Русское государство и его западные соседи (1655–1661 гг.)

В наказе, которым должен был руководствоваться К. Иевлев, ему предписывалось объяснять снятие осады с Риги недостатком кормов и распространением эпидемии («морового поветрия»), и заверить короля, что «на весну царское величество со всеми своими ратными пойдет на свейского короля»[838]. Цель такого сообщения понятна. Оно должно было побудить Яна Казимира продолжать войну со шведами, рассчитывая на русскую помощь, но характер контактов между русскими и шведскими политиками зимой 1656/57 г. никак не говорит о решимости русского правительства в скором времени начать масштабные военные действия против войск Карла Густава в Ливонии.

В конце декабря 1656 г. асессор Альбрехт Бюлов приехал к А.Л. Ордину-Нащокину в Друю якобы для покупки «лесных товаров», но при этом стал предлагать воеводе, чтобы тот сообщил царю, что шведская сторона желает мирных переговоров и просит назначить время и место для их проведения[839]. За этой инициативой стоял наместник Карла Густава в Ливонии граф Магнус Делагарди. В условиях, когда Карл Густав собирал силы для решающего удара по Речи Посполитой, он был заинтересован в сохранении мира на русской границе[840]. Эта инициатива привела к переговорам М. Делагарди с А.Л. Ординым-Нащокиным, которому царь дал полномочия вести переговоры «ко оружия престанию» (т. е. о прекращении войны. — Б.Ф.)[841]. В результате было заключено соглашение о прекращении военных действий с 19 января на шесть недель[842]. М. Делагарди хотел обсудить и другие вопросы, но Ордин-Нащокин ответил, что должен ехать к царю за «указом»[843].

Однако достигнутый скромный результат не удовлетворил шведских политиков. В ходе завязавшихся контактов была предпринята попытка изменения общего курса русской внешней политики. 11 февраля 1657 г. М. Делагарди обратился с посланием к Я.К. Черкасскому[844]. В этом послании он призывал воеводу не верить полякам и не полагаться на их обещания. Они вовсе не намерены избирать на польский трон царя Алексея. В действительности, они заключили договор с Австрией, по которому наследником Яна Казимира будет признан эрцгерцог Леопольд. Соглашение вскоре будет утверждено на сейме, а после этого император пошлет в Польшу свои войска, «чтоб то все, что у Коруны Польской силою отнято… X Королевству Польскому приращено было». Царь и Карл Густав должны объединиться, чтобы противостоять этим «папежским» замыслам. Если царь заключит мир и союз с Карлом Густавом, то он, напротив, будет «в покойном владенье его от Коруны Полские поиманых земель». Очевидно, чтобы склонить царя к такому решению, М. Делагарди в заключительной части послания говорил о новых успехах, достигнутых шведским королем. Он заключил союз с правителем Трансильвании, войска которого находятся «уж под Краковом». Соединив свои силы, Швеция, Трансильвания и Россия смогут нанести решительное поражение Речи Посполитой.

Русскому правительству, таким образом, предлагался союз, который бы обеспечил присоединение к Русскому государству восточных областей Речи Посполитой. В Москве на эти предложения не реагировали. Вероятно, утверждение на территории Речи Посполитой сильного и агрессивного соседа по-прежнему не устраивало царя и его советников. Проявленная осторожность, как представляется, не была излишней. Каких-либо полномочий делать русской стороне такие предложения М. Делагарди не имел[845]. Речь шла, вероятно, о дипломатическом маневре, который должен быть предотвратить нежелательное вмешательство России в развернувшуюся на территории Речи Посполитой войну. Иной оказалась реакция на содержавшееся в том же послании предложение начать мирные переговоры со Швецией.

Вопрос о возможных условиях мира специально обсуждался на заседании боярской думы. О результатах обсуждения дают представление инструкции, направленные А.Л. Ордину-Нащокину 23 февраля 1657 г. Ему предписывалось продолжать переговоры с М. Делагарди и выяснить, каковы шведские условия мира. Одновременно ему были переданы условия, на которых русская сторона могла бы заключить мир со Швецией. В Москве были готовы «по последней мере» заключить мир в случае уступки Юрьева Ливонского (Дерпта), Нарвы, Ивангорода, Копорья и Новгородка — Нейгаузена. Король может, — указывалось в решении думы, — отказаться от них, так как это — «не свое и не коруны свейские». «И промышлять, — подчеркивалось в решении, — всякими мерами, чтоб к миру привесть»[846]. Таким образом, в Москве были готовы заключить мир, удовлетворившись возвращением русских земель, утраченных в годы Смуты, и приобретением лишь трех городов на территории Ливонии. Значительная часть земель, занятых русскими войсками (в частности, крепости на Западной Двине), должна была быть возвращена Швеции. Решение это не могло привести к миру, так как Карл Густав не желал идти на какие-либо уступки[847], но оно показывает, куда теперь направился главный вектор русской внешней политики. В грамоте, посланной А.Л. Ордину-Нащокину, изложение решения думы сопровождалось двумя дополнительными указаниями. Во-первых, при ведении переговоров ему предписывалось «на писме тех дел ничево не давать»[848]. По Виленскому договору Россия и Речь Посполитая обязывались «не миритца» с общим врагом — шведами и не следовало давать в руки шведам (особенно в случае неудачи переговоров) письменные доказательства нарушения этой договоренности. Во-вторых, в грамоте указывалось, что, если Делагарди не пойдет на уступки, «учнет стоять во всем упорно, и ты б над свейскими людми промышлял и поиск чинил»[849], но это был явно нежелательный вариант.

Принятое боярской думой решение резко расходилось с планами человека, который должен был это решение осуществлять. В положении А.Л. Ордина-Нащокина к осени 1656 г. произошли большие перемены. Алексей Михайлович причислил его к кругу своих советников и предоставил ему право непосредственно обращаться к царю со своими мнениями и предложениями. 2 ноября 1656 г. он получил царскую грамоту с изложением «государевой милости» и тогда же обратился к царю с первыми советами «о твоем государеве деле о зачатой войне с короли и с землями, с полским и свейским»[850]. По его мнению, Карл Густав находится в трудном положении и при заключении мира «свеяне много уступят тебе, государю». Но при этом Ордин-Нащокин предлагал и меры, которые побудили бы шведов согласиться на такой мир. Он предлагал, в частности, объявить о походе царя во Псков зимой 1656/7 г. и послать распоряжения в пограничные города о заготовке запасов для войск. «И услыша, — писал он, — немцы в большом страху будут»[851].

Для представлений А.Л. Ордина-Нащокина о возможных условиях мира очень характерным является другой совет царю, содержащийся в его письме. Он советовал, заключив на «урошное время» перемирие со шведами, вступить в соглашение с курляндским герцогом, чтобы русская торговля с Западом пошла из Царевичева Дмитриева (так был назван Кокенгаузен после его взятия русскими войсками) через курляндские порты, минуя Ригу. Так как все земли, с которых шли в Ригу товары, находились в начале 1656 г. под русской властью, это поставило бы живших торговлей жителей города в трудное положение. «И рижаня, — писал Ордин-Нащокин, — такую тесноту видя, учнут свободы сыскивать, а бес торговли жить не учнут»[852]. По мысли русского политика принятые меры должны были привести к мирному переходу Риги под русскую власть. Сходные мысли он продолжал развивать в дальнейшем. Сохранился недатированный фрагмент письма, в котором он настаивал, что следует проявить милость к «мещанам» Юрьева Ливонского (Тарту), незадолго до этого занятого русскими войсками. Он с неудовлетворением писал о том, что после занятия города командующий кн. А.Н. Трубецкой, обещав мещанам царскую милость, не подтвердил их прав «и о ратушном суде не ведают, будет ли». Если их права будут подтверждены, — писал он, — «о свеянах, де, тужить тех городов лифлянские мещане не станут, для того что налоги от свеян великие». Еще более важно, что, если мещане Юрьева будут довольны русской властью, получат подтверждение своих прав, «тому станут верить в Риге, и в Ругодиве, и в Колывани и в Вольмере мещане и, над тем уверяясь, тож мыслить учнут»[853]. Таким образом, по мнению воеводы, предоставление «прав» юрьевским мещанам способствовало бы переходу на русскую сторону таких городов, как Вольмар, Рига, в то время как русское правительство готово было отказаться от притязаний на эти города ради заключения мира со Швецией.

После соединения казацкого войска с армией Ракоци события стали развиваться быстро. Соединенная трансильвано-казацкая армия двинулась на север — целью похода было снятие осады с Кракова, в котором находился шведский гарнизон, и переход столицы Польского королевства под власть Ракоци. По пути армия не сталкивалась с серьезным сопротивлением. Правда, магнаты и шляхта не присоединились к трансильванскому князю, как он рассчитывал, но и сопротивления не оказывали, заявляя о своем нейтралитете. Так же повели себя власти крупных городов — Львова, Самбора, Перемышля. На реке Сан трансильванско-казацкая армия столкнулась с коронными войсками во главе с гетманом С. Потоцким, но тот отступил, не вступив в сражение. Осаждавший Краков корпус Е. Любомирского также отступил, сняв осаду, и 28 марта н. ст. произошел торжественный въезд Дьердя Ракоци в Краков, где был размещен большой трансильванский гарнизон (2.500 чел.). Войска гетманов отступали, не препятствуя продвижению вражеской армии. На 30 марта был назначен сбор посполитого рушения под Сольцем, но шляхта в указанном месте не собралась. Во второй половине марта перешли в наступление и войска Карла Густава. 21 марта под Торунем к его войску присоединился 4-тысячный корпус, присланный курфюрстом. Войска Дьердя Ракоци и Карла Густава двинулись навстречу друг другу. Соединение сил союзников серьезно ухудшило бы положение противостоящих им войск коронных гетманов[854].

К этому времени в Москву стала поступать самая разнообразная информация о событиях, происходивших в Речи Посполитой. Одним из ее источников стали сообщения посланцев Яна Казимира и сената, которые в различных числах марта достигли Москвы, другим — сообщения русских представителей при литовских гетманах — А.И. Нестерова и А.С. Матвеева, которые постоянно направляли царю свои «отписки». Кроме того, о происходящем в Речи Посполитой регулярно присылал донесения виленский воевода М. Шаховской и другие воеводы пограничных городов.

