится еще пять лет, то нам, русским и большой части всего мира будут угрожать еще большие потери, чем полагает Кан, а может быть, и полное уничтожение.

Более того, Кан уделяет мало внимания психологическим и политическим проблемам, которые могут возникнуть, если согласно его же прогнозам все крупные города, в которых проживает треть населения и где сосредоточена половина благосостояния страны, будут уничтожены всего за несколько дней. Он бодро констатирует, что «некоторые страны переживали эквивалентные потрясения даже без специальной подготовки и выжили, сохранив свои довоенные достижения. В прошедшие годы такие потрясения продолжались годы, нарастали постепенно, но потрясение, с которым нам придется столкнуться при начале ядерной войны, случится всего за несколько дней. Для индивидуальной психологии отдельных индивидов (в противоположность эффектам организационным и политическим) это, скорее, хорошо, чем плохо. В то время как личности часто разрушаются в условиях многолетних трудностей и невзгод, привычки и взгляды, выработанные в течение всей жизни, не могут измениться у большинства людей в течение нескольких дней. Если все это бедствие придется принять, то с точки зрения устойчивости характера лучше пережить такое потрясение в течение короткого времени, чем жить в его условиях в течение многих лет»[210].