Русское государство и его западные соседи (1655–1661 гг.)

Именно в таких условиях было принято решение направить в Москву посольство, во главе которого был поставлен переяславский полковник Павел Тетеря, близкий родственник и доверенное лицо гетмана, что указывает на особо важное значение, какое придавали в Чигирине его миссии. В грамоте царю, датированной 10 июля 1657 г., Хмельницкий писал, что, выполняя указ царя, он приказал А. Ждановичу «с войском отступить и под Каменец идти». Гетман ожидает приезда польского посла Казимира Беневского, но он и ранее заявлял польским дипломатам и теперь готов заявить польскому послу, что Войско Запорожское желало и желает, чтобы магнаты и шляхта Речи Посполитой условия Виленского договора «не переменяли и не отменно держали». В той же грамоте гетман выражал пожелание, чтобы Алексей Михайлович, «как царь православный, под крепкую свою руку Корону Польскую принял». Все эти заявления должны были создать у царя и его советников впечатление, что гетман теперь во всем готов следовать политической линии, выработанной в Москве.

Какова был цель всех этих заявлений, выясняется из заключительной части документа, где, рисуя картину угрожающей опасности со стороны собирающихся в районе Каменца татарских и польских войск, он просил царя приказать Донскому и другим казачьим войскам идти вместе с запорожцами на Крым. В грамоте гетман упоминал и о том, что он просит помощи у князя Г.Г. Ромодановского, командующего войсками Белгородского разряда[1027]. Сообщения о росте опасности со стороны татар должны были подкрепить отправленные вместе с Тетерей сообщения полковников подольского и брацлавского о вторжении татар на территорию их полков[1028]. 

Как представляется, этот важный шаг гетмана не только должен был способствовать защите гетманства от внешней опасности. В замаскированной форме Б. Хмельницкий пытался снова изменить русский внешнеполитический курс. Отказать в защите от татар русское правительство не могло, а поскольку гетманству могли угрожать соединенные польско-татарские силы, тем самым посланное на Украину войско могло быть вовлечено в войну с Речью Посполитой и Россия стала бы, наконец, частью антипольской коалиции. Совсем не случайно гетман обращал внимание царя на то, что шведский король желает мира и что он, гетман, для достижения этой цели готов отправить свое посольство в Швецию. 

Посольство П. Тетери еще не доехало до Москвы, когда произошли события, приведшие к распаду антипольской коалиции. Очевидцем этих событий стал И.А. Желябужский, ожидавший в Корсуни «вестей» о местонахождении войска Ракоци, чтобы передать трансильванскому князю царскую грамоту. Войска Ракоци и Ждановича постепенно уходили на юг, постоянно подвергаясь нападениям следовавших за ними польско-литовских войск. Как рассказывали И.А. Желябужскому казаки из войска А. Ждановича, при их уходе на юг войско Ракоци «во многих местах побивали и наши, де, казачья войска поляки побили под Жолквою и обоз у нас отбили»[1029]. Положение все более ухудшалось по мере того, как к преследовавшим трансильванско-казацкую армию войскам С. Чарнецкого и П. Сапеги присоединялись отряды других польских военачальников[1030]. Под Межибожем казаки, не слушая приказов А. Ждановича, покинули армию Ракоци и отправились по домам. Первые беглецы появились в Корсуни, где находился Желябужский, 13 июля, а 14-го за ними последовали уже «многие козаки»[1031].

Командир корпуса А. Жданович, встретившийся позднее с Желябужским, так комментировал происшедшее: когда войско узнало, что оно пошло в поход, чтобы добыть для Ракоци польскую корону, то «всем войском» полковника «хотели убить», а затем оставили его, «отказали: нам, де, при Ракоце не бывать и короля нам не надобно, у нас есть государь»[1032]. М.С. Грушевский, анализируя эти сообщения, пришел к выводу, что такое объяснение действий казаков появилось позднее, после их ухода, когда с приездом Желябужского стало ясно, что царь не одобряет их похода. В действительности, по мнению историка, казаки торопились доставить домой захваченную в походе добычу[1033]. Соображение М.С. Грушевского, однако, не объясняет того, почему вскоре, 22 июля, когда Ю. Хмельницкий приказал своему войску, стоявшему в 35 верстах от Межибожа, идти на помощь Ракоци, в этом войске начались волнения, во время которых казаки говорили то же самое, что и казаки из корпуса А. Ждановича. Очевидцем этих волнений стал пытавшийся проехать к Ракоци И.А. Желябужский. По собранным им сведениям, казаки отказывались идти в поход потому, что во время долгого стояния в степи «запасы проели и оголодали». Дело этим, однако, не ограничилось. Казаки кричали, что не желают «короля искать, Ракоци от орды оберегать». Одновременно казаки «всем войском» выступали с резкими обвинениями против старшинской верхушки: «вы, де, нашими головами корысть получаете», «увидили себе простор и многое владенье и обогатились, так, де, хотите самовластными панами быть». «Многие» казаки приходили прямо к Желябужскому: «Извести, де, наши все нужи государю, как мы от старшин своих терпим»[1034]. М.С. Грушевский видел в этих выступлениях результат агитации Желябужского[1035], однако это предположение никак не подтверждается текстом его статейного списка. Отмеченная там одна беседа царского посланца с протопопом явно не могла привести к таким результатам, да и сам И.А. Желябужский совсем не приписывал себе таких заслуг.

В недавнее время эти события привлекли к себе внимание Т.Г. Яковлевой, справедливо поставившей их в ряд известных и по другим источникам выступлений недовольных политикой гетмана и старшины масс «показаченных», не удовлетворенных своим непрочным социальным статусом в украинском обществе[1036]. От ряда более ранних выступлений бунт казацкого войска отличался не только своими масштабами. Казаки не ограничились обвинениями полковников в том, что те облагают население поборами, а им не выплачивают жалованья за службу. Стремление старшин стать «самовластными панами» казаки связали с планами возведения Ракоци на польский трон: «хотите самовластными панами быть и обираете короля неверново». Очевидно, «показаченные» усмотрели в планах возведения Ракоци на польский трон прямую угрозу для себя: новый польский король должен был помочь полковникам стать «панами» и поставить рядовых казаков в зависимость от себя. Защиты от такой угрозы казаки готовы были искать у царя.

Поражение Ракоци и распад антипольской коалиции сняли с повестки дня главный источник напряженности в русско-украинских отношениях. Однако все происшедшее не могло не вызвать в Москве глубокого недоверия к политике гетмана и его окружения. Свидетельства, поступавшие в Москву с разных сторон, показывали, что в конце 1656 — первой половине 1657 г. Чигирин вел самостоятельную внешнюю политику, находившуюся в прямом противоречии с внешнеполитическими планами русского правительства. Миссия И.А. Желябужского принесла в этом плане ряд важных дополнительных доказательств.

Так, киевский полковник Антон Жданович говорил царскому посланцу, что гетман «велел» ему «доступать Ракоце королевства, а от государя хотел отступить». По его словам, «ведали, де, ту мысль мы с полковниками, а войско не ведало»[1037]. Это свидетельство ставило под большое сомнение лояльность не только гетмана, но и старшины по отношению к их верховному сюзерену — царю. Имело значение и другое свидетельство Ждановича, что ему «гетман городов принимать не велел и залог пометывать»[1038]. Это показывало ложность утверждений украинских политиков, что целью похода Ждановича было присоединение к Запорожскому Войску тех областей Польско-Литовского государства, где жили «православные». Наконец, А. Жданович ни словом не упомянул о каком-либо приказе гетмана оставить армию Ракоци в соответствии с указом царя.

Может быть, наиболее важным было то, что все попытки заставить гетмана Хмельницкого изменить свою политику оказались безрезультатными, пока сам ход событий не заставил верхушку Запорожского Войска отказаться от задуманных планов. Протекторат, установленный по соглашениям 1654 г. над Запорожским Войском, оказывался поверхностным, в какой-то мере формальным. Перед русским правительством объективно возникала задача обеспечить такие условия сосуществования России и Запорожского Войска, при которых события первой половины 1657 г. не могли бы повториться. Стремление рядового казачества искать у царя защиты от притеснений старшинской верхушки открывало определенные возможности для достижения такой цели.

Глава 5.

На русско-шведской границе.

А.Л. Ордин-Нащокин и В. Госевский

Отношения на границе с ливонскими владениями Швеции развивались своим чередом, и на это развитие сравнительно мало влияли события, происходившие на главном театре Второй Северной войны. Дав А.Л. Ордину-Нащокину полномочия для ведения мирных переговоров со Швецией и сообщив ему желательные условия мирного соглашения, царь и его советники не направляли ему в дальнейшем каких-либо новых инструкций или информаций о происходящих переменах и связанных с этим русских планах. Такое поведение царя и его советников показывает, что Ливония рассматривалась в первой половине 1657 г. как второстепенный театр военных действий, значимые результаты предполагалось получить на других направлениях.

Представитель России на мирных переговорах и наместник ливонских городов на Западной Двине в эти месяцы действовал, в основном, по собственным соображениям и мог рассчитывать лишь на собственные силы.