Уже в конце февраля — марте от них стали поступать сведения, что события в Речи Посполитой развиваются быстро и принимают угрожающий оборот для короля Яна Казимира и его сторонников. Уже к 17–18 февраля в распоряжении Виленского воеводы оказался универсал Ракоци, говоривший о его притязаниях на польский трон, и письмо, адресованное вдове Януша Радзивилла, где говорилось, что войска Ракоци подходят к Люблину, а шляхта Дрогичинского повета выслала к трансильванскому князю послов, чтобы принести ему присягу[855]. Войск Ракоци под Люблином еще не было, но это письмо является ярким отражением панических настроений, которые стали охватывать население на территории Великого княжества Литовского. В отписках гродненского воеводы Б. Апрелева, пришедших в Москву в самом конце марта, сообщалось, что по территории Речи Посполитой рассылают универсалы Ракоци с предложением избрать его на польский трон, Ян Казимир «осажен накрепко от шведов в Гданьске», а коронное войско отступило, бросив его на произвол судьбы. Сообщал Б. Апрелев и важные данные, касающиеся политики украинского гетмана. По его сведениям, в войске Ракоци находились «многие ратные… гетмана Хмельницкого». От него же узнали о задержанном в Слониме направлявшемся к Хмельницкому после Карла Густава[856]. А.С. Матвеев, направляясь во второй раз к гетману В. Госевскому, еще в дороге, 20 февраля получил письмо от А. Саковича, в котором говорилось о союзе Карла Густава, Ракоци и Хмельницкого, и один из экземпляров универсала трансильванского князя[857]. 20 же февраля посланец гетмана Стефан Медекша, приехав в Вильно, сообщил о вступлении войска Ракоци в Краков[858].

О настроениях в другом важном центре политической жизни магнатерии и шляхты Великого княжества Литовского, где политическим лидером был великий гетман и воевода Виленский Павел Сапега, царя подробно информировала отписка А.И. Нестерова, доставленная в Москву 9 марта. В январе литовское войско во главе с П. Сапегой активно действовало против шведов. 17 января был взят штурмом Тикоцин — важный пункт на путях, связывавших между собой Корону и Литву. Затем, стремясь оттянуть шведские силы от Гданьска, П. Сапега «литовское войско послал в Прусы войною»[859]. Настроение, однако, изменилось, когда пришли сообщения о походе соединенного шведско-бранденбургского войска на Брест[860]. По сообщению А.И. Нестерова, П. Сапега стал «от свейских немец вельми страшен» и приказал войскам «наспех» возвращаться в Брест, где, по оценке русского представителя, было «ратных людей добре немного и осады укрепить некем». О настроениях в Бресте говорят записанные гонцом слова гетмана, что «в Княжестве Литовском для обороны и собранья войска остался один город — Бресть Литовская», а его защищать некому, так как конное войско разошлось, пехоты мало, пороха и свинца — нет «и купить и взять негде». Если же шведы займут Брест, то Великое княжество Литовское будет не в состоянии противостоять шведам «и войску случения нигде не будет»[861]. Правда, добившись ухода литовских войск с территории Восточной Пруссии, шведы прекратили преследование, но только потому, что должны были присоединиться к армии Карла Густава, двигавшейся на соединение с Ракоци.

В конце января в Бресте уже стало известно, что армия Ракоци вступила на земли Речи Посполитой и к ней присоединились войска Хмельницкого[862]. Позднее Сапега получил известия, что 15 февраля в Ченстохове королева соберет конвокацию сенаторов. Решения, которые сенаторы могли принять в сложившейся ситуации, трудно было предвидеть. В беседе с русским представителем гетман говорил, что сенаторы могут согласиться на выбор Ракоци, чтобы такой ценой добиться прекращения войны со Швецией, могут неким «бунтовством» избрать королем кого-нибудь из своей среды вместо Яна Казимира, наконец, между ними могут вспыхнуть конфликты, и они не смогут прийти к единому решению.

Он просил, если конвокация не примет решения об избрании царя преемником Яна Казимира, прислать к нему царскую грамоту с «государевым милостивым словом», адресованную сенаторам и «всему поспольству». Под этой грамотой он, гетман, сенаторы и шляхта поставят свои подписи, что «Великому княжеству Литовскому быть под твоею, великого государя, высокою рукою, а им, гетману, и сенаторем, и полковником и шляхте на Великое княжество Литовское опроче тебя, великого государя, иного никого не хотети и не обирати». Он просил также, чтобы «великие» послы, ожидающие в Смоленске созыва сейма, получив от него «весть», шли бы к нему «со всею полномочностью и Великое княжество Литовское и войско литовское под твою, великого государя, высокую руку приняли». А когда Великое княжество Литовское подчинится царю, то его примеру последуют Подляшье, Волынь, Подолия[863]. Очень существенно, что дело не ограничилось такого рода заявлениями и обещаниями. Гетман просил прислать в Брест «ратных людей пехоты салдацкого строю две тысячи человек или болши»[864], чтобы, как говорил он А.И. Нестерову, «твои государев указ послушен и страшен был»[865]. Все эти высказывания показывают, что часть политической элиты Великого княжества Литовского, которая объединилась вокруг гетмана Павла Сапеги, оценивала сложившееся положение как катастрофическое и готова была искать выход из него, опираясь на поддержку царя. Такие оценки сложились здесь к середине февраля, когда А.И. Нестеров отправил свою отписку царю, а после 14 февраля положение продолжало ухудшаться.

Была еще одна важная причина, побуждавшая магнатов и шляхту, объединившихся вокруг Павла Сапеги, искать помощи и поддержки царя, это — опасения, которые вызывал у них союз Ракоци и Хмельницкого. У этой части правящего слоя Великого княжества Литовского уже давно вызывали серьезные опасения попытки казацких войск на территории Белоруссии расширить здесь свои владения. Союз с Ракоци открывал для Войска Запорожского в этом отношении новые возможности. Павел Сапега просил царя, чтобы тот послал «повеление» Хмельницкому, чтобы «черкас от Ракоци венгерского отлучил». Если, — доказывал он, — казаки «будут послушны твоему государеву указу, так, де, и Коруна Польская и Великое княжество Литовское от тебя, государя, страшны и твоему государеву указу послушны будут». Как пессимистично в феврале 1657 г. оценивали в Бресте и перспективы будущих отношений с Запорожским Войском, показывает обращенная к царю просьба гетмана, чтобы, если Ракоци с помощью «черкас» утвердится на польском троне, царь добился заключения договора, по которому бы России и Великому княжеству Литовскому «от запорожских черкас… измены какие и шкоды и войны не было»[866].

Нашло свое выражение в беседах с А.И. Нестеровым и острое соперничество между литовскими гетманами и группировками, во главе которых они стояли. П. Сапега жаловался, что В. Госевский пассивно стоит с войском в Жемайтии, «а промыслу и раденья над свейскими немцы от него… нет», не предпринимает он никаких действий и против союзника шведов — курфюрста. Он советовал не посылать на помощь Госевскому русские войска, так как они «при Гансевском будут без промыслу же», и призывал Госевскому «не верить»[867]. Его сторонник К. Завиша также говорил гонцу, что он и другие сенаторы подозревают, что польный гетман ведет тайные переговоры с Карлом Густавом[868].

С открытыми обвинениями В. Госевского в соглашении с Ракоци и шведами выступил перед виленским воеводой Анджей Юшкевич, скарбник мозырский[869]. Ссылаясь на то, что он узнал «с великие дружбы» у С. Медекши, он утверждал, что Госевский обманывает царя. Он просит у Алексея Михайловича денег, пороха и свинца, но на что пойдут деньги и запасы, выяснится, когда «Ракоци с войском подойдут поближе», а 27 февраля он уже прямо заявил, что В. Госевский вступил в союз с Хмельницким и шведами, чтобы «посадить на королевство Ракоцу», а затем идти войной «в городы твоего царского величества». Его жена до сих пор находится у курфюрста, «потому что он с шведы заодно», а сам гетман опирается на таких людей, как А. Сакович, К. Жеромский, «которые преж сего были у шведов с Радивилом»[870].

Со своей стороны В. Госевский просил не верить посланцу П. Сапеги к царю Станиславу Масальскому[871], а А. Сакович говорил о связях виленского воеводы с противниками выбора царя в Короне[872]. Наконец, важные сведения привез с Украины 25 марта

В.П. Кикин. Уже после его отъезда из Чигирина, 14 марта, гетман сообщал ему, что «про ляхов мало где слышеть собраньем великим, все розно поразбегались», «не смеют поля дати». Войска Ракоци идут к Кракову[873].

Все это позволяло русским политикам представить весь размах происходивших событий, цели, которые преследовали те, кто начал новую военную кампанию. Выступление Дьердя Ракоци с притязаниями на польский трон показывало, что речь идет не о конфликте из-за какой-то отдельной территории, а о стремлении поставить под свою власть все Польско-Литовское государство. Вместе с тем было очевидно, что в своих действиях Ракоци опирается на военную поддержку Карла Густава и Хмельницкого, то есть против Речи Посполитой выступает уже не только Швеция, но целая коалиция. Полученные сведения свидетельствовали также о том, что войска союзников продвигаются по стране, не сталкиваясь с серьезным сопротивлением. О достигнутых успехах говорил приход войск Ракоци к польской столице — Кракову. Подробные сообщения о положении в стране, поступившие из Бреста, говорили о настроениях безнадежности и отчаяния, охватывающих политическую элиту и более широкие круги шляхты, и все это живо напоминало положение, сложившееся в Речи Посполитой во время «Потопа», с той разницей, что теперь никто не возлагал надежд ни на шведского короля, ни на Ракоци.

На таком фоне в Москве начались переговоры с посланцами Яна Казимира и сенаторов. Посланец сенаторов Владислав Комар въехал в Москву 16 марта, посланец короля Игнатий Банковский еще раньше — он беседовал с дьяком Посольского приказа Ефимом Юрьевым уже 14 числа[874]. Какую же позицию заняли в Москве по отношению к сообщениям и просьбам, исходившим от Яна Казимира и сенаторов?

Позиция эта была твердой и жесткой. Никаких обещаний оказать помощь дано не было. В «ответе» бояр сенаторам, врученном их посланцу В. Комару 22 марта, снова в резкой форме повторялись те обвинения польской стороны в нарушении условий перемирия, которые были ранее включены в грамоту, посланную с К. Иевлевым. С русской стороны, — говорилось в грамоте, — «не такие семена сеяны», чтобы «с вашие стороны кровавые цветы износить». В грамоте говорилось, что царь ходил в поход на шведов со всем своим войском, на помощь к П. Сапеге был послан отряд во главе с С. Масальским, который участвовал во взятии Тикоцина, В. Госевскому отправили порох и свинец, но никаких обещаний помощи в будущем в грамоте не было[875].

На встрече с посланцами 20 марта в ответ на просьбы о помощи бояре также резко заявили: «с королевского величества стороны только прошенье о всяких посилках, а не о совершенье того начатого дела»[876]. Тем самым посланцам четко давалось понять, что какая-либо помощь будет оказана только после того, как польско-литовская сторона выполнит обязательства, взятые на себя по Виленскому договору: будет созван сейм и на нем принято решение об избрании царя преемником Яна Казимира. Бояре разъяснили посланцам: если бы в Москву хотя бы привезли торжественное обязательство за подписями короля и сенаторов, «что добро начатое дело о обранье… в совершенье приведено будет на нынешнем пришлом сейме безо всякие проволоки», то можно было бы и оказать помощь — послать войска, «а то ныне верить стало нечему»[877].

Одновременно русская сторона четко дала понять, как она представляет себе характер будущего сейма. На встрече 20 марта посланцам было разъяснено, что сейм должен собраться для решения только одного вопроса — о «обиранье царя на польский трон». Только для решения этого вопроса и приедут на сейм «великие» послы Алексея Михайловича. А если на сейме будут обсуждать вопрос «о границах и иных каких делех, которые были на съезде, и будет только те дела на сейме будут, и царского величества великим и полномочным послом и ехать будет не для чего»[878]. По-видимому, предполагалось, что все эти вопросы должны решаться в соответствии с условиями, выставленными русской стороной на переговорах под Вильно. В пользу такого понимания позиции русской стороны говорит одна важная деталь переговоров. В «пунктах», переданных русской стороне посланцем Яна Казимира, король настаивал на том, чтобы за ним был признан титул «великого князя литовского». Это предложение аргументировалось тем, что царя для того и выбирают на польский трон, чтобы Польша могла бы, как и ранее, соединиться с Литвой[879]. Когда в соответствии с инструкцией посланец поднял этот вопрос, его предложение было отклонено в крайне резкой форме — «чтоб он о том больши того и не говорил»[880].

В «инструкции» Ян Казимир возражал против созыва на территории Великого княжества Литовского, занятой русскими войсками, сеймиков, которые должны были выбрать послов на сейм. Король доказывал, что сеймики должны быть созваны по его «универсалам»[881]. Излагая эти предложения, посланец Яна Казимира добавил: «А толко б, де, та присяжная шляхта были на сойме, и их бы корунная шляхта и в совет не приняли»[882]. Это предложение было также отклонено. Бояре расценили его как сделанное для «проволоки» — задержки созыва сейма[883].

Очевидно, желая добиться смягчения позиции русской стороны, посланец Яна Казимира подробно говорил о предложениях французского и голландского послов, чтобы Ян Казимир, заключил мир со шведами, «и случась с татары и казаки», пошел походом на Россию. От имени своих государств послы обещали королю поддержку, а голландские послы заверили, что в этом случае «ис своих земель мушкетов и пушек и никакова воинского запасу в Российское государство отпускать не учнут»[884]. Однако на русских представителей эти сообщения сильного влияния не оказали. Ход событий ясно показывал, что в ближайшее время никакого соглашения между Речью Посполитой и Швецией не предвидится, а другие высказывания посланца ясно показывали, что Речь Посполитая находится в тяжелом положении и крайне нуждается в помощи. Когда во время переговоров был поднят вопрос о помощи и о гарантиях выполнения Речью Посполитой своих обязательств, посланец заявил: пусть царь вышлет войска на границу, и если в течение 6 недель не придет сообщение о созыве сейма, то «вольно его царскому величеству в то время войска свои обратить на Коруну Польскую»[885]. Стоит отметить в этой связи и просьбу посланца (повторенную во время переговоров дважды), чтобы царь прислал «ратных людей» для охраны участников сейма[886]. Все это давало основание для того, чтобы диктовать польско-литовской стороне свои весьма жесткие условия.

Посланцы еще не успели вернуться с полученным ответом, как в Россию была отправлена еще одна дипломатическая миссия. Решение об этом было принято на съезде сенаторов, который Ян Казимир, сумевший в феврале с помощью С. Чарнецкого выбраться из блокированного Гданьска, созвал в Ченстохове у границы с Силезией. Положение оставалось крайне неблагоприятным. Сохранялось и сознание того, что вмешательство России может привести к катастрофе, и потребность в русской военной и дипломатической поддержке. По-видимому, и король, и сенаторы пришли к заключению, что одних разъяснений того, почему оказалось невозможно созвать сейм зимой 1656/57 г., недостаточно для того, чтобы предотвратить вмешательство России и, напротив, обеспечить себе ее поддержку. Выполнение миссии, которая должна была добиться достижения этих целей, была возложена на известного дипломата Яна Шумовского.

Во врученной ему королевской грамоте[887] содержалось обещание созвать сейм 28 мая 1657 г. Одновременно король снова просил, чтобы царь против Карла Густава и его союзников «людми и с нарядом пристойную прислал помочь». Как представляется, участники съезда в Ченстохове понимали, что в сложившейся ситуации сейм созвать не удастся. Не случайно в грамоте не указывалось, в каком месте будет созван сейм, здесь лишь содержалось беспрецедентное заявление, что сейм будет созван там, «где на то время особою своею нашего королевского величества пребывать будем». Такое обещание, вероятно, по мысли собравшихся в Ченстохове политиков должно было лишить русскую сторону законного основания для вмешательства, успокоить царя и его советников и склонить их к сотрудничеству в Речью Посполитой.

Планы такого сотрудничества, лишь намеченные в королевской грамоте, были подробно изложены приехавшим в Москву посланцем. Как и раньше, речь шла о том, чтобы Речи Посполитой была оказана военная помощь против шведов и чтобы царь заставил казаков разорвать союз с Ракоци[888]. Посланник должен был передать дьякам Посольского приказа перехваченное письмо шведского резидента в Чигирине Г. Велинга от 28 января 1657 г., в котором говорилось, что гетман верен своим обязательствам по отношению к шведам и Ракоци[889].

Этим теперь, однако, дело не ограничивалось. Ян Шумовский должен был просить, чтобы царь отправил послов к султану, которые добились бы, чтобы султан «Ракоце велел ис Польской земли выступить». Он должен был также предложить, чтобы царь вступил в союз с датским королем против Карла Густава[890].

Ян Шумовский въехал в Москву 20 апреля[891], 6 мая был принят царем и вручил ему королевскую грамоту[892], но лишь 1 июня его пригласили, чтобы выслушать предложения Яна Казимира[893]. Русское правительство явно уклонялось от продолжения переговоров с польским королем, очевидно, выжидая, к чему приведет война с Карлом Густавом и его союзниками. Это, однако, вовсе не было признаком пассивности. Наоборот, если в феврале-марте в Москве только наблюдали за развитием событий, то в апреле — начале мая здесь был предпринят ряд шагов, чтобы повлиять на их ход. Толчком к этому стала информация о положении в Речи Посполитой, которая из разных источников стала поступать в Москву в апреле 1657 г. Среди этой информации был ряд важных сообщений о планах и действиях Богдана Хмельницкого.

Так, 24 марта в Посольский приказ поступили от А.Л. Ордина-Нащокина и были там переведены тексты писем Богдана Хмельницкого к И. Радзейовскому и Богдана Хмельницкого и писаря И. Выговского к Карлу Густаву от января 1656 г. — еще одно свидетельство самостоятельности политики гетмана, проводившейся им в нарушение взятых им обязательств[894]. Впрочем, эти факты относились к прошлому, для царя и его советников гораздо больший интерес представляли сообщения о действиях гетмана в настоящем. Так, в тот же день 24 марта в Посольский приказ поступила и отписка А.Л. Ордина-Нащокина, в которой говорилось, что Хмельницкий послал на «помощь» Ракоци «на поляков полковника Онтона с черкасы»[895].

Особый интерес для русского правительства представляли сведения о планах союзников, связанных с Хмельницким. Сообщения о них, правда, существенно расходились между собой. О разделе Речи Посполитой между союзниками с тем, чтобы к Хмельницкому отошли Волынь и Подолия, сообщал А.С. Матвееву староста ошмянский А. Сакович. По его словам, разделив Речь Посполитую, союзники намеревались «наступить на царя московского, чтоб у него то выдрать и до Инфлянт королю свейскому прилучить», что войска царя заняли во время войны 1654–1655 гг.[896]. На встрече 19 марта о таких планах союзников говорил А.С. Матвееву и гетман В. Госевский[897]. Наиболее подробно о планах союзников рассказал А.И. Нестерову гетман Павел Сапега на встрече 18 февраля. Его сообщения должны были представлять для русского правительства особый интеpec, так как за день до этого был задержан шведский резидент при Хмельницком Г. Велинг, который ехал к Карду Густаву в Пруссию[898]. Поэтому можно было предполагать, что свои сведения П. Сапега почерпнул из весьма компетентного источника. В отличие от Госевского, он говорил, что союзники не стремятся к войне с Россией и готовы оставить под властью царя «Белую Русь». Великое княжество и Корона Польская должны отойти под власть Ракоци, Бранденбург и Курляндия должны находиться под верховной властью шведского короля, а к Хмельницкому, как указывалось и в других сообщениях, должны были отойти Волынь и Подолия. Вместе с тем Сапега указывал, что Хмельницкий будет признавать своим сюзереном царя, но характер их отношений должен измениться: гетман должен пребывать под властью царя «особно, не подданным, так же, как был у польского короля курфюрст бранденбургский»[899]. П. Сапега сообщил также (об этом, очевидно, он тоже узнал от Г. Велинга), что еще в ноябре 1656 г. к Хмельницкому отправлены шведские «великие» послы для заключения договора о союзе, «а велено, де, им идти из Прус» через земли Империи в Молдавию[900]. Ряд более конкретных сообщений говорил о проблемах, возникших в связи с заключением Хмельницким союзов со Швецией и Трансильванией.

25 февраля 1657 г. шляхтич Ошмянского повета Андрей Юшкевич информировал Виленского воеводу М. Шаховского о положении, сложившемся в Полесье со вступлением туда войск Хмельницкого. Собравшаяся на сеймик шляхта Пинского повета не могла решить, кому она должна присягать: царю или Ракоци[901].

Еще более сложная ситуация стала складываться в Белоруссии. Здесь на территории, занятой русскими войсками, находилась не подчинявшаяся русской власти сильная крепость в Слуцке — владение Богуслава Радзивилла, главного сторонника шведов в Великом княжестве Литовском. Во время разговора с А.И. Нестеровым П. Сапега сообщил ему, что, как писали Хмельницкий и Выговский Богуславу Радзивиллу, Войско Запорожское берет Слуцк под свою защиту[902] — при сложившемся к зиме 1656/57 г. положении это означало защиту Слуцка от русских войск. Но этим дело не ограничилось. 20 февраля в Вильно к воеводе М. Шаховскому «конный шляхтич» доставил письмо новогрудского воеводы П. Вяжевича о том, что «с Чигирина» движутся к Слуцку казацкие отряды, которые, взяв из Слуцка пушки, хотят напасть на Ляховичи — крепость, принадлежавшую П. Сапеге, а полковник Хмельницкого И. Нечай из Бобруйска намеревается ударить на Вильно и Минск[903].

3 марта 1657 г. А.И. Нестеров получил сообщение, что созванное П. Вяжевичем дворянское ополчение Новогрудского воеводства вступило в войну с «черкасами» и побила их «с пятьсот человек»[904]. Сообщения Вяжевича подкреплялись информацией из других источников. Так, захваченный в начале марта гонец из Слуцка сообщил на пытке, что собравшиеся в Пинске казацкие полки должны идти к Бресту против Павла Сапеги, а затем «под Ковну и под Гродно, и под Вильню». Предполагалось, что «черкасы будут под Вильна после Велика дня» (т. е. после Пасхи. — Б.Ф.). Такие сообщения не могли не вызвать беспокойства московских правящих кругов. Их внимание должно было привлечь и сообщение гонца, что к Павлу Сапеге приходил посол Хмельницкого в сопровождении большого отряда, «чтоб он, Павел Сапега, поддался Хмельницкому добровольно»[905].