Из царских грамот и других документов, исходивших из Москвы, видно, что главной целью русского правительства было возможно долгое сохранение мира на ливонской границе. Об этом красноречиво свидетельствует уже грамота, посланная царем А.Л. Ордину-Нащокину 25 февраля 1657 г., через два дня после составления инструкций об условиях мирного соглашения со Швецией. Царь рекомендовал своему представителю, если шведская сторона будет просить о прекращении военных действий, то, «смотря по их поступкам, буде к миру будут сходительны», заключить соглашение о продлении действующего соглашения до 1 апреля[1039]. Об этом же говорит и письмо Я.К. Черкасского М. Делагарди от 28 марта 1657 г. Письмо, как в нем было прямо указано, было результатом его совещаний с боярами и доклада царю. От имени царя Я.К. Черкасский предлагал заключить соглашение о «задержании войск» до 1 июля и созвать съезд представителей сторон для переговоров о мире «меж Юрьева Ливонского и Вольмера»[1040]. Сам царь хотел прежде всего получить от Ордина-Нащокина сведения о действиях литовских гетманов и их возможных контактах со шведами[1041]. Понятно, что соглашение гетманов со шведами, если бы оно имело место, серьезно затруднило бы проведение русской политики на главном в то время для нее направлении.

Поведение М. Делагарди в первые месяцы 1657 г. также говорило как будто о желании шведской стороны прекратить военные действия и начать мирные переговоры. Уже через несколько дней после заключения соглашения о временном прекращении военных действий, 21 января 1657 г., М. Делагарди направил к А.Л. Ордину-Нащокину А. Бюлова «для подлинного договору перемирья нашего»[1042]. 15 февраля М. Делагарди обратился к А.Л. Ордину-Нащокину с новым письмом, в котором просил сообщить предложения о возможном времени и месте проведения мирных переговоров[1043]. Не довольствуясь этим, он обратился с письмом и к Я.К. Черкасскому, которому жаловался, что не получает от А.Л. Ордина-Нащокина ясного ответа на свои предложения[1044].

С началом весны, однако, положение изменилось. Получив из Москвы условия мирного соглашения со Швецией, А.Л. Ордин-Нащокин в ответ сообщил царю и его советникам, что М. Делагарди, собрав войско, выступил в поход из Риги[1045]. В своей отписке он с огорчением писал, что псковский воевода М.В. Шереметев не реагировал на его сообщения о надвигающейся опасности. «О твоих государевых порубежных делах, — писал он, — ведомость ставят себе в бесчестье». Вероятно, к своим сообщениям ливонский наместник присовокупил рекомендации о том, как М.В. Шереметеву следует вести войну со шведами, что знатный воевода оценил как вмешательство в его компетенцию и оскорбление его чести. Но все же его сигналы подействовали и 16 марта 1657 г. М.В. Шереметев выслал из Пскова отряд во главе с майором Беклемишевым, который должен был идти к Псково-Печерскому монастырю, а оттуда «на выручку от немецких людей» замка Адзель (Говье) на реке Аа[1046]. На пути у ПсковоПечерского монастыря в ночь с 16 на 17 марта отряд столкнулся со шведскими войсками во главе с М. Делагарди. Уже в январе М. Делагарди писал Карлу Густаву, что небольшая военная демонстрация может заставить русских заключить перемирие, а в феврале он получил сведения, что войска из Пскова переброшены к Западной Двине[1047]. Очевидно, получение таких (ошибочных) сообщений и побудило шведского наместника Ливонии выступить с войском по направлению ко Пскову. После двухдневных боев в районе Псково-Печерского монастыря армия М. Делагарди отступила[1048].

Все это означало фактическое возобновление военных действий на шведской границе. Вступивший в конфликт с псковским воеводой А.Л. Ордин-Нащокин оказался в трудном и опасном положении. Но он сумел найти себе союзника в лице литовского войска в Жемайтии и его главы — польного литовского гетмана В. Госевского. Эти связи, однако, установились не сразу.

Для литовского войска, стоявшего в Жемайтии, главной обязанностью было защищать «остатки» Великого княжества Литовского от нападения шведских войск из Ливонии и бранденбургских войск из Восточной Пруссии. Правда, на границах с Восточной Пруссией военные действия прекратились и было заключено соглашение о перемирии, не ратифицированное, но соблюдавшееся[1049], но оставался острый конфликт со шведами, войска которых продолжали занимать земли в Великом княжестве Литовском. Заключение Виленского договора В. Госевский и офицеры его войска стремились использовать, чтобы, опираясь на военное сотрудничество с Россией, вытеснить шведов с территории Великого княжества Литовского и атаковать их владения в Ливонии. К концу 1656 г. военные действия против шведских войск в Литве усилились. Войска В. Госевского сумели очистить от шведов такой крупный центр, как Биржи. В этих условиях могло быть очень полезно сотрудничество с воеводой, управлявшим землями, которые граничили и с шведской Ливонией, и с территорией, на которой действовало литовское войско, и В. Госевский это хорошо понимал. Уже 26 ноября н. ст. обратившись к виленскому воеводе с просьбой прислать ему свинца, он просил кн. Мих. Шаховского написать другим воеводам, и прежде всего воеводе Кокенгаузена (Царевичева Дмитриева), чтоб они «с ним ссылатися хотели и его посилковали»[1050]. Встретившись 5 декабря с А.С. Матвеевым, он выразил пожелание, чтобы царь приказал А.Л. Ордину-Нащокину, «чтоб з гетманом о всяких вестях ссылался»[1051]. Однако до быстрого установления контактов дело не дошло, так как в конце января А. Бюлов, в очередной раз направленный М. Делагарди к А.Л. Ордину-Нащокину, был захвачен по пути солдатами В. Госевского. Расспросив его, в ставке гетмана узнали, что наместник ливонских городов заключил со шведами соглашение о временном прекращении военных действий, пока не начнутся мирные переговоры между государствами. На встрече 2 февраля 1657 г. с А.С. Матвеевым гетман указал ему, что такие действия противоречат Виленскому договору. «И оттого, де, государь, — сообщал А.С. Матвеев царю о настроениях в лагере В. Госевского, — «у них сумненье многое, шляхта чают, что не совершитца мир, как постановлен на комиссии виленскои»[1052]. Когда в середине февраля шведские войска напали на местечко Рокишки в Вилькомирском повете, гетман снова жаловался А.С. Матвееву, что они шли через русские владения, а «Афанасеи Нащокин против их твоих, великого государя, ратных людей не посылал»[1053]. Тогда же гетман обратился к А.С. Матвееву с письмом, чтобы царь «пана Нащокина напомнить рачил, абы воевал шведов»[1054]. Одновременно с повторением уже высказанных обвинений по адресу ливонского наместника выступил один из советников гетмана ошмянский староста Адам Сакович[1055].

С наступлением весны и возобновлением военных действий между русскими и шведскими войсками в Ливонии положение изменилось. Между двумя сторонами, ведущими войну с одним и тем же врагом, неизбежно возникал вопрос о сотрудничестве. Инициатива исходила от литовского гетмана. 7 марта к А.Л. Ордину-Нащокину приехал «порутчик» с грамотой от В. Госевского. Гетман предлагал воеводе встречу, чтобы говорить с ним «о великих делах»[1056]. В письме из Бирж от 8 марта н. ст. он приглашал и А.С. Матвеева на встречу с ним и Нащокиным в Кокенгаузене, чтобы о «воинском деле снестись». Отписку А.Л. Ордина-Нащокина о встрече разыскать не удалось, но о ней рассказал А.С. Матвееву сам гетман во время их встречи 19 марта в Бовске в Курляндии. По его словам, на встрече, состоявшейся в 5 верстах от Кокенгаузена (Царевичева Дмитриева) он предлагал соединить войска, чтобы совместно выступить против М. Делагарди, но Афанасий отвечал: «что войска у него нет, а что оставлено, оставлено для обороны». Он заверял Госевского, что ведет переговоры со шведами, чтобы узнать, «что у них в Риге делаетца, а не для миру»[1057]. Судя по его разговору с А.С. Матвеевым, гетман этому не поверил, но контакты были установлены.

20 марта А.Л. Ордину-Нащокину привезли письмо от В. Госевского, в котором тот предупреждал, что М. Делагарди провел смотр войска и пошел «к рубежу московскому», и советовал укрепить Друю и Кокенгаузен[1058]. Предупреждение подтвердил последующий ход событий, и это способствовало установлению доверия.

О следующем этапе переговоров В. Госевского с А.Л. Ординым-Нащокиным важные сведения сохранились в «распросных речах» шляхтича Семена Мервинского, которого А.Л. Ордин-Нащокин посылал к курляндскому герцогу. С. Мервинский сообщил в Посольском приказе, что в апреле, после того как шведские войска напали на Псково-Печерский монастырь, гетман и воевода, встретившись[1059], выработали совместный план военных действий. Гетман должен был отрезать шведские войска от Риги, «а Офонасью послать было пехоты 1.000 человек встречю и ударить на графа Магнуса с обеих сторон». План сорвался потому, что литовское войско, не получая платы, отказалось нести службу и В. Госевский был вынужден вернуться в Кейданы[1060]. Этo показывает, что сотрудничество с обеих сторон заметно продвинулось вперед.

Тем временем, несмотря на возобновление военных действий, между Магнусом Делагарди и А.Л. Ординым-Нащокиным продолжались сношения, чтобы наметить время и место для проведения мирных переговоров. Шведская сторона поднимала даже вопрос о посредниках, которыми могли бы быть бранденбургский курфюрст, французский король и английский протектор Оливер Кромвель[1061]. Наконец, встреча представителей сторон была назначена на 7 мая в 30 верстах от Царевичева Дмитриева[1062]. Однако Ордин-Нащокин получил предостережения, что Магнус в действительности не желает вести переговоры, а хочет «учинить всякое зло» над теми, кого вышлют на съезд. Когда воевода послал людей, чтобы проверить эти сообщения, они ему доложили, «что у съезжево места в скрыте стоят свейские многие люди». После этого А.Л. Ордин-Нащокин отказался выслать своих представителей на съезд.

Это вызвало резкий протест шведской стороны. В письме, обращенном к царю, Ордин-Нащокин был обвинен в том, что из-за его произвольных действий напрасно проходит время, а мирные переговоры не начинаются. Он сам не желает вести переговоры и не высылает на съезд своих представителей. Поэтому Нащокина следует заменить другим человеком[1063]. Правительство в Москве встало, однако, на сторону своего представителя. Мирные переговоры были прерваны. 15 мая произошло нападение шведских войск на Царевичев Дмитриев[1064], а в июне 1657 г. на территории Ливонии развернулись масштабные военные действия. Понятно, что в этих условиях у А.Л. Ордина-Нащокина должен был сохраниться интерес к организации взаимодействия с литовским войском в Жемайтии. Следует отметить, что в первой половине 1657 г. у А.Л. Ордина-Нащокина появилась еще одна веская причина для поддержания контактов с литовским гетманом.

После того, как к начале 1657 г. литовское войско вытеснило шведов с территории Великого княжества Литовского, закономерно вставал вопрос о целях дальнейших военных операций на территории Ливонии. Уже в конце февраля 1657 г. стало ясно, что главной целью действий литовских войск станет Рига[1065]. О походе на Ригу войск В. Госевского говорилось и в печатных «курантах»-«вестях», полученных 8 февраля из Кенигсберга[1066]. Особый интерес у Ордина-Нащокина должно было вызвать сообщение от 3 февраля из Кейдан — в то время одной из резиденций гетмана В. Госевского. В нем говорилось, что горожане Риги находятся «в великом страхованье», так как не надеются на шведскую помощь и ждут появления русских войск вблизи от Риги. Если в это время к Риге подойдут польские войска, то рижане сдадут им город, об этом гетману Госевскому были тайные сообщения «от розных честных людей»[1067].

Сообщения о таких сношениях поляков с Ригой поступали и из других источников. Так, шляхтич Ошмянского повета Анджей Юшкевич, ссылаясь на разговоры с таким близким к гетману лицом, как Стефан Медекша, рассказывал 19 марта Виленскому воеводе, кн. М. Шаховскому, что В. Госевский просит у царя пороха и свинца, чтобы организовать поход на Ригу, «а Рига сдастся ему, Госевскому, по слову одному»[1068].

Такие сведения не могли не привлечь внимания А. Л. Ордина-Нащокина, имевшего (о чем уже говорилось выше) в отношении Риги свои планы. Появление сообщений о польских планах относительно Риги должно было активизировать его действия. Они говорили прежде всего о том, что горожане Риги не рассчитывают на то, что шведам удастся сохранить этот город под своей властью. Наместнику ливонских городов было также хорошо известно о скромных размерах шведского гарнизона в Риге[1069]. Поскольку А.Л. Ордин-Нащокин решительно не желал, чтобы эти польские планы осуществились, и вместе с тем хорошо видел трудности в положении Риги, он считал необходимым резко усилить русские силы в этом районе. В отписке, отправленной в Москву в начале апреля 1657 г., характеризуя положение в Риге, он писал, что «толко рижан он, Магнус, тем обнадеживает, што в Царевичеве Дмитриеве городе опричь осадных людей прибылых нет и хлебом беззапасно». Между тем все его попытки получить подкрепления из Пскова безуспешны. Там, — писал Нащокин, — «отпискам моим не верят»[1070]. В таком положении, когда ливонский наместник не имел в своем распоряжении крупных военных сил, особенно настоятельной становилась необходимость быть в курсе намерений и планов литовского гетмана. Этого требовала и заинтересованность в борьбе против общего противника и обозначившееся скрытое соперничество сторон в борьбе за Ригу. Необходимость в поддержании контактов не стала меньшей, когда с лета 1657 г. на территории Ливонии развернулись уже достаточно крупные военные операции.

Глава 6.

На перепутье.

(Русская внешняя политика во второй половине 1657 — начале 1658 г.)

Разгром Ракоци, вступление Австрии в войну со Швецией, начало датско-шведской войны и уход главных шведских военных сил в Скандинавию создали во многом новую ситуацию в Восточной Европе, прежде всего в отношениях между Россией и Речью Посполитой.

После разгрома Ракоци и образования антишведской коалиции положение Польско-Литовского государства уже не было столь критическим, как тогда, когда был заключен Виленский договор. Станет ли в новых условиях польско-литовская сторона выполнять это соглашение? Даже если это произойдет и король созовет сейм, чтобы царь Алексей Михайлович был избран преемником Яна Казимира, то какие условия избиратели предложат царю? Если под Вильно комиссары Речи Посполитой отказались пойти на уступки по целому ряду важных вопросов (настаивая, в частности, на том, что вся Украина должна войти в состав Польско-Литовского государства), то какие были основания ожидать, что они теперь заключат соглашение о избрании царя на желательных для русской стороны условиях? Эти неприятные вопросы не могли не вставать перед царем и его советниками, вынуждая их к поискам политического курса, который соответствовал бы новой ситуации.

На его выработку должны были существенно повлиять сведения, доставленные из Речи Посполитой. Это были не только сообщения о разгроме Ракоци и отказе литовских гетманов и войска присягнуть царю (чего в Москве уже ожидали). Ряд важных сообщений касался приобретшего теперь особую актуальность вопроса об избрании царя. Гетман В. Госевский не обсуждал этого вопроса с А. Лопухиным, но посланец сумел узнать о приезде к нему австрийского посла Ф. Лизолы, выступающего как посредник («мировщик») при заключении мира с курфюрстом. Но, как стало известно Лопухину, Лизола предлагал избрать преемником Яна Казимира «цесарского сына». Он якобы даже сказал гетману: «Я, де, от короля к вам приехал, король и гетманы корунные то ведают»[1071].

Вопрос об избрании царя занял весьма заметное место в беседах Д. Остафьева с гетманом П. Сапегой и его сторонниками. На встрече в Рожанах в начале августа 1657 г. виленский епископ Ян Завиша сообщил, что он направляется к королю и сенаторам, чтобы «скоро учинить сейму и совершить бы доброе дело»[1072].

О стремлении добиться в скором времени выполнения Виленского соглашения сообщил Д. Остафьеву на встрече с ним 20 августа гетман П. Сапега[1073]. Однако, по его собственным словам, (в беседе с Д. Остафьевым «наедине») этого добивались только литовцы. В беседе, состоявшейся сразу после разгрома Ракоци, коронные гетманы заявили ему, что хотят мира с Россией, «но великого государя обрать на Коруну Польскую не хотим, а обираем, де, себе королем цесарского сына». Разговор был бурный, по словам гетмана, дошло «не много не до сабель», но стороны остались при своем[1074]. Одновременно гетман, как и ранее, призывал не доверять В. Госевскому: «мне, де, от него доброго мало, и вы, де, к себе его приятелем не ставьте, он нам на обе стороны неприятель и думает злое»[1075].

Сообщения о симпатиях коронных сенаторов и шляхты к австрийскому кандидату должны были привлечь к себе особое внимание царя и его советников. В переговорах с К. Иевлевым официальные представители Речи Посполитой энергично опровергали все сообщения о каких-либо соглашениях с Австрией, утверждая, что речь идет о намеренном распространении ложных сведений, так как «все иные окрестные государи хотят разорвать дружбу» между Яном Казимиром и царем[1076]. Однако в Москве располагали исходившим из польской среды свидетельством, рисовавшим положение дел в ином свете. Речь шла о письме польского шляхтича, который побывал вместе с Яном Казимиром в Гданьске, отправленном им неизвестному корреспонденту 15 февраля 1657 г. из Калиша. Письмо, присланное А.Л. Ордину-Нащокину курляндским герцогом, было переведено в Посольском приказе 14 апреля 1675 г.[1077]. Из этого письма можно было узнать, что уже в сентябре 1655 г. король и сенаторы предлагали императору польскую корону. Позднее, когда король и сенаторы Великой и Малой Польши снова обратились с таким предложением, император Фердинанд III дал согласие сделать польским королем своего младшего сына, эрцгерцога Иосифа. Поэтому, — указывал автор письма, — комиссары Речи Посполитой под Вильно не имели права предлагать царю польскую корону[1078].

В том же письме говорилось, что именно император посоветовал предложить царю польскую корону, чтобы вовлечь его в войну со шведами, и следует поддерживать в царе эти надежды, чтобы Россия и Швеция продолжали войну, истощая друг друга[1079]. Даже можно, по мнению автора письма, заключить договор с царем, чтобы побудить его продолжать войну. Это не помешает приходу Габсбурга на польский трон, так как соглашение «чрез святость и розгрешение» со стороны папы «может быть сломано и почернено»[1080]. Автор письма выражал убеждение, что «лутче вольности своей искать, анижели московской неволи желать»[1081]. Судьба «вольностей» под властью Габсбурга также вызывала у автора письма опасения, но «сила австрийская» воспринималась им как единственная защита католической веры в Речи Посполитой от окружающих ее «еретиков»[1082].

Письмо, как видим, давало пищу для самых невеселых размышлений, а новые сообщения убедительно подтверждали содержавшиеся в нем известия о польско-австрийских соглашениях. В свете этих сообщений шансы на то, что царь будет избран на сейме преемником Яна Казимира, не выглядели особенно значительными.

Еще более тревожную картину рисовали сообщения, полученные от добровольных информаторов или передававшие слухи, ходившие среди шляхты. Ян Корсак, тайно посетивший Д. Остафьева 4 августа, говорил, что в Речи Посполитой хотят послать татар «на черкасские городы», желая «учинить войну большую», шляхте советуют «тихим обычаем» выезжать из мест, где начнутся военные действия. Корсак советовал усилить войска, находящиеся в Борисове[1083]. Аналогичные «вести» сообщил в Каменце 15 августа «черной поп» Иезекииль из Воскресенского монастыря[1084].

Позднее Д. Остафьев узнал о рассылке по территории Великого княжества универсалов, о созыве посполитого рушения, неизвестно пробив кого, и сборе подымщины. Один из шляхтичей сообщил, что «с тотары конечно договор, что приходить в одних днях на казаков», а с русскими для виду будут вести мирные переговоры, пока не определится исход войны[1085]. Позднее Д. Остафьев мог изложить и план военных действий, выработанный в Речи Посполитой. Войска В. Госевского должны наступать на Вильно, войска П. Сапеги — от Быхова к Могилеву, а король с коронным и австрийским войском и с татарами должен «приходить на казаков». По сведениям, которые собрал Д. Остафьев в начале сентября, магнаты и шляхта Короны хотят войны («Москва, де, нам и казаки всех грубнее») и готовы заключить мир со Швецией, чтобы «казаков… конечно разорить»[1086].

Информация о таком плане, собранная Д. Остафьевым, не соответствовала действительности. Напротив, литовские политики были напуганы планами коронных военачальников после разгрома Ракоци предпринять вместе с Крымской ордой поход во владения союзника Ракоци — гетмана Хмельницкого. Такие действия были чреваты войной с Россией, которой литовские магнаты и шляхта хотели избежать любой ценой. Такие настроения отразились в инструкциях, которые дал гетман Госевский своему доверенному человеку С. Медекше, которого он отправил в Москву в августе 1657 г. В случае, если бы война началась еще до приезда Медекши в Москву, ему следовало сразу заявить, что Литва не последует за Короной, что он соберет войско и не станет выполнять ведущих к войне приказов короля. Он даже был уполномочен заявить, что Великое княжество Литовское может разорвать унию с Польским королевством и соединиться с «Царством Московским»[1087].

Сообщения эти до русского правительства не дошли, так как, когда Медекша наконец добрался до Москвы, напряженная ситуация миновала и выступать с такими рискованными заявлениями не было необходимости.

Опровергая сообщения Д. Остафьева о причастности литовских политиков к планам войны с Россией, инструкции Медекши служат, однако, доказательством существования подобных планов у польских военачальников. До Москвы заявления литовского гетмана не дошли и опасность представлялась поэтому более значительной, чем в действительности.

В условиях возникшей угрозы возобновления войны приобретали значение собранные А. Лопухиным сведения о настроениях шляхты на территории Великого княжества Литовского, занятой русскими войсками. Так, он выяснил, что 16 августа на дворе у А. Саковича появился тайно войт Вильна, сообщивший, что в Вильно «государевых солдат толко с восмьсот человек». Он же сообщал, что многие шляхтичи Ошмянского и Виленского поветов, присягнувшие царю, находятся в войске В. Госевского. Вызывало опасения и положение в Гродненском повете, где предводитель местной шляхты С. Масальский ведет переписку и «живет в совете» с П. Сапегой, женатым на его сестре. Гродненский воевода Богдан Апрелев жаловался, что «в Гродно и в деревнях» нападают на русских солдат, а от С. Масальского «ссылки и управы нет»[1088].

Сообщения от посланцев начали приходить в октябре-ноябре 1657 г., но еще до их получения в Москве приняли решение для выяснения ситуации в Речи Посполитой направить гонца к Яну Казимиру. Первоначально речь шла почти исключительно о сборе информации. В грамоте, датированной 18 июля 1657 г., царь, главным образом, опровергал обвинения в том, что он не оказывал Яну Казимиру поддержки в войне со Швецией: царь послал против шведов войска из Пскова и Полоцка, послал на помощь П. Сапеге войско во главе с В.Б. Шереметевым, но оно вынуждено было остановиться в Борисове из-за «мирового поветрия». Хмельницкому было послано «крепкое повеленье», чтобы он отозвал свои войска[1089]. Никакой необходимости в посылке такого документа не было, он должен был служить прикрытием истинной цели миссии.

Главная цель, достижения которой должен был добиваться гонецНазарий Алфимов, состояла в том, что «тайным обычаем» он должен был выяснить, намерена ли Речь Посполитая выполнять Виленский договор, будет ли созван сейм, каковы шансы на нем австрийского кандидата[1090]. В наказе, таким образом, ясно очерчен круг вопросов, интересовавших в первую очередь русских политиков в середине лета 1657 г.

Н. Алфимов уже находился в дороге, когда за ним вдогонку была отправлена еще одна грамота к Яну Казимиру, датированная 5 августа. В ней царь ставил короля в известность об обвинениях, выдвинутых против него Хмельницким: правительство Речи Посполитой побуждало султана и хана к нападению на Войско Запорожское, обещая им за это «все украинские городы нашего царского величества». К этому в грамоте было добавлено, что после разгрома армии Ракоци «польские люди… соединясь с крымскими татарами, нашего царского величества черкаские городы многие поймали». Царь требовал прекратить подобные действия и соблюдать Виленское соглашение. Очевидно, к этому времени до Москвы дошли сведения о планах совместного похода польско-татарских войск на украинские земли и это вызвало соответствующую реакцию русского правительства.

Царская грамота содержала и одно важное предложение. Теперь, когда неприятели, Карл Густав и Ракоци, ушли из Польши, царь предлагал прислать в Москву «великих» послов, «дав им полную мочь и наказав им подлинно, чтоб все те дела совершити им у нашего царского величества безо всякие отволоки, а, заверша, и закрепити»[1091]. Вряд ли в Москве могли рассчитывать, что польско-литовская сторона согласится с такой процедурой ведения переговоров, которая вовсе не предусматривалась Виленским соглашением, тем более не располагая на этот счет решениями сейма. Вероятно, в Москве рассматривали такое предложение как своеобразную «разведку боем». Реакция на него могла бы дать ответ на волновавший царя и его советников вопрос, будет ли и как польско-литовская сторона выполнять Виленский договор.

Возложенные на него задачи Н. Алфимов по объективным обстоятельствам выполнить не мог. У него не было связей с влиятельными людьми в правящих кругах Речи Посполитой, у которых он мог бы что-либо узнать «тайным обычеем», а на дворе в Варшаве, где Н. Алфимов находился в конце сентября — начале октября 1657 г., он был в полной изоляции «и у двора ево, Назарьева, была крепкая сторожа»[1092]. О позиции правительства он мог узнать лишь из состоявшихся бесед с литовским канцлером К. Пацем и подканцлером коронным А. Тшебицким, однако содержание и характер этих бесед определяли, конечно, королевские советники.

Так как Н. Алфимов был простым гонцом и не имел никаких полномочий вести переговоры, то сам факт этих бесед говорит о заинтересованности правящих кругов Речи Посполитой в сохранении мирных отношений с Россией и о их желании таким способом повлиять на русскую внешнюю политику. Хотя положение Польско-Литовского государства заметно улучшилось, предстояло решить еще достаточно трудные задачи. Шведские войска продолжали занимать главные города Королевской Пруссии, блокируя путь, по которому шел экспорт хлеба в страны Западной Европы, что прямо и непосредственно отражалось на доходах магнатов и шляхты. В июле 1657 г. началась осада Торуни австрийскими войсками, туда же был направлен большой корпус польских войск во главе с Е. Любомирским. Под Торунь выехал руководить осадой сам Ян Казимир. Город сдался лишь в конце декабря 1657 г.[1093].

Война со Швецией стала складываться неудачно для датчан, шведские войска заняли Голштинию[1094]. Можно было опасаться, что, одержав быструю победу над Данией, Карл Густав вернется со своими главными силами в Пруссию. В этих условиях в Варшаве совсем не были заинтересованы в осложнении отношений с Россией.

Советники заверили гонца, что Речь Посполитая заинтересована в том, чтобы «был покой и у обоих великих государств соединение», в скором времени будет созван сейм, на который пригласят великих послов царя[1095]. Одновременно они энергично отвергали обвинения Хмельницкого: «татар, де, мы призвали на Ракоцу, не на казаков, и татаровя, де…. казаком ничего не учинили»[1096].

Судя по содержанию бесед, в Варшаве опасались заключения мира между Россией и Швецией, что серьезно затруднило бы кампанию по возвращению прусских портов. У гонца настойчиво спрашивали, правда ли, что в Москве находятся французский и английский послы, предлагающие посредничество на мирных переговорах со Швецией[1097]. Одновременно они постарались дать доказательства враждебности Карла Густава по отношению к России. Уже после «отпуска» гонца А. Тшебицкий сообщил, что австрийские дипломаты в Константинополе достали текст грамоты Карла Густава к султану, в которой шведский король призывал его к войне с Россией и Речью Посполитой. А. Тшебицкий обещал, что этот текст будет вскоре послан в Москву[1098]. Пристав, провожавший Н. Алфимова в обратную дорогу, говорил, что Карл Густав нанес поражение датским войскам и Ян Казимир опасается, что будет заключен мир, по которому Дания будет вынуждена стать союзником Карла Густава в войне с Речью Посполитой[1099].

В грамоте, датированной 12 октября 1657 г., король, как и его советники, опровергал обвинения Хмельницкого и доказывал, что никаких враждебных действий против России польское правительство в Стамбуле не предпринимало. Как и следовало ожидать, король отклонил предложение отправить великих послов в Москву, так как дело о избрании царя может быть только «на сойме договорено и совершено», но обещал, что сейм будет собран в скором времени. Одновременно Ян Казимир выражал надежду на дальнейшее сближение двух государств и их успешные действия против шведов[1100]. Все это показывало, что «большой войны» с Речью Посполитой в ближайшее время можно не ожидать, но выяснилось это в полной мере лишь к началу 1658 г.[1101]. До этого приходилось, следуя предупреждениям, держать войска на территории Литвы и Белоруссии, а это ограничивало размах военных операций в Ливонии, не давало в полной мере использовать ту трудную ситуацию, в которой оказалась Швеция, когда сложилась антишведская коалиция.

Военная кампания в Ливонии началась в июне 1657 г. с серьезной неудачи русских войск. В начале этого месяца псковский воевода Матвей Шереметев выступил с войском для освобождения осажденного шведами замка Анзля. Когда шведы отступили, воевода стал их преследовать, но развернувшееся сражение завершилось беспорядочным бегством дворянской конницы с поля боя. Сам командующий войском, М. Шереметев, попал в плен. Правда, при отступлении удалось сохранить обоз и пушки[1102].

После этой неудачи инициатива на театре военных действий перешла к шведам. 7 июля шведские войска во главе с Магнусом Делагарди подступили к Юрьеву Ливонскому (Тарту), одному из главных центров русской власти в Ливонии. Значительная часть Юрьевского уезда была занята шведскими войсками, и началась мобилизация местных крестьян в шведскую армию. Из Таллина и Нарвы шведский командующий ожидал артиллерию, чтобы штурмовать город. Лишь 10 августа он снял осаду, узнав о приближении из Пскова войск во главе с новым воеводой И.А. Хованским[1103].

Однако это не положило конца активности шведов. Вызвав подкрепления из Таллина и Нарвы, М. Делагарди осадил Гдов, «ис пушек по Гдову били и приступы к городу были жестокие»[1104]. Когда ко Гдову подошли войска И.А. Хованского, М. Делагарди снова отступил, но Хованский догнал его армию в трех верстах от города и в ночном бою 15 сентября шведские войска были разбиты. Как сообщал И.А. Хованский в Москву, погибло 2 генерала и несколько полковников, большая часть пехоты, пушки М. Делагарди велел «пометать в Чюцкое озеро»[1105]. Это поражение шведской армии привело к переходу военной инициативы в руки русского воеводы. Преследуя отступающего к Таллину противника, И.А. Хованский 25 сентября перешел Нарову. Магнус Делагарди поспешно отступал к Таллину, и воевода не стал его преследовать, а двинулся «изгоном» к Нарве. Пришедшие неожиданно 5 октября к Нарве русские войка захватили посад и стоявшие на Нарве суда. Затем войска снова перешли Нарову и, разорив округу Ямы и Копорья, армия Хованского, так и не столкнувшись во время похода с серьезным сопротивлением, 19 октября вернулась во Псков[1106].

Так как король предписывал Магнусу Делагарди вести мирные переговоры с Россией, чтобы хотя бы избежать опасности с ее стороны в той сложной ситуации, в которой оказалась Швеция[1107], то активные действия со стороны шведов сопровождались попытками начать мирные переговоры. Так, 12 июля 1657 г. М. Делагарди обратился с письмом к Хованскому, предлагая прислать в Юрьев русских представителей для переговоров о мире. Он сообщал, что в Митаве, столице Курляндии, находится английский посол, который едет к царю для «мирного договору»[1108]. 1 августа он обратился с предложением начать переговоры о мире к сидевшему в Юрьеве в осаде воеводе И.А. Хилкову[1109]. На эти предложения русская сторона не реагировала.

Английский посол Р. Брэдшоу, ехавший в Москву с предложением посредничества на мирных переговорах со Швецией, провел осень 1657 г. в Курляндии и поехал обратно, так и не получив разрешение на приезд в Москву[1110]. Дружественный характер отношений между Швецией и Англией Кромвеля был в Москве хорошо известен, и в таком посреднике здесь не были заинтересованы.

За происходившим с неодобрением и даже раздражением наблюдал из Царевичева Дмитриева А.Л. Ордин-Нащокин. У него были свои представления о том, как и с какой целью должна вестись военная кампания и какими шагами она должна была сопровождаться. Свои соображения на этот счет он изложил в «статьях» и отписке, направленных в Москву в Приказ Тайных дел в начале июля 1657 г.

Главной целью русских действий в Ливонии должно было стать подчинение Риги. Он доказывал, что для этого сложились благоприятные условия. В Риге эпидемия — «мировое поветрие», из-за которого люди, покинув город, «живут по лесам и по островам», объявилась «болезнь» и в шведском войске. Он также упоминал «прошенье рижан о съезде и присылке частые в Царевичев Дмитреев город», во время которых «начальные люди и бурмистры… тайными ссылками к милости великого государя царского величества приведены»[1111]. Курляндскому герцогу Якобу он предлагал содействовать переходу Риги под власть царя, «не дожидаясь последнего рижаном разоренья», в этом случае они «належащего страху избудут и до своих домов бес печали придут». На герцога, впрочем, воевода Царевичева Дмитриева не возлагал больших надежд. Герцог, — писал он в Москву, — «манит, дружа шведа». Вместе с тем, трезво оценивая положение дел, он полагал, что Рига не подчинится царю без «грозы» со стороны русских войск. Необходим, — доказывал он, — поход под Ригу войск не только из Царевичева Дмитриева, но и из Полоцка, Витебска и Пскова, но воеводы этих городов не направляют своих войск под Ригу.

В своих «статьях» воевода доказывал необходимость изменить политику по отношению к населению Ливонии. Он оценил как неверный, ошибочный шаг посылку в июне в Царевичев Дмитриев и Псков царских грамот с приказом «без остатку разорить» те земли в Ливонии, которые не подчинятся добровольно власти царя. Этим приказом, — доказывал он, — служилые люди воспользуются для того, чтобы и «не противных пленить без остатку». Такие действия сведут на нет все усилия воеводы Царевичева Дмитриева по привлечению местного населения на сторону русской власти. Это приведет к бегству населения в земли, занятые шведами, и к пополнению за счет местных крестьян шведской армии, «а пехота лутчая у свеян лифлянские люди». В крепостях, округа которых опустеет, будет «держатца нечем», «а в городех Лифлянских немецкие люди, видя разоренье над уездными людми, к подданству будут непокорны»[1112].

К сожалению, не сохранился какой-либо ответ царя на предложение и соображения его советника. Имеется, однако, черновик царской грамоты, по которой воевода Царевичева Дмитриева получил полномочия вести переговоры с горожанами Риги и обещать им сохранение всех их «прав» и такое «жалованье» от царя «чево у них и на уме нет»[1113]. Важно было, чтобы соответствующие шаги были подкреплены «грозой». И эти соображения были приняты во внимание. 6 августа в Царевичев Дмитриев пришел из Полоцка отряд во главе с кн. О. Щербатым. Однако отряд пробыл здесь всего несколько дней, и 13 августа, ссылаясь на будто бы начавшееся в уезде «моровое поветрие», ратные люди «своим самовольством» оставили город и вернулись в Полоцк[1114]. По-видимому, вернуть эти войска обратно в дальнейшем не удалось.

В конце июля А.Л. Ордин-Нащокин снова обратился к царю, анализируя положение, сложившееся с началом войны между Данией и Швецией. Он отметил такой важный факт, как появление на Балтийском море (в частности, у острова Эзель/Сааремаа) враждебного шведам датского флота. Это затруднило положение Риги, но вместе с тем открывало для датчан возможности овладеть городом. Датские войска уже появились «близко Риги». Заключение мира между Яном Казимиром и курфюрстом также открывало возможности для активизации действий литовских войск в Ливонии. «Так у обоих королей, у польскаго и датскаго, ныне об Риге, как было у свейского короля о Вильне». Царь сумел занять Вильно раньше шведов, поэтому его власти подчинилось Великое княжество Литовское», как и Рига — ключ к господству над Ливонией[1115].

А.Л. Ордин-Нащокин направил затем в Москву еще одно письмо, призывая к развертыванию широких военных операций по направлению к Риге. Письмо содержало острые выпады против воевод Полоцка и Пскова, которые словно прилагают все усилия к тому, «чтоб нынешнее лето докончалось без службы». Такая пассивность, — доказывал он, — приведет к самым нежелательным последствиям. Ведь и рижан, и гетмана В. Госевского, и курляндского герцога он убеждал в том, что русские войска вскоре появятся в Ливонии. Об этом же были осведомлены датский и польский короли. Если русские войска так и не появятся, то датский король станет искать мира с Карлом Густавом. К действиям против Риги должно было побуждать и его сообщение, что в укреплении, расположенном в устье Западной Двины, «свейские люди вымерли». Что касается английского посла, который хочет выступить посредником при заключении мира и за это будет добиваться «беспошлинного торгу» в России для английских купцов, то А.Л. Ордин-Нащокин советовал задержать его в Курляндии, «покаместа твои, великого государя, рати изо Пскова и с Полоцка придут в Лифлянты». Тогда этот посол может даже оказаться полезным. Рижане, «не ожидая от короля обороны, за посла аглинского возмутца» и при его участии будет заключено соглашение о переходе Риги под власть царя[1116].

Правда, в последующее время активность русских воевод возросла и под Гдовом шведская армия понесла серьезное поражение, но И.А. Хованский с победившей армией направился не к Риге, а на Нарову. Все это никак не могло удовлетворить А.Л. Ордина-Нащокина. Его внимание все более привлекала возрастающая активность литовской армии на сопредельных с его наместничеством территориях.

Связано это было с обозначившейся летом 1657 г. сменой внешнеполитической ориентации Бранденбурга. 11 августа н. ст. было подписано соглашение о выводе бранденбургских войск из Познани 28 августа н. ст. В. Госевский подписал с представителем курфюрста соглашение о перемирии. 19 сентября н. ст. он же подписал в Велаве соглашение о заключении мира и военного союза против шведов[1117].

При этом вставал вопрос о взаимоотношениях с Россией, войска которой также действовали на территории шведской Ливонии. 1 августа н. ст. гетман В. Госевский составил инструкции для своего посланца в Россию, Стефана Медекши. Гетман напоминал царю, что он предостерегал его о существовании союза Карла Густава, казаков и Ракоци, а А.С. Матвеев не хотел ему верить. Сообщая о вступлении в войну Дании и Австрии, о намерениях короля перенести войну на территорию Королевской Пруссии, он призывал царя также выслать войска против шведов. В части инструкции отмечен личный мотив: о гетмане у короля и Речи Посполитой сложилось дурное мнение, так как Польско-Литовское государство так и не получило помощи, которую, как уверял гетман, пришлет Алексей Михайлович.

Вместе с тем, сообщая о разрыве курфюрста со шведами, он заверял, что хотел бы задержать переговоры до приезда представителя от царя, и очень советовал не принимать английского посла. Гетман жаловался на Виленского воеводу кн. М. Шаховского и других воевод, которые в отличие от А.Л. Ордина-Нащокина не хотят поддерживать с ним переписку, особенно он подчеркивал свое желание поддерживать переписку с В.Б. Шереметевым[1118]. С. Медекша был задержан в Борисове и лишь в феврале 1658 г. смог попасть в Москву[1119]. Попытка вступить в сношения с В.Б. Шереметевым успеха не имела. В разговоре с С. Медекшей воевода сказал, что гетман «изменил, ничего для государя не учинивши», отправил Лопухина. «Государя, — говорил разгневанный воевода, — не устрашит ни зима, ни груда (куски замерзшей земли. — Б.Ф.) — пойдет зараз сам головою своею против всякого неприятеля»[1120]. Иначе складывались контакты гетмана с А.Л. Ординым-Нащокиным. Уже 25 сентября н. ст. 1657 г. он сообщил воеводе Царевичева Дмитриева, что возвратился в свой лагерь после заключения мира с курфюрстом и теперь направляется с войском против шведов. Он выражал надежду, что общими силами «обчии нам неприятель звоеван будет»[1121]. Через несколько дней, не получив ответа на свое послание, 1 октября н. ст. он сообщил А.Л. Ордину-Нащокину о том, что идет «для обереженья рубежов жмудийских», намерен перейти Двину и начать военные действия против шведов[1122]. 15 октября недалеко от Царевичева Дмитриева состоялась встреча гетмана и воеводы, о которой А.Л. Ордин-Нащокин подробно сообщал царю.

В. Госевский сообщил воеводе о заключении договора с курфюрстом и ознакомил его с текстом этого документа. Он заверил, что войска курфюрста будут действовать против шведов. Он сообщил, что развертывает военные действия против шведов, «исполняя Виленский договор», и сетовал на пассивность воевод Полоцка и Пскова[1123]. 8 октября В. Госевский обратился с письмом и к полоцкому воеводе И.П. Пронскому, сообщая, что он перешел Западную Двину, чтобы вести военные действия против шведов, и выражал надежду на сотрудничество с русскими войсками, «чтоб неприятель за наступлением нашим истеснен был»[1124]. В. Госевский, как представляется, хорошо понимал, какая благоприятная ситуация сложилась для действий его войск в условиях, когда главная военная сила в шведской Ливонии — армия Магнуса Делагарди — потерпела поражение и отступила к Таллину. Как показал дальнейший ход событий, расчеты эти оказались правильными. 24 октября войска В. Госевского осадили Вальмиеру (Вольмар), и через два дня город капитулировал. Были заняты и другие крепости[1125]. Приходили сведения к русским властям и о блокаде литовскими войсками Риги[1126]. За первыми успехами последовали и другие. К февралю 1658 г., когда литовское войско ушло из Ливонии, литовские гарнизоны появились в Цесисе (Венден) и Вильянди (Феллин)[1127]. В декабре 1657 г. войско В. Госевского осадило Пярну[1128] и ожидали скорого падения города[1129].

Успехи В. Госевского убеждали А.Л. Ордина-Нащокина в слабости шведской власти в Ливонии и реальности выдвигавшихся им планов. Вместе с тем усиление литовского присутствия в регионе вызывало его беспокойство. Он предупреждал царя, что отправившийся к королю гетман В. Госевский по возвращении к своей армии «пеших людей для промыслу над городами прибавит»[1130]. В этих условиях А.Л. Ордин-Нащокин предпринял еще одну попытку убедить царя организовать большой поход на Ригу.

Он убеждал царя, что в сложившихся условиях «поход твои, великого государя, под Ригу» будет «лутче летнево». Рижане не могут рассчитывать на помощь из Таллина, так как на сухопутном пути от Таллина к Риге стоит «обоз литовской… а водяным путем зимою суды не пройдут». Нужно только, чтобы в войске, посланном под Ригу для «приступного промыслу», было «пеших людей десять тысяч». А «вся земля, государь, Лифлянская, — обращался он к царю, — о Риге стоит»[1131]. Письмо содержало резкие выпады против псковского воеводы И.А. Хованского, для которого, по убеждению воеводы Царевичева Дмитриева, он и его ратные люди «ненавидимее шведов»[1132]. Эти выпады были связаны с тем, что псковский воевода действовал в Ливонии не так, как считал правильным А.Л. Ордин-Нащокин.

Как увидим далее, он ошибался — ход событий определяли не личные предпочтения псковского воеводы. Правильность наблюдений А.Л. Ордина-Нащокина о слабости шведских войск в Ливонии подтверждали и отписки И.А. Хованского. Так, он сообщал в Москву, что, когда Магнус Делагарди просил Карла Густава о помощи, то король ответил, «что людей на помочь прислать неково»[1133]. Для развертывания военных действий в Ливонии складывались благоприятные условия, и в Москве приняли это во внимание, направив в декабре 1657 г. И.А. Хованскому приказ начать поход в «Немецкую землю». Однако целью похода должна была стать отнюдь не Рига. Войско И.А. Хованского должно было идти «под Ругодив и под Ивангород и под Яму и под Копорье». Одновременно из Новгорода отряд во главе с Ф. Лодыженским должен был идти «под Орешек и под Канцы»[1134]. Таким образом, военные действия должны были развернуться не в устье Западной Двины, а на побережье Финского залива. Вероятно, вопреки оптимистическим прогнозам А.Л. Ордина-Нащокина в Москве не очень верили в успех похода на Ригу и считали более реальным делом добиться выхода к морю на побережье Финского залива. Обращает на себя внимание, что в походе армию Хованского должны были усилить два приказа московских стрельцов из Новгорода, 1.000 солдат с Олонца, солдаты Сумерской волости[1135]. Таким образом, на театр военных действий не направлялось каких-либо дополнительных подкреплений, здесь должны были действовать лишь те войска, которые уже и так находились в пограничных областях.

А.Л. Ордин-Нащокин, поддерживавший связи с гетманом В. Госевским, рассчитывал при продолжении военных действий на сотрудничество с литовским войском против шведов. В Москве, напротив, считались с возможностью серьезных осложнений в будущих отношениях с Речью Посполитой и берегли на этот случай основные военные силы.

Получив царскую грамоту, И.А. Хованский запрашивал дьяков Разрядного приказа: если окажется, что в тех городах, к которым он пойдет походом, «малолюдно и приступом над теми городами промысл учинить мочно», то «к тем немецким городом приступать ли или нет»[1136]. Очевидно, что царская грамота не содержала точных указаний на этот счет. Это заставляет предполагать, что в Москве, возможно, не ожидали от похода И.А. Хованского каких-то территориальных приобретений, рассматривая его, прежде всего, как меру давления, которая заставила бы шведское правительство заключить мир.

Как представляли себе царь и его советники дальнейшее развитие событий, показывает сохранившийся, к сожалению, лишь во фрагментах, наказ Б.М. Хитрово, направленному в самом конце 1657 г. с важной миссией к И. Выговскому, который стал новым украинским гетманом после смерти Богдана Хмельницкого[1137]. Он должен был поставить гетмана в известность, что польско-литовская сторона не выполняет условия Виленского договора, и поэтому царь «неправдам их терпети не учнет, а хочет на весну посылать на корунные городы своих царского величества бояр и воевод». Для участия в таком походе гетман должен был выделить часть полков Войска Запорожского[1138]. Таким образом, по плану русского правительства весной 1658 г. должен был начаться совместный поход русских и украинских войск на Речь Посполитую, который, очевидно, и должен был привести к заключению мира на желательных для русской стороны условиях. При такой установке поиски выхода к Балтийскому морю отодвигались на задний план, а главное внимание русских политиков стал привлекать вопрос, сможет ли Войско Запорожское выполнить ту роль, которую они ему отводили в своих планах.

Новый гетман, генеральный писарь Войска Запорожского Иван Выговский, был избран без какого-либо участия русских представителей, но, как убедительно показала Т.Г. Яковлева[1139], был кандидатом вполне приемлемым для Москвы. Он еще задолго до Переяславской рады установил контакты с русским правительством и оказывал услуги русским дипломатам, передавая им копии документов и сообщая различные важные сведения. Во время обострения отношений в связи с участием казацких полков в походе Ракоци он сумел своевременно дать понять, что не одобряет действий гетмана, и сохранил доверие московских политиков.

В первые месяцы пребывания у власти И. Выговский продолжал внешнюю политику Богдана Хмельницкого. Были подтверждены соглашения с Трансильванией, заключен договор о союзе со Швецией. Как и Хмельницкий, Выговский видел в этих государствах полезных союзников в борьбе с Речью Посполитой. Однако он должен был учитывать те новые условия, которые сложились в последние месяцы гетманства Хмельницкого и которые уже покойный гетман должен был принять во внимание. Несмотря на заключенные соглашения, в сложившейся ситуации от возможных союзников нельзя было ожидать реальной помощи. Вступивший из-за самовольного похода в Речь Посполитую в конфликт с султаном Дьердь II Ракоци с трудом удерживал трон в борьбе с османскими войсками, а Карл Густав увел свою армию из Польши на север. Между тем возникала после поражения Ракоци реальная опасность совместного похода польских и татарских войск на «черкасские города». Выше уже цитировались сообщения царских посланцев из Речи Посполитой о планах такого похода. Аналогичные известия приходили в Москву и из Крыма. Выехавший из Крыма 23 сентября толмач Терентий Фролов сообщал, что хан, вернувшийся из похода в Трансильванию, «велел ратным людем лошадей кормить, а хочет, де, идти на войну в черкасы»[1140]. По сведениям, собранным русскими посланниками, хан предлагал Яну Казимиру начать военные действия уже зимой[1141].

Подобные сообщения, несомненно, приходили и к Выговскому. 25 августа 1657 г. он говорил посланцу царя В. Кикину, что «хан со всею ордою… сшодчись с ляцкими войсками, хотят приходить войною на Украину»[1142]. 31 августа он снова говорил Кикину, что хан «послал… по последних татар, велел выгонять всех за собой на войну»[1143]. Новый гетман, несомненно, пытался предотвратить опасность. Он попытался вступить в сношения с крымским ханом, извещая его о своем избрании, и предлагал вернуться к «дружбе», которая существовала между ханом и Хмельницким[1144]. Был предпринят и другой шаг. И. Выговский продолжил переговоры с султаном, начатые еще при Хмельницком. На этих переговорах была достигнута договоренность, что гетман не допустит нападений казаков на османские владения, а султан прикажет крымскому хану не нападать на «черкасские города»[1145]. Это, однако, не давало полной гарантии безопасности. Поэтому И. Выговский не только не возражал против прихода в Переяслав русских войск во главе с Г.Г. Ромодановским, посланных туда еще по просьбе Хмельницкого, но и на встрече, состоявшейся 28 октября, просил русского командующего не распускать войска, обещая снабдить их всеми необходимыми запасами[1146].

В отношениях с русским правительством И. Выговский следовал линии, намеченной после Виленских переговоров Хмельницким. Это ясно показывают записи его бесед с В. Кикиным в конце августа 1657 г. Через посланца он, как и Хмельницкий, убеждал царя и его советников, что следует отказаться от поиска соглашений с Речью Посполитой, которая не выполняет своих обязательств и не будет делать этого в будущем. Эти положения, выдвигавшиеся уже покойным гетманом, Выговский подкрепил новыми серьезными доводами. По его словам, поляки уже заключили договор с Леопольдом, сыном Фердинанда III, что именно он (а не царь) будет преемником Яна Казимира на польском троне. Между Австрией и Речью Посполитой заключено соглашение, «что под царским величеством и под Московским государством и под нами промышлять заодно»[1147]. Позднее, другому посланцу царя А.С. Матвееву он обещал даже послать в Москву «список» с изложением условий, «на которых статиях поляки с Леопольдом договорились»[1148]. Сведений о посылке такого текста не сохранилось, так как договора, подобного тому, о котором говорил Выговский, не существовало в природе: не было заключено соглашения об избрании Леопольда, а договор о союзе предусматривал военные действия против Швеции, а не против Русского государства. Однако очевидны усилия Выговского, направленные на то, чтобы добиться аннулирования Виленского договора. Через его посланца Иван Выговский настоятельно просил царя, если Ян Казимир и Леопольд пришлют в Москву послов «бити челом о миру», чтобы он «ни в чем бы им, яко лукавым прелстителям, не верил»[1149].

Гетман привел и другой важный аргумент в пользу того, что не следует рассчитывать на искренность и лояльность польской стороны: «Ян Казимер… пишет в листах своих, а называет… нас по прежнему своими подданными»[1150]. Этот аргумент гетман мог подкрепить и конкретным свидетельством: он передал В. Кикину письмо Яна Казимира С. Беневскому, в котором говорилось о его поездке «до урожоного гетмана Войска нашего Запорожского»[1151]. Это и последовавшие за ним другие сообщения гетмана о попытках правящих кругов Речи Посполитой вернуть Войско Запорожское под свою власть, несомненно, способствовали принятию в Москве решения о войне с Польско-Литовским государством.

Как и Хмельницкий, Выговский советовал разорвать мирные отношения с Речью Посполитой и заключить мир со Швецией[1152]. К замыслам покойного гетмана восходило и высказанное Выговским пожелание, чтобы после победы над польским королем заключить союз с Венецией и начать «промышлять над бусурманами»[1153]. Очевидно, гетман, как и его предшественник, размышлял над тем, чем занять массу людей, привыкшую жить войной, после установления мира в Восточной Европе.

На этот раз к советам из Чигирина отнеслись с гораздо большей серьезностью, чем ранее. Когда в сентябре 1657 г. Чигирин снова посетил близкий и доверенный человек царя, А. С. Матвеев, он передал Выговскому просьбу царя отправить к Карлу Густаву послов Войска Запорожского, чтобы шведский король «мира поискал правдою»[1154]. В Москве и позднее сохраняли серьезную заинтересованность в заключении мира со Швецией при участии украинских послов. Когда в конце 1657 г. в Москву прибыло украинское посольство во главе с Ю. Миневским, его настойчиво спрашивали, отправил ли гетман к Карлу Густаву своих послов[1155]. Тем самым в значительной мере оказались устраненными источники напряженности в отношениях между Москвой и Чигирином, возникшие после заключения Виленского договора, складывалась определенная основа для формирования общей политики Русского государства и гетманства по отношению к соседям.

Вместе с тем источники напряженности возникли в сфере собственно украинско-русских отношений. Связано это было с появлением и распространением на территории Украины неких «пунктов». В них говорилось о реформах, которые русское правительство якобы собиралось провести на Украине. Речь шла о фактической ликвидации автономии гетманства, размещении на его территории русской армии, которая содержалась бы за счет местного населения, обложении этого населения податями, которые ранее «имали на короля и панов», и, наконец, размер казацкого войска должен был сократиться до 10 тыс. чел. и оно могло находиться только за днепровскими порогами, все остальные казаки должны были стать крестьянами и мещанами. Вопросу о происхождении этих «пунктов» уделила особое внимание петербургский исследователь Т.Г. Яковлева. Ее соображения, что к появлению этих «пунктов» был причастен Ежи Немирич, представляются убедительными[1156].

Опасность положения состояла в том, что русское правительство, планы которого, разумеется, не шли так далеко, реагируя на проведение Богданом Хмельницким внешней политики, которая противоречила его планам, действительно, предполагало осуществить ряд мер, которые бы усилили зависимость гетманства от Русского государства. Для решения этой задачи должен был выехать на Украину с особыми полномочиями кн. А.Н. Трубецкой. Он, в частности, должен был добиваться назначения воевод (очевидно, вместе с гарнизонами) в некоторые украинские города: Чернигов, Переяслав, Нежин, Белую Церковь, Корсунь и Прилуки[1157]. Известия о миссии А.Н. Трубецкого были восприняты на Украине как свидетельство о достоверности указанных выше «пунктов», что привело к волнениям[1158]. Однако намечавшийся кризис не получил развития. Столкнувшись с перспективой ухудшения русско-украинских отношений, русское правительство, заинтересованное, как показано выше, в военной поддержке Войска Запорожского, уступило — Выговский, избранный без участия русской стороны, был признан гетманом, решение о посылке на Украину А.Н. Трубецкого было отменено[1159]. Позднее русское правительство решительно опровергло аутентичность «пунктов»[1160].

Гораздо более серьезным по своим последствиям оказался внутренний кризис в самом украинском обществе, вылившийся в острые формы уже в конце осени 1657 г. М.С. Грушевскому принадлежит и реконструкция событий начального этапа кризиса и анализ его причин. Речь должна идти о конфликте между Выговским и казацкой верхушкой, на которую он опирался в своей политике, и той частью казачества, которая находилась на Запорожье и продолжала жить там по старым, традиционным порядкам, установившимся еще до восстания Хмельницкого и образования гетманства.

Первым проявлением кризиса стал отказ собравшихся на Запорожье казаков признать гетманом Выговского, избранного без их участия. Запорожцы выступили при этом не только от своего имени, но и от имени всей «черни», т. е. рядового казачества, находящегося не только на Запорожье, но и на «волости». Так, с самого начала кризис приобрел характер конфликта между верхами и низами казачества. Глава запорожцев — кошевой «атаман» принял титул «кошевого гетмана», как бы противостоящего гетману, выбранному казацкой верхушкой без участия «черни». На эти действия Выговский ответил установлением блокады Запорожья, запретив возить туда запасы «с волости». Когда И. Выговский встречался в конце октября с Г.Г. Ромодановским, конфликт был в полном разгаре. Затем в развитии событий наметился спад. Очевидно, испытывая тяжелые последствия блокады, Запорожская Сечь стала искать соглашения с властями гетманства. Запорожские атаманы 14 ноября обратились с письмом к Выговскому, доказывая, что они не начинают никаких бунтов, а «своевольников» сами задержали и посадили в тюрьму. Они не хотят начинать усобицы и проливать христианскую кровь и, напротив, охотно пойдут по приказу гетмана на неприятелей, прежде всего на «ляхов»[1161]. 29 ноября уже уезжавший из Чигирина посланец царя Д. Рагозин узнал о приезде запорожских послов, просивших гетмана снять блокаду, «а которыя, де, были воры, заводчики, и они, де, все розбежались». Гетман, однако, занял жесткую позицию, потребовав выдать ему главу запорожцев — Барабаша[1162]. Как видно из записи в статейном списке Д. Рагозина под 16 ноября, такая жесткая позиция сложилась у гетмана еще до приезда запорожского посольства. Как рассказывали царскому посланцу, гетман намерен, если его требования не будут удовлетворены, «идти в Запороги на них и хочет высечь», и в этом его поддерживает вся казацкая верхушка («а полковники, и сотники, и есаулы с ним, гетманом, в одном совете»)[1163]. Жесткая позиция, занятая гетманом, была связана с тем, что к этому времени уже было известно о важном шаге, предпринятом Сечью, — посылке запорожских казаков в Москву с жалобами на Выговского[1164]. Это показывало, что запорожцы не намерены подчиняться Выговскому, а хотят лишь получить передышку, чтобы обеспечить себе поддержку русского правительства.

Запорожское посольство во главе с Михаилом Стринджей добралось до Москвы к концу ноября месяца. Текст врученного послам наказа, записи жалоб и предложений послов, сделанные в Посольском приказе 23 и 26 ноября, позволяют выяснить причины недовольства запорожцев и связанной с ними «городовой» черни и установить, с помощью каких мер они рассчитывали исправить положение[1165]. Об оценке, которую дал М.С. Грушевский предложениям запорожских послов, речь пойдет ниже. Однако сразу следует отметить, что в тексте М.С. Грушевского мы не находим характеристики тех причин недовольства запорожцев и «черни», которые побудили их выступить против Выговского и казацкой старшины и искать поддержки у русского правительства. Этому вопросу уделила серьезное внимание в своей книге Т.Г. Яковлева. Следует согласиться с исследовательницей, что главной проблемой внутренней жизни гетманства стала невозможность массы «показачившихся» и тем самым получивших привилегированный социальный статус в ходе непрерывной войны людей найти себе источники средств существования в условиях мирного времени[1166]. Традиционно главным источником получения военной добычи были для запорожцев походы на Крым и владения Османской империи. Однако уже осенью 1655 г. Б. Хмельницкий запретил запорожцам совершать морские походы, а затем запреты предпринимать походы на Крым и османские владения последовали со стороны нового гетмана, Ивана Выговского. В среде запорожцев они были восприняты особенно остро, так как после поражения Ракоци военные походы войск гетманства прекратились и иных источников добычи тоже не стало. В наказе, врученном запорожским послам, специально говорилось о том, что гетман и вся старшина гневаются на чернь за то, что та ходит «водою и полем под татарские городы», так как это мешает им заключить мир с Крымом[1167]. Имеем свидетельства, что запорожцы не считались с установленными запретами. Осенью 1657 г. их отряды приходили к Перекопу «и многие ногайские улусы погромили»[1168], но позиция гетмана и старшины не позволяла рассчитывать на продолжение таких действий в дальнейшем.

Однако на встречах запорожских посланцев с дьяками Посольского приказа вопрос о походах запорожцев на «бусурман» не обсуждался. Посланцам, вероятно, объяснили, что они не встретят понимания русского правительства, заинтересованного в сохранении мира на южных границах. На первый план выдвинулся вопрос об обеспечении рядового казачества благодаря выплате жалованья за службу. Вопрос о жалованье стал занимать важное место в сознании казачества со времени заключения переяславских соглашений. «Статьи Богдана Хмельницкого» предусматривали, что Войску Запорожскому будет царем выплачиваться жалованье за участие в походах, а деньги на выплату жалованья к царю должны были поступать за счет сбора доходов с неказацкого населения гетманства. Один раз деньги на выплату жалованья — 60.000 золотых — были посланы гетману, но войску они не раздавались. А затем посылка жалованья прекратилась, так как никаких средств в царскую казну не поступало[1169]. Предполагалось, что Хмельницкий будет сам выплачивать из них жалованье войску, но этого не произошло. В сознании рядового казачества складывалось представление, что в его тяжелом положении виноваты гетман и полковники, которые распоряжаются собранными с населения поборами и ничего из них не дают войску. «А что, де, каких поборов в Войске Запорожском сбираетца, и то все сбирает к себе гетман же, а в войско ничего не дает», — говорили на переговорах в Посольском приказе запорожские посланцы. Они предлагали царю провести следствие, куда делось все то, что в течение 4 лет «в казну царского величества не доходило и до рук Войску Запорожскому по привилею царскому на жалованье не давано». Эти люди должны были вернуть полученные деньги, которые должны были быть розданы войску как жалованье за прошлые годы[1170]. Чтобы не допустить повторения прежней практики, запорожцы были готовы согласиться на приход в «черкасские города» русских воевод, они, вероятно, должны были взять в свои руки сбор доходов, которые бы собирались в Киеве и в определенное время раздавались Войску Запорожскому.

В этих предложениях М.С. Грушевский не без основания увидел опасный удар по нарождающимся институтам украинской государственности, но одновременно «сервілізм, необмежене служальство, підпорядкованне всяких інтересів українського життя планам московського бюрократизму і централізму». По убеждению исследователя, такие взгляды приносили наибольший ущерб самим их носителям, так как они оказывались под властью московской бюрократии «в своій політици цілком безоглядної, а для інтересів