К апрелю в Москве уже располагали ответом гетмана на грамоту, посланную к нему с В.П. Кикиным[906]. Гетман снова убеждал царя, что не следует полагаться на поляков, которые не станут выполнять условий Виленского договора. Он ссылался при этом на высказывания польского посла Станислава Беневского, который добивался возвращения Войска Запорожского под королевскую власть. По его словам, соглашение под Вильно было заключено по необходимости и не будет выполнено, поляки и не думают избирать царя на польский трон. Тем самым гетман снова пытался повернуть русское правительство к политике, направленной против Речи Посполитой.

Вместе с тем гетман писал, что выслал против Речи Посполитой войско лишь после того, как земли Запорожского Войска подверглись нападениям со стороны поляков и стало известно, что польские дипломаты побуждают к нападению на них крымского хана. Одновременно гетман утверждал, что принял решение о войне, не имея никаких соглашений с Ракоци, лишь случайно выступления казацких войск и Ракоци совпали по времени и гетман не намерен поддерживать его притязания на польский трон[907].

В Москве, конечно, не были столь наивны, чтобы принять заявления и декларации со стороны Речи Посполитой за чистую монету. Здесь, однако, полагали (на это указывает поведение русских представителей на переговорах с прибывшими в Москву польско-литовскими дипломатами), что в том критическом положении, в котором оказалось Польско-Литовское государство в первые месяцы 1657 г., оно будет вынуждено выполнять условия заключенного под Вильно соглашения. Правда, как увидим далее, есть основания полагать, что сведения, полученные от Хмельницкого, содействовали определенным переменам в русской внешней политике, но не в том направлении, как хотел Хмельницкий, — Россия не присоединилась к антипольской коалиции. Заверения гетмана, что выступление его войск никак не связано с выступлением Ракоци, как показал уже М.С. Грушевский[908], никак не могли быть убедительными для русского правительства, располагавшего целым рядом серьезных свидетельств о связях Хмельницкого не только с Ракоци, но и с Карлом Густавом. Поступавшие сообщения также достаточно определенно говорили о том, что казацкое войско соединилось с армией Ракоци и не предпринимает никаких мер для того, чтобы привести население занятых ею территорий к присяге на имя царя. Никаких обещаний на этот счет не содержала и грамота гетмана. Было очевидно, что гетман вопреки обязательствам, взятым на себя по Переяславским соглашениям, проводит самостоятельную политику, находящуюся в прямом противоречии с русским внешнеполитическим курсом. Вместе с тем стремление гетмана  скрыть нежелательные факты от Москвы, представить свою политику в приемлемом для русского правительства свете говорило о том, что он не стремится к разрыву с Россией, не хочет порывать с отношениями, установившимися после Переяславской рады. Тем самым у русской стороны сохранялась возможность добиться от гетмана отказа от его внешнеполитических планов.

19 апреля 1657 г. из Москву на Украину было отправлено посольство во главе с окольничим Ф.В. Бутурлиным. Высокий ранг посла говорит о важности, которую придавали в Москве его миссии. Грамота, направленная царем гетману, не сохранилась, не сохранился и посольский наказ, но о его содержании позволяют достаточно точно судить обращенные к гетману посольские «речи», которые читаются в статейном списке посольства. Уже на беседе с писарем И. Выговским посол заявил, что царь крайне удивлен, что гетман и Войско Запорожское ведут переговоры и заключили союз с врагом царя — шведским королем Карлом Густавом, Войско Запорожское без царской воли и повеления оказывает помощь врагам царя, нарушая свою присягу. От имени царя посол выражал возмущение тем, что казацкое войско разоряет «Коруну Польскую», когда на польский трон выбран царь, и грабит живущее здесь православное население, помогая еретикам — кальвинистам[909]. Эти же высказывания послы повторили и на встрече с самим гетманом[910]. Во время переговоров послы выдвинули и обвинения по адресу казаков Нечая, которые разоряют имения принесшей присягу царю шляхты и выгоняют из них владельцев, из-за чего шляхтичи боятся присягать царю[911].

Как отметил уже М.С. Грушевский, анализируя запись переговоров, уличая казацких политиков в сношениях с Карлом Густавом, русские послы ссылались на сообщения А.И. Нестерова о его беседах с П. Сапегой[912]. Отписка А.И. Нестерова с этими сообщениями поступила в Москву 5 апреля[913]. Эти сведения, очевидно, и послужили толчком к принятию решения оказать давление на Хмельницкого и заставить его подчиниться русскому внешнеполитическому курсу. Обеспокоено было русское правительство и тем, что происходит в Белоруссии, — не случайно, вернувшись в ходе переговоров к вопросу о действиях казаков Нечая, послы выражали беспокойство тем, что эти казаки говорят «смутные речи», будто они избрали польским королем Ракоци[914].

Принятое решение было первым шагом русского правительства, отражавшим его стремление оказать влияние на ход событий. Тем самым приобретала четкие формы его линия поведения по отношению к Войску Запорожскому, но необходимо было определить и линию поведения по отношению к быстро нараставшим переменам в жизни Речи Посполитой. А события развивались быстро. 24 марта в Посольский приказ от А.Л. Ордина-Нащокина поступили «немецкие печатные тетради» с сообщениями о событиях, происходивших в Речи Посполитой в первые месяцы 1657 г. Запись о появлении войск Ракоци в районе Львова сопровождалась сообщением: «бискуп львовскии тако ж иные начальные люди все поутекали… и шляхта все животы свои к нам везут»[915]. В другом сообщении, где упоминалось о подходе войск Ракоци к Замостью, также читалось: «А от того вся земля в великом страхованье, и не ведают куде утекать и что делать»[916]. Чтение таких сообщений не могло не создать впечатления, что повторяется время шведского «Потопа», когда деморализованное общество готово капитулировать перед вторгшимся противником. В том же сообщении указывалось, что Куявы и Добжинская земля обратились к шведам, «чтоб они перемирье зделали и подати им обещали»[917].

В тот же день 24 марта был сделан перевод присланного А.Л. Ординым-Нащокиным польского «листа», написанного одним из слуг Богуслава Радзивилла. В нем говорилось о том, что войска Ракоци заняли Краков. Надежду на сохранение своих владений автор письма связывал с тем, чтобы его господин «к милости государеве мог быть припущен»[918]. Так же, по-видимому, рассуждал и его патрон. При встрече А.С. Матвеева в Бовске с канцлером курляндского герцога Мельхиором Фелькерзамом 19 марта канцлер сообщил ему, что Богуслав Радзивилл хочет «быть под твоею, великого государя, высокою рукою»[919].

На состоявшейся в тот же день встрече А.С. Матвеева гетманом В. Госевским гетман, ранее избегавший говорить с русским посланцем о событиях, связанных с вторжением Ракоци, признал серьезность положения. С приходом войск Ракоци ко Львову «многая шляхта, которая живут близу Львове, Ракоцему присягали, и от того, де, у них в войске великое заметание»[920]. Сообщение А.С. Матвеева об этом было получено в Москве 9 апреля[921].

Наиболее важные для русского правительства сведения содержались в отписке А.И. Нестерова, где описывались события, происходившие в одном из главных центров политической активности магнатов и шляхты Великого княжества — в Бресте Литовском. Приехавший в Брест русский посланник стал очевидцем и участником происходивших там важных событий. После того, как на съезде сенаторов в Ченстохове было принято решение о созыве сейма 18 (28) мая 1657 г. в Бресте, стали собираться сеймики сенаторов и шляхты Великого княжества Литовского. 6–7 марта ст. ст. такой сеймик собрался в Бресте. Как сообщал в Москву А.И. Нестеров, на сеймике «приговорили и обрали» Алексея Михайловича королем польским и великим князем литовским «по отшествии Яна Казимера короля». Сеймик направил к королю послов Яна Кароля Коптя и Петра Галинского, которые должны были просить короля и сенаторов, чтобы «сейм учинить вскоре для окончания того доброго дела»[922]. Полученные от А.И. Нестерова сведения в Москве могли сравнить с текстом решений сеймика в Бресте, который привез в Москву гонец Иван Михайлов, ездивший к новогрудскому воеводе П. Вяжевичу[923].

В своих решениях участники съезда называли его «конвокацией» сенаторов и шляхты Великого княжества Литовского потому, что в его работе участвовали жители Великого княжества, нашедшие приют на Подляшье. В работе «конвокации» участвовали как ее начальник — маршалок Великого княжества К. Завита, великий гетман П. Сапега, генеральный староста жмудский Е. Глебович, воевода брестский М. Бжозовский, воевода витебский В. Волович, воевода Мстиславский Е. Друцкий-Горский и ряд других сенаторов.

В 9 статье принятых решений действительно говорилось о том, что ее участники добиваются скорого созыва сейма, чтобы заключенные под Вильно соглашения «к счастливо приведены были совершенью», но большая часть принятых решений говорила о тяжелом положении Великого княжества и содержала отчаянные просьбы о помощи.

О себе участники «конвокации» писали: «пришли есмя до последнего разорения, волочася, яко бедные выгнанные, по чужим углам»» (ст. 1.). Участники «конвокации» обращали внимание на плачевное состояние войска, которое давно не получает жалованья и после 9 мая готово бросить службу, «а коней и наряду у них не стало» (ст. 3–4). Говорилось в принятых решениях и о необходимости принять меры для завершения строительства крепости в Бресте (ст. 15–16). Сенаторы и шляхта требовали, чтобы им предоставили «на время где ни буди место на прожиток», в противном случае, — говорилось в решениях, — они будут вынуждены «повращатца к разоренным маетностям своим» (ст. 8). Так как «маетности», хотя и разоренные, находились на территории, занятой русскими войсками, то это означало, что сенаторы и шляхта, если не получат материальной и военной помощи со стороны Короны, будут вынуждены подчиниться власти царя. Очевидно вместе с тем, что на такую поддержку трудно было рассчитывать, когда по землям Польского королевства передвигались войска Ракоци, Хмельницкого и Карла Густава[924].

Важным дополнением к этим сведениям служило сообщение А.И. Нестерова состоявшейся у него 11 марта, т. е. через несколько дней после созыва сеймика, встрече с главными участниками съезда П. Сапегой, Е. Глебовичем и К. Завишей. Они просили прислать в Брест «пехоты салдацкого строю» для защиты участников сейма от войск Карла Густава и Ракоци. «А… бес пехоты в Бресте никак не мочно» находиться, — подчеркивали участники встречи. Они хотели бы кроме того, чтобы русский гарнизон разместился в только что отобранном у шведов Тикоцине[925]. Сам А.И. Нестеров также сообщал царю, что П. Сапега боится прихода вражеских войск к Бресту, где «городовые крепости нет и ратных людей пехоты только с пятьсот человек, и пороху мушкетново и пушечново и свинцу мало»[926].

Все эти сведения рисовали яркую картину тяжелого положения «остатков» Великого княжества, растерянности правящей элиты, ее сознания неспособности отразить противника своими силами, ее надежды на выход из тяжелой ситуации с помощью царя. Для отношений, складывавшихся к этому времени между представителями политической элиты Великого княжества и русским монархом, показательным можно считать эпизод, когда в Брест пришли сведения о смерти литовского канцлера А. Радзивилла. Встретившись с А.И. Нестеровым, Е. Глебович просил, чтобы царь добился предоставления ему должности литовского канцлера, а получив ее, литовский магнат будет «служить» царю и «ведоме о всем» к нему писать[927].

Важные сведения о событиях, одновременно происходивших в Жемайтии, А.Л. Ордин-Нащокин получил от курляндского герцога. Сеймик жемайтской шляхты В. Госевский созвал в Упитском повете. Судя по тому, что было известно герцогу, выбранные послы на сейме в Бресте должны были добиваться выполнения Виленского договора и в случае отказа «король бы и Речь Посполитая им, поветам княжства Литовского, волю учинили, где их маетности, там в подданстве и самим быть»[928]. Отписка А.Л. Ордина-Нащокина с рассказом о решениях съезда поступила в Посольский приказ 29 апреля[929]. Судя по этим сообщениям, позиция обоих литовских съездов была идентичной — в решениях обоих достаточно определенно звучало утверждение, что если Корона не поможет Литве в ее тяжелой ситуации, то ей ничего другого не остается, как подчиниться власти царя. Немедленной реакции на эти сообщения не последовало, но развитие событий в Речи Посполитой все более принимало такой оборот, что русское правительство оказывалось перед необходимостью срочного принятия важных политических решений.

Если в конце марта на горизонте лишь зарисовывалась угроза соединения войск союзников, то к середине апреля эта угроза стала реальностью: трансильванско-казацкая и шведская армии соединились в районе Сандомира. На военном совете было принято решение перейти Вислу и идти походом к Люблину, куда отступила коронная армия во главе с С. Потоцким. Разбив это войско и заняв Люблин, союзники должны были идти к Бресту Литовскому, разбить литовское войско и овладеть этим городом. По планам Карла Густава город Брест должен был стать базой для новых военных операций, куда должны были прийти войска с Украины, продовольствие из Литвы и Мазовии, артиллерия из Пруссии.

Задуманный план начал затем осуществляться. Карл Густав накануне перехода войска через Вислу направил к Хмельницкому посольство, целью которого было добиться посылки к Бресту новых казацких войск для усиления корпуса А. Ждановича. В конце апреля — начале мая, перейдя Вислу, войска союзников заняли Люблин. Армия Потоцкого, не приняв боя, отступила. Во время отступления войско разделилось, часть его двинулась на силезскую границу к Яну Казимиру, часть во главе с Потоцким отошла на восток, чтобы соединиться с литовским войском П. Сапеги. Вслед за ним двинулось на восток войско союзников. Карл Густав снова рассчитывал в сражении разбить соединенное войско противников, но гетманы отступили. Войско С. Потоцкого двинулось к Кобрыню, а оттуда пошло на юг, а войско П. Сапеги отошло к Каменцу Литовскому. Войска союзников двинулись к Бресту[930].

Первые известия о происшедших переменах привез в Москву принятый царем 18 мая в селе Покровском королевский посланник Казимир Монтримович[931]. Посланец был отправлен 6 мая н. ст. из Данкова близ силезской границы, где находился в то время Ян Казимир. Извещая царя, что из Австрии «войска нам немалые на помочь идут», король просил выслать русские войска против курфюрста — Союзника шведов[932]. Во время предшествующих приему «разговоров» посланец сообщил, что коронные гетманы отошли к южной границе, чтобы «сходитца с ханом крымским», что войска Ракоци и шведов заняли Самбор, Люблин, Лович. Эти войска находятся в 6 милях от Бреста, под стенами которого уже появляются их «подъезды». Если эти войска подойдут к Бресту, то, по мнению посланника, «Брест от свейского и от Ракоцы не отсидитца»[933]. На встрече 20 мая с Н.И. Одоевским посланник, ехавший через земли Великого княжества и встречавшийся с Павлом Сапегой, передал его просьбу о срочной помощи. Он рассчитывал на поддержку С. Чарнецкого, но «меж их учинилась брань» и Чарнецкий увел свое войско[934].

Достоверность этих сообщений подтверждала отписка А.И. Нестерова, поступившая в Посольский приказ 20 мая[935]. В ней сообщалось о соединении сил союзников, занятии их войсками Люблина и о том, что коронные гетманы, «не бився с Ракоцею, побежали», а войска союзников идут к Бресту. Нестерову великий гетман сказал, что он не в состоянии продолжать войну.

Ход событий показывал бессилие Речи Посполитой в борьбе с врагом и отчаянное положение, в котором оказались «остатки» Великого княжества Литовского. Вместе с тем в Москве не могли не быть обеспокоены вторжением войск союзников на территории, которые здесь относили к зоне своего влияния.

К каким решениям склонились в Москве под впечатлением полученных сообщений, показывает запись высказываний Н.И. Одоевского при его встрече с К. Монтримовичем 20 мая. В «разговорах» Монтримович сообщал и благоприятные для Речи Посполитой сведения. Так, он говорил, что к коронным гетманам на юге присоединится хан с 100-тысячным войском, а от императора уже прислан на помощь отряд рейтар и ждут новых подкреплений[936]. В ответ Н.И. Одоевский сказал, что помощи Речь Посполитая не получит, «надеятца на цесарское войско нечево», т. к. в Вене заняты выбором нового императора после смерти Фердинанда III, а татары остаются в Крыму, «и та их надежда ни во что». Корона Польская уже разорена войсками шведов и Ракоци. Если Великое княжество Литовское хочет избежать такой участи, следует «бить челом великому государю его царскому величеству под его высокую руку» и тогда царь станет его «от неприятеля боронить». Разговор закончился настоятельным предложением передать его слова гетману Павлу Сапеге и виленскому епископу[937]. Во всем этом разговоре с королевским посланником о короле ничего не говорилось и никаких высказываний, адресованных королю, ближний боярин не сделал.

Под впечатлением полученных сообщений в Москве, очевидно, пришли к выводу, что Королевство Польское уже захвачено враждебной коалицией. В этих условиях добиваться исполнения условий Виленского договора не имело смысла, но можно было использовать сложившееся критическое положение для утверждения русской власти на тех землях Великого княжества Литовского, которые еще не вошли в состав Русского государства. Для осуществления этого решения в Москве приступили к подготовке ряда дипломатических миссий. Из сохранившейся записки Н.И. Одоевского видно, что одновременно подготавливались наказы «Авраму и Артемону, и Денису, и Желябужскому». Документы подготавливались в Покровском, где их обсуждал царь вместе с боярской думой[938]. 28 мая датированы и тексты грамот, и врученные посланцам наказы. Очевидно, к этому времени работа была закончена.

Особое значение придавалось двум миссиям, которые должны были направиться в Великое княжество Литовское. Авраам Лопухин должен был направиться в Жемайтию к гетману В. Госевскому, Денис Остафьев — к Павлу Сапеге. Им в качестве помощников — экспертов были приданы местные уроженцы: Лопухину — Миколай Тихановецкий, с которым консультировались при составлении наказов[939], а Остафьеву — Юрий Ермолич, который сообщил, что хорошо знает одного из главных офицеров войска Сапеги — X. Полубенского[940].

О характере поручений, которые они должны были выполнить, ясно говорит такой документ, как грамота царя Алексея Михайловича, адресованная «Войска Жемоицкого полковникам и ротмистром и всяким начальным людем и всему войску жемоицкому и всем обывателем княжства Жемоицкого». Грамота начиналась с констатации, что царю «поручил Бог» Великое княжество Литовское, «а княжство Жмутцкое издавна присовокуплено» к этому государству. Теперь «неприятели» пришли под Брест, король и гетманы «от них убегают», П. Сапега от города отступил к Пружанам, «а войска при нем только с три тысячи да и те за незаплатною хотят идти в рознь». Войско во главе с В. Госевским тоже не в состоянии дать отпор противнику. Поэтому жителям Жемайтии следовало бы, «не допускаючи маетностям своим конечного разоренья, от Великого княжества Литовского не отлучатися» и принести присягу царю. Царь защитит их от неприятеля, а за ними сохранятся все «вольности», владения и должности «по королевским привилеям»[941].

Хотя грамота адресовалась всем жителям, речь шла, как видно из содержания наказов, врученных посланцам, прежде всего о присяге царю гетманов и войска. Предполагалось, что присяга может быть принесена перед воеводой В.Б. Шереметевым в Борисове[942], но в этом вопросе можно было пойти на уступки и договориться о другом месте присяги (например, в Вильно). При этом русская сторона принимала на себя обязательство выплачивать жалованье войску. Особой жалованной грамотой было обещано гарантировать шляхетские вольности, сохранение владений и «урядов»[943]. Следовало также обещать, что сразу после принесения присяги войску будет оказана военная помощь[944].

Посланцам были даны полномочия и для переговоров с войском, если его глава — гетман откажется присягать. В этом случае следовало письменно обещать, что войску сразу же после принесения присяги будет выплачено жалованье за четверть года[945]. В Москве хорошо знали, что войску постоянно не выплачивают жалованье, и рассчитывали это использовать.

Были подготовлены образцы присяги «в вечное подданство», чтобы «в счастливых и несчастливых временах в подданстве веру додержать истинную безо всякие измены», и речи архиерея (полоцкого епископа), который будет приводить к присяге «греческие веры людей»[946]. Одновременно предпринимались меры для реального обеспечения обещаний. 5 июня царь распорядился отправить к В.Б. Шереметеву 110.000 «любских ефимков» для выплаты жалованья литовскому войску[947]. Еще раньше, 30 мая, Виленскому воеводе М. Шаховскому был послан приказ послать на помощь гетманам войска сразу после принесения присяги[948].

Это означало, что русское правительство было готово вступить в войну с союзниками из-за территорий, входивших в состав Великого княжества Литовского. В этих условиях актуальной задачей становилось возможно более ослабить вражескую коалицию. Решению этой задачи должны были способствовать две другие дипломатические миссии. Важная миссия была поручена И.А. Желябужскому, отправившемуся в путь 9 июня. Он должен быть направиться прямо в лагерь союзников и сообщить Антону Ждановичу, командующему казацким войском, что гетман Павел Сапега «бьет челом, что ему быть под… высокою рукою» царя «и с достальными городами Великого княжества Литовского». Одновременно от имени царя он должен был передать Ждановичу приказ «идти бы назад к гетману к Богдану Хмельницкому со всем войском»[949]. Он должен был передать и грамоту царя Дьердю Ракоци. В ней указывалось, что князь обязался не заключать соглашений с врагами царя, а теперь он эти обязательства нарушил. Он вступил в союз с врагом царя — Карлом Густавом, а теперь напал «на Великое княжество Литовское, на те места, которые уже нам, великому государю, бьют челом в подданство». Трансильванскому князю, — указывалось далее, — следует «от шведского короля отстать и на гетмана Павла Сапегу и под иные городы и места Великого княжества Литовского войной не ходить и ничем их не разорять»[950].

Одновременно с И.А. Желябужским А.С. Матвеев должен был направиться к Богдану Хмельницкому[951]. Обращает на себя внимание, что миссия была поручена одному из наиболее доверенных слуг царя, выполнявших наиболее ответственные поручения. Стоит отметить также, что решение было принято, когда в Москве еще не имели сведений о результатах переговоров, которые должно было вести в Чигирине посольство во главе с Ф.В. Бутурлиным. Материалы Посольского приказа, связанные с поездкой А.С. Матвеева, по-видимому, утрачены[952], но все же можно высказать некоторые соображения о причинах такого решения и о характере данного посланцу поручения.

Во второй половине мая в руках русских властей оказались новые свидетельства того, что Хмельницкий ведет политику, находящуюся в резком противоречии с русским внешнеполитическим курсом. К. Монтримович передал в Посольский приказ текст соглашения о союзе между Хмельницким и Ракоци[953], а вернувшийся в конце мая К. Иевлев привез полученные в королевской резиденции перехваченные шведские проекты соглашения о союзе с Хмельницким[954]. Для царя и его советников было весьма существенно, что в этих проектах шла речь не только о заключении военно-политического союза, но и об установлении шведского протектората над Войском Запорожским. Условия предусматривали участие Войска Запорожского в «зацепной» — наступательной войне на стороне Карла Густава, сбор на его территории торговых пошлин в пользу шведского короля, передачу ему территорий «над Днепром, где его королевскому величеству крепости и города строить»[955]. В одном из проектов особо и специально говорилось, что Хмельницкий должен добиться такого соглашения с Россией, чтобы ее западная граница проходила по Березине «и чтоб вся Литва королевскому величеству и государству свейскому досталась». «Тако же, — говорилось далее, — все, что на той стороне Березы есть, в Украине и на Волыни, чтоб Москва отнюдь к тому дела не имела»[956]. В Москве и ранее остро реагировали на переговоры Хмельницкого с Карлом Густавом. В ситуации, когда явно назревал конфликт с Карлом Густавом и его союзниками из-за «Литвы», соглашения и какие-либо совместные действия шведского короля и его союзников и украинского гетмана становились для царя и его советников крайне нежелательными. Представляется поэтому весьма вероятным предположение М.С. Грушевского, что А.С. Матвеев поехал в Чигирин с категорическим требованием разорвать все связи с Карлом Густавом и его союзниками.

После подготовки к отправлению этих посольств, которая завершилась в начале июня, в Москве был предпринят еще один шаг. 9 июня состоялся «отпуск» задержанного в Москве гонца курфюрста Фридриха Вильгельма[957]. После заключения Виленского договора курфюрст оказался в сложном положении. Русско-польское сближение означало возможную перспективу войны, не только с Речью Посполитой, но и с Русским государством. Такой войны Фридрих Вильгельм старался избежать, стойко сопротивляясь попыткам шведских политиков добиться его вступления в такую войну. В сентябре 1656 г. шведский посол Шлиппенбах сообщал Карлу Густаву, что курфюрст решительно не желает разорения своей страны в войне с державой, владения которой расположены совсем недалеко от прусских границ[958]. Такие доводы не находили понимания у Карла Густава, который полагал, что курфюрст укрепил бы безопасность своего государства, послав все свои войска в Литву и Жемайтию и разорив земли, лежащие между Пруссией и русскими владениями[959]. Курфюрст отдавал себе отчет в реальном приближении угрозы войны после заключения Виленского договора, тем более что с польской стороны постоянно поступали слухи, что царь направляет крупные силы на помощь литовской армии[960]. Фридрих Вильгельм не хотел войны, но и порывать с Карлом Густавом, которому удалось к концу 1656 г. сформировать антипольскую коалицию, он также не собирался. Выходом из положения представлялось выступить с предложением посредничества между Россией и Швецией.

После того как И. Эйленбург принял участие в русских переговорах с Магнусом Делагарди под стенами Риги, он был убежден, что бранденбургское предложение о посредничестве будет принято, и полагал, что уже русские представители, которые прибудут к курфюрсту для ратификации Рижского договора, привезут русские предложения о времени и месте мирных переговоров[961]. Эти надежды, однако, не оправдались[962]. Курфюрсту не оставалось ничего другого, как самому выступить с такой инициативой. В грамоте, которую 20 ноября 1656 г. повез в Москву его гонец Иоганн Гутцлав, курфюрст предлагал свое посредничество на мирных переговорах между Россией и Швецией. Он сообщал, что король дал письменное согласие на проведение таких переговоров и со шведскими представителями в Кенигсберге достигнута договоренность о проведении таких переговоров на территории Прусского герцогства — в Клайпеде. Одновременно курфюрст просил, чтобы в соответствии с Рижским договором царь оказал ему помощь «людми и снарядом» против нападающих на Пруссию войск В. Госевского[963]. Курфюрст, таким образом, использовал самые разные возможности, чтобы найти выход из создавшегося положения.

Положение курфюрста стало особенно сложным, когда к нему прибыл с русскими требованиями Ф. Обернибесов[964]. Ко двору курфюрста поступали вызывавшие тревогу сообщения о планах нового похода царя на Ригу[965] и даже на Пруссию[966]. Курфюрст боялся войны, но он не хотел и порывать с Карлом Густавом, особенно теперь, когда союзники добились в Польше столь значительных успехов. Не зная, по-видимому, как выйти из положения, он задержал Ф. Обернибесова на несколько месяцев, не давая ответа на русские предложения[967]. Одно из объяснений задержки состояло в том, что Фридрих Вильгельм не может отпустить гонца, не получив ответа на свои предложения, посланные в Москву[968].

Гонец курфюрста, как и Ф. Обернибесов, добрался до Москвы в начале февраля[969]. Гонец был задержан в Москве на еще более долгий срок, чем Обернибесов в Пруссии. Документы дела о его приезде не содержат никаких объяснений о причинах его задержки. Можно лишь предположить, что в Москве, наблюдая за развитием событий, не могли решить, какова должна быть политика в отношении Бранденбурга. В начале июня это ожидание было прервано.

В грамоте, отправленной курфюрсту в ответ на его предложение о посредничестве, царь доводил до сведения будущего посредника, что Карл Густав «поступает к мирному постановленью неправдою и лестно». Царь дал согласие на мирные переговоры, наделив соответствующими полномочиями А.Л. Ордина-Нащокина, но переговоры были сорваны Магнусом Делагарди. Кроме того, шведские войска «пришли под Бресть и Бресть осадили, а гетман Павел Сапега наперед сего присылал и ныне бьет челом нам, великому государю, чтоб мы, великий государь, его пожаловали, приняли его под нашу царского величества высокую руку с достальными городами Великого княжества Литовского»[970]. Тем самым через одного из членов коалиции царь доводил до сведения Карла Густава и его союзников, что они вторглись в зону его влияния и он не намерен этого терпеть. Одновременно в другой грамоте, врученной гонцу, царь подчеркивал, что он соблюдает мирный договор, заключенный под Ригой, и ждет того же от курфюрста[971]. Тем самым указывалось, что курфюрст не должен присоединяться к Карлу Густаву и Ракоци в случае их конфликта с царем. Вместе с тем это не означало, что в Москве непременно стремились открыть новый театр военных действий. В заключение своей первой грамоты царь заявлял, что, если Карл Густав «похочет миру впрямь», пусть сообщит курфюрсту свои условия мирного соглашения[972].

Обращает на себя внимание выраженное в целом ряде документов в категорической форме утверждение, что гетман Павел Сапега с сенаторами и шляхтой «остатков» Великого княжества Литовского принес присягу царю, хотя в действительности подобное событие вовсе не имело места. Это утверждение отражало уверенность русских политиков, что в той безвыходной ситуации, в которой оказался гетман и другие жители Великого княжества, у них не остается другого выхода. В этом царя и его советников убеждали и сообщения К. Иевлева. Уже в апреле, когда Иевлев еще ехал к Яну Казимиру, сопровождавший его ротмистр сказал, оценивая силы противников: «войско ныне за гетманы малое, а с шведом с Ракоцею идет войско потяжное, и я чаю, что уступятъ прочь, бою не дадут»[973]. В справедливости этих слов Иевлев убедился на обратном пути. 9 мая в Тикоцине гонец, ехавший от П. Сапеги к королю, сообщил ему, что войска союзников идут к Бресту, а гетман отступил. «И чаю, — говорил он, — Брестъ нынешнего дни или завтра здастся, потому что людей в ней всего 500 человек пехоты и тем боронитца нечем»[974]. Сами официальные представители Речи Посполитой на переговорах с Иевлевым не скрывали, что нет возможности оказать сопротивление соединенной армии союзников: «ходят все громадою ни один без одного, а у нас посилки не великие»[975]. К. Иевлев привез с собой также документ — яркое свидетельство настроений среди литовской шляхты: Ян Тризна, староста волковыский, а с ним целая группа шляхтичей Волковыского повета просили у царя защиты от Карла Густава и Ракоци, войска которых, «перешед вдоль и поперег всее Полшу, уже Великое княжество Литовское воюют»[976].

На «распросе» в Вяземах 6 июня К. Иевлев сообщил последние известные ему новости. Брест сдался войскам союзников. П. Сапега с 6-тысячным войском отступил к Рожанам, но и туда пошли «загонные люди» из армии союзников «и села и деревни попалили и шляхту всю порубили»[977]. Царя и его советников особенно должно было обеспокоить сообщение К. Иевлева, что Карл Густав предложил, чтобы П. Сапега «поддался всеми своими людми Ракоце венгерскому»[978].

События развивались так, что необходимо было скорее вступить в контакты с П. Сапегой, не дожидаясь того, когда отправятся в путь Д. Остафьев и Ю. Ермолич. 7 июня была составлена отправленная на следующий день В.Б. Шереметеву грамота, в которой воеводе предписывалось отправить к Сапеге «от себя» одного из дворян, предложить ему покровительство царя и обещать военную помощь, как только он принесет присягу. Он должен был также уведомить гетмана, что с ним в Борисове находятся «ратные люди многие», что означало, что русская сторона вполне в состоянии защитить «остатки» Великого княжества Литовского от войск союзников. С соответствующей грамотой к П. Сапеге 21 июня был отправлен капитан Иван Коротнев[979].

По-видимому, тогда же были подготовлены инструкции В.Б. Шереметеву. Текст их не сохранился, но их содержание излагается в его отписках царю. Грамоты с изложением этих инструкций он получил 18, а затем 24 июня. Содержавшиеся в этих инструкциях указания касались того, как следует действовать после того, как гетманы и войско дадут согласие принести присягу. Гетманов и их войска В.Б. Шереметев должен был привести к присяге сам, а в «войско Жемоицкое» следовало послать «к вере приводить… дворянина доброво». Одновременно Шереметев должен был сообщить гетманам, что им возвращаются их владения, «и они б послали в свои маетности урядников своих». Гетманам следовало подать «реестры», по которым войску будет выплачено жалованье «гусаром пятьдесят рублев, а рейтаром по девяти рублев на четь года». Вопрос о выделении войску «старей» должен был решаться на месте.

Инструкции предусматривали, что гетманы запросят военной помощи. В этом случае Шереметеву предписывалось обратиться за указаниями к царю. Если бы такая просьба последовала от войска в Жемайтии, то следовало послать туда «полковника да с ним же полк солдат». Однако при этом следовало выяснить, можно ли будет «теми людми оборонятца от неприятеля». Если силы неприятеля окажутся значительными, то следует просить указаний у царя, а войск не посылать, «чтоб людей не потерять»[980].

Таким образом, в сложившемся положении русское правительство действовало осторожно. Как видно из инструкций В.Б. Шереметеву речь шла прежде всего о приеме на русскую территорию отступавших перед неприятелем литовских гетманов и их войск. Защищать Брест и прилегающие к нему земли от наступающих войск союзников царь и его советники явно не собирались. Сложившимся положением можно было воспользоваться, чтобы распространить русскую власть на Жемайтию, куда войска союзников пока не дошли. Но и от этого следовало отказаться, если бы такие действия были чреваты угрозой крупного вооруженного конфликта.

Однако и этот план, в котором, очевидно под впечатлением успехов союзников на территории Польши и Литвы, ставились цели гораздо более ограниченные, чем первоначально, не был реализован. События стали развиваться не в том направлении, как можно было судить по поступавшим в Москву известиям. Уже весной 1657 г. стали назревать перемены международной ситуации, неблагоприятные для союзников и выгодные для Речи Посполитой. Ряд сообщений о начале таких перемен привез из резиденции Яна Казимира Климент Иевлев. Так, Иевлев сообщил, что во время его пребывания в Данкове сюда прибыли послы от крымского хана, сообщившие, что он выступает на помощь королю со всем своим войском и что вместе с татарами в походе примет участие военный отряд силистрийского паши[981]. Крым не был заинтересован в дальнейшем ослаблении Речи Посполитой, что способствовало бы нежелательному усилению России и нарушению выгодного для ханства баланса сил в Восточной Европе. Османская империя не желала чрезмерного усиления своего вассала — трансильванского князя и поэтому охотно оказала поддержку своему другому вассалу — хану, готовому выступить против Ракоци.

Выступление трансильванского князя, обозначившаяся возможность его опасного усиления побудила к действиям Австрию, которая по иным причинам также не была заинтересована в превращении трансильванского князя в крупную политическую фигуру. Был не только заключен договор о союзе между Австрией и Речью Посполитой, но и на польскую территорию стали передвигаться, чтобы присоединиться к польской армии, австрийские войска. 25 апреля, как сообщал Иевлев, в Данков с визитом к Яну Казимиру прибыли командовавшие австрийскими войсками генералы[982]. На «распросе» 6 июня К. Иевлев сообщил еще одну важную новость: «А датцкой, де, король выступил против короля швецкого морем»[983].

Абсолютной новостью эти сообщения для царя и его советников не были. Так, о намерениях датского короля начать войну со шведами сообщал на встрече 1 июня Ян Шумовский[984]. Казимир Монтримович говорил уже о том, что «на Поморскую землю наступил датцкий король», о выступлении хана в поход, о приходе первых военных отрядов из Австрии, о том, что султан послал пашу Силистрии с войском в Трансильванию, предлагая местным сословиям, «чтоб они обрали иного»[985]. В Москве не могли игнорировать эти сообщения, тем более что они подтверждались той информацией, которую доставил Иевлев.

Некоторые соображения о том, как в Москве были восприняты эти сообщения, можно высказать, анализируя грамоту царя Яну Казимиру, которая была вручена Яну Шумовскому при его отпуске 9 июня[986]. В грамоте констатировалось, что в сложившемся положении Ян Казимир не может в соответствии с договоренностью созвать сейм и царю своих послов «за наступленьем неприятельским послати некуды». Поэтому королю следует, чтобы выполнить заключенные соглашения, прислать в Москву великих и полномочных послов, «дав им полную мочь» заключить договоры «о вечном мирном постановлении и о обраний».

Текст грамоты, как представляется, говорит о том, что в Москве пришли к выводу, что Ян Казимир все же останется на польском троне и с ним надо продолжать переговоры. Вместе с тем, чтобы удержать трон, ему предстояло вести долгую и тяжелую войну. Нуждаясь в этой войне в поддержке России, Ян Казимир и поддерживающие его магнаты и шляхта будут вынуждены принять русские условия. На это указывает сама предложенная русской стороной процедура переговоров. В Москве ожидали долгой и тяжелой войны между Речью Посполитой, ее союзниками и противниками, но события стали развиваться иначе.

Нападение датчан на шведские владения в Северной Германии побудило Карла Густава резко изменить свою политику. Конфликт с Данией шведский король решил использовать для того, чтобы, нанеся поражение противнику, утвердить свое господство на Скандинавском полуострове. На выполнение этого замысла он направил все свои силы, бросив трансильванского союзника в глубине Речи Посполитой на произвол судьбы. В конце июня Карл Густав стоял уже на Лабе, готовясь к походу в Голландию. С Ракоци он первоначально оставил часть своей армии во главе с генералом Г. Стенбоком. Покинув Брест, уменьшившаяся в размерах армия союзников двигалась к Варшаве. Польская столица, не оказавшая сопротивления, капитулировала 17 июня н. ст. 1657 г. Но это был последний успех союзников. 27 июня н. ст. по приказу Карла Густава армию оставил корпус Г. Стенбока. Казацко-семиградская армия, оставив Варшаву, стала уходить на юг. Вслед за этой армией двинулись на юг литовские войска во главе с П. Сапегой и коронные во главе с С. Потоцким и С. Чарнецким, догнавшие противника в районе Замостья. С боями, отражая нападения польско-литовских войск, трансильванско-казацкая армия уходила все дальше на юг. Под Межибожем войско Ракоци покинули казацкие полки. Окруженный войсками гетманов и присоединившимися к ним отрядами татар, трансильванский князь 24 июля н. ст. капитулировал, выдав противнику всю захваченную добычу, артиллерию и знамена и обязавшись выплатить значительную контрибуцию. Это, однако, не спасло трансильванского войска, которое уже после подписания капитуляции было атаковано ордой во главе с ханом и разгромлено[987]. В положении и Великого княжества Литовского, и Речи Посполитой в целом произошли радикальные перемены.

Между тем, отправка миссий в Великое княжество Литовское задерживалась. Авраам Лопухин был отправлен к гетману В. Госевскому из Борисова 27 июня[988]. Д. Остафьев, миссия которого имела для русской стороны особо важное значение, выехал из Борисова лишь 6 июля[989].

Располагаем интересным свидетельством того, что, наблюдая за происходившими переменами, в Москве скоро поняли нереальность задуманного плана и попытались придать миссиям, отправленным в Великое княжество Литовское, другой характер. В деле о посылке А. Лопухина сохранился краткий документ под заголовком «Писать ко Овраму, к Денису Остафьеву». Текст содержал новые инструкции, которые следовало отправить русским посланцам. Они должны были заявить литовским гетманам, что они посланы с «милостивым словом» и должны сообщить, что царь не оставил без внимания их просьбы о помощи. Им на помощь был послан В.Б. Шереметев, «а с ним конные и пешие люди многие», помощь, правда, не удалось оказать из-за «морового поветрия», но «на неприятеля, на свейского короля, войска ото Пскова и от Полоцка готовые есть и Лифлянты воюют, и от Полотцка пойдут под Ригу» — все это должно было доказывать, что русская сторона выполняет обязательства по борьбе против шведов, которые она взяла на себя по Виленскому договору. «Память» заканчивалась словами — «А о призыванье под государеву руку не говорить»[990]. Но указания опоздали. Русские посланцы уже находились на чужой территории.

А. Лопухин встретился с В. Госевским 4 августа в Вержболове[991]. Д. Остафьеву удалось встретиться с П. Сапегой лишь 20 августа[992], после возвращения великого гетмана с юга, где он участвовал в военной кампании против Ракоци. Однако задержка с приемом гонца была связана не только с этим. Как сказал Д. Остафьеву виленский епископ, сбор русских войск в Борисове вызвал большие опасения литовских эмигрантов на Подляшье. Здесь подозревали, что Д. Остафьев со своим спутником приехали «разрывать задорными словами», т. е. спровоцировать начало войны. Поэтому Д. Остафьева задерживали, чтобы отсрочить начало возможных военных действий[993].

Как и ожидали, наблюдая за ходом событий в Москве, гетманы после распада антишведской коалиции и разгрома Ракоци решительно отказались приносить присягу царю[994]. Более откровенный и открытый П. Сапега пояснил посланцу, что, если бы «стала какая немера и прогнали б, де, меня в государевы городы и я б, де, тогда по неволе и присягал», «когда многие неприятели нас до конца разорили, и я, б, де, в то число обеими руками принял, чаю б, де, такое дело и совершилось»[995], но одновременно подчеркивал; что теперь, когда Речь Посполитая взяла верх над своими «неприятелями», об этом не может быть и речи.

Отказ гетманов от присяги не означал отказа от договоренностей, достигнутых под Вильно. Виленский епископ, беседуя с Д. Остафьевым 7 августа, сообщил, что он намерен ехать к королю, «чтоб, де, скоро учинить сейму и совершить бы доброе дело»[996], т. е. добиться заключения соглашения об избрании царя преемником Яна Казимира. На встрече 20 августа с П. Сапегой гетман сообщил ему, что с епископом он посылает королю свои предложения, «чтоб, де, как летошняя камисея зачета, так бы, де, ныне ее вскоре совершить»[997]. Гетман заверял его, что когда будет созван сейм, «и тогда, де, хто у вас тут будет, сами увидите, как ему, великому государю, служить буду»[998]. О своей готовности служить царю и не принося присяги говорил в общем виде и гетман В. Госевский[999]. Было ясно, однако, что, даже если литовские политики сумеют добиться того, чтобы вопрос об избрании царя был поставлен на сейме, вряд ли царю и его советникам удастся добиться заключения соглашения о мире и избрании царя на польский трон на условиях, выгодных для русской стороны. В истории отношений России и Речи Посполитой начинался новый этап.

Вместе с тем распад антипольской коалиции и уход казацкого войска из лагеря Ракоци устраняли конкретные причины конфликта между русским правительством и Хмельницким. Однако прежде чем это произошло, русско-украинские отношения дошли до опасного обострения. Приезд в июне 1657 г. в Чигирин Ф.В. Бутурлина привел к открытым столкновениям между русским послом и гетманом. К этому времени о полном провале планов, связанных с походом Ракоци, не было оснований говорить. По сведениям, которыми располагали в Чигирине, поляки отступали перед войсками союзников «и нигде бою прямого не давали», и под Брестом Павел Сапега «не дал бою… побежал за реку Немон», а Ян Казимир «побежал» в Силезию во владения императора[1000]. Поэтому Богдан Хмельницкий стремился и далее действовать в союзе с Карлом Густавом и Дьердем Ракоци.

Вместе с тем уже к этому времени выявились отрицательные последствия решения о выдвижении Ракоци как кандидата на трон хотя бы и в урезанной Речи Посполитой. С таким усилением своего непокорного вассала не был согласен султан, который не только поддержал решение крымского хана двинуться ордой на помощь Яну Казимиру, но и приказал паше Силистрии поддержать его действия[1001].

В мае хан выступил с ордой из Крыма на помощь Яну Казимиру. По сведениям, собранным позднее Ф.В. Бутурлиным, хан предложил Хмельницкому вместе с ним идти в поход на Ракоци, «а будет он, гетман, с войском на них не пойдет, и им, де, велено итить на него, гетмана», но гетман предложил татарам возвратиться в Крым[1002]. На Днепровских перевалах шли бои орды с отрядами казаков, не дававшими татарам перейти Днепр[1003]. В начале июня, преодолевая трудности, часть орды сумела форсировать Днепр у Очакова и возникла угроза соединения польских и татарских войск и их нападения на земли гетманства. Не доезжая Чигирина, 3 июня, русское посольство встретило миргородского полковника Г. Лесницкого, который сообщил, что должен возглавить казацкое войско, направляющееся против татар[1004]. Через несколько дней в Чигирине, на переговорах с представителями Хмельницкого русским послам уже официально сообщили, что «стоят все орды по обе стороны Днепра против Чигирина» и к ним на помощь идут османские войска[1005].

Все это заставляло Хмельницкого заниматься решением одновременно двух важных задач: с одной стороны, добиваться одобрения русским правительством его курса на союз с Ракоци и Карлом Густавом, с другой стороны, не доводить дело до разрыва с Россией, поддержка которой была необходима в случае масштабной войны с Крымом и Османской империей.

В разговорах перед прибытием послов в Чигирин и позднее собеседники русских дипломатов (прежде всего Выговский и его отец) старались изобразить политику гетмана в возможно более приемлемом для русской стороны свете. Решение гетмана вступить в союз с Ракоци объясняли дошедшими до него слухами, что по договору с Речью Посполитой царь уступил полякам Запорожское Войско. В Чигирине к этому времени хорошо знали, что подобного соглашения заключено не было, но ссылка на такое известие служила оправданием принятых решений. Одновременно посланца царя заверили, что казацкое войско вовсе не помогает Ракоци добывать польскую корону. Вместе с тем, очевидно, помня о предложениях, сделанных в свое время от имени гетмана В.П. Кикину, они старались убедить Ф.В. Бутурлина, что гетман в таком духе и действует: по соглашению с трансильванским князем «городы по Вислу реку и в которых жили русские люди благочестивые веры и церкви были, и тем быти к городом его царского величества Запорожского Войска»[1006].

Несмотря на благожелательный тон этих бесед, их содержание должно было показать русским дипломатам, что требования царя разорвать союз с Ракоци и увести войска не будут удовлетворены. Так и оказалось.

На встрече с Бутурлиным Богдан Хмельницкий подчеркивал свою верность царю и готовность «против неприятелей его царского величества битись», но подверг открытой критике действия советников царя, которые «коруною полскою еще не обладали и о миру в совершенье еще не привели, а с другим панством, шведы, войну всчали». На той же беседе гетман заявил, что «от свейского короля николи он отлучен не будет». Если он отказывался разорвать связи с Карлом Густавом, правителем государства, с которым Россия вела войну, тем более не могло быть речи об удовлетворении других требований царя[1007].

На этом переговоры прервались, так как 12 июня Хмельницкий принимал только что прибывших в Чигирин послов Карла Густава и Ракоци[1008]. Шведский посол Г. Лилиекрона был отправлен к Хмельницкому в апреле 1657 г., когда, столкнувшись с первыми трудностями, Карл Густав был заинтересован в усилении помощи со стороны своего союзника. Г. Лилиекрона вез проект соглашения о союзе, по которому к Запорожскому Войску как «сатисфакция» должна была отойти часть земель, входящих в состав Речи Посполитой. Хотя шведский посол предлагал, чтобы Ракоци и Хмельницкий сами решили, как поделить между собой южные области Речи Посполитой, и это не очень устраивало гетмана и его окружение, но привезенная Лилиекроной просьба выслать под Брест для соединения с шведским войском 20–30 тыс. казаков говорила о заинтересованности шведской стороны в помощи, а следовательно, и возможности изменении условий соглашения в соответствии с пожеланиями украинской стороны[1009]. Трансильванский посол Ф. Шебеши был отправлен с поручением оказать поддержку шведскому представителю. Кроме того, он вез гетману просьбу всеми силами, морскими и сухопутными, препятствовать выходу татар из Крыма[1010]. Ф. Шебеши был послан к Хмельницкому 25 мая из лагеря под Брестом[1011] и, очевидно, привез известия о взятии этого города и отступлении литовского войска за Неман.

Сообщения, привезенные послами, никак не могли побудить Хмельницкого изменить свой внешнеполитический курс. Для украинской стороны, как представляется, имело важное значение заявление Г. Лилиекроны, что Карл Густав соглашается на то, чтобы гетман выступил в качестве посредника на мирных переговорах между ним и царем[1012]. Располагая этим согласием, гетман предпринял еще одну попытку изменить русский внешнеполитический курс. На новой встрече с русскими послами, состоявшейся 13 июня, гетман выступил с предложением, чтобы царь начал мирные переговоры с Карлом Густавом, «а мы, — говорил он, — того чаем, что швед к мирному договору будет послушен», а затем предложил, чтобы царь и Карл Густав совместно «всеми великими потугами с обудву сторон» выступили против Речи Посполитой, «чтоб до конца выкоренити»[1013]. Гетман, конечно, не рассчитывал на одобрение своих предложений Ф.В. Бутурлиным, но он имел все основания ожидать, что его высказывания будут переданы царю.

18 июня Ф.В. Бутурлину на отпуске была вручена грамота гетмана Алексею Михайловичу[1014]. Содержание ее нам неизвестно, но вряд ли в ней содержались обещания разорвать связи с Карлом Густавом и Ракоци. Вскоре после этого в Чигирин прибыл А.С. Матвеев, лицо, пользующееся особым доверием царя, в миссии которого в Москве, очевидно, были особенно заинтересованы. Если сам факт пребывания А.С. Матвеева в Чигирине в июне 1657 г. сомнений не вызывает[1015], ясно и о чем он вел переговоры с гетманом, но что предлагал новому посланцу царя Богдан Хмельницкий, установить невозможно.

Материалы посольства А.С. Матвеева полностью отсутствуют, какое-то представление о переговорах, которые он вел в Чигирине, позволяют составить лишь записи в дневнике трансильванского посла Ф. Шебеши. Разумеется, следует учитывать, что трансильванский посол мог узнать о переговорах лишь то, что находили нужным сообщать ему приближенные гетмана. По сведениям Ф. Шебеши, А.С. Матвеев прибыл в Чигирин 24 июня с повторным требованием разорвать союз с Карлом Густавом и Ракоци и это требование гетман снова отклонил[1016]. Русская сторона, по-видимому, поставила этот вопрос в гораздо более острой форме, чем раньше, и это привело к ряду резких столкновений. Первое произошло, по-видимому, уже во время первого приема, когда А.С. Матвеев потребовал, чтобы больной гетман встал и, стоя, принял царскую грамоту, на что Хмельницкий ответил, что не встанет и перед Богом. Интересы сторон столкнулись и тогда, когда посланец царя потребовал, чтобы его познакомили с предложениями шведских и трансильванских послов, а самих послов передали ему, чтобы он отвез их в Москву[1017].

Переговоры с Матвеевым, однако, протекали уже в иных условиях, чем переговоры с Бутурлиным. Перед отъездом Ф.В. Бутурлина, стремясь сохранить хорошие отношения с русским правительством, Выговский передал посланцу целый ряд писем, содержавших сведения о действиях союзников и положении в Речи Посполитой. Сообщения эти были тревожными. В одном из «писем» говорилось о сборе польских войск под Перемышлем, о том, что туда же направляется Ян Казимир с пришедшим к нему на помощь австрийским войском, что к ним должно присоединиться посполитое рушение ряда воеводств[1018]. В другом — донесении лисянского сотника Корсунскому полковнику — говорилось о том, что посполитое рушение собирается у Каменца, а Ян Казимир с австрийским войском «идти имеет к Замостью на бой с войском нашим»[1019]. Все это означало, что на пути достижения целей союзников возникают серьезные трудности и деятельность их противников на территории Речи Посполитой усиливается. Вместе с тем все более ясно становилось, что в южных областях Речи Посполитой образуется крупная военная группировка. Опасность военного нападения на земли гетманства становилась все более реальной и соответственно возрастала необходимость в поддержке со стороны России. В записях Шебеши неоднократно упоминается, что Хмельницкий просил царя прислать войска на Украину[1020]. Развитие событий говорило в пользу того, что решающие бои должны развернуться в южных областях Речи Посполитой. Как отметил в своих записях Ф. Шебеши, 28 июня А. Ждановичу был послан приказ идти с войском к Каменцу[1021]. По-видимому, этот приказ был изображен А.С. Матвееву как мера по выполнению царского указа об отзыве казацкого войска из армии Ракоци[1022], и это обеспечило более или менее удовлетворительное окончание переговоров. В действительности, по-видимому, речь шла о другом — в связи с сосредоточением именно на юге Речи Посполитой польско-литовских и татарских войск предполагали, что туда передвинутся и войска союзников и здесь произойдут решающие сражения, в которых примут участие главные военные силы гетманства[1023]. Очевидно, именно с этой целью было собрано войско, во главе которого встал сын гетмана Юрий Хмельницкий, с ним в качестве советника был отправлен в поход генеральный есаул Запорожского Войска Иван Ковалевский[1024]. 10 июля это войско встретил в походе И.А. Желябужский[1025].

Разговоры казацких военачальников с Желябужским показывают, в каком сложном положении оказалось гетманство к середине лета 1657 г. Было собрано значительное войско (по оценке Желябужского, около 20 тыс. чел.), но принятию каких-либо решений препятствовало отсутствие какой-либо связи и с А. Ждановичем, и с Ракоци (что было связано, очевидно, с блокадой их войск польско-литовской армией): «вести, де, про них взять нелзе и посылки к ним послать не мочно». А одновременно фактически начинается война с Крымом («воинские, де, люди многие татарове воюют наши городы»)[1026]. В таком положении все более необходимой становилась поддержка России в случае возможного столкновения с соединенными польско-татарскими силами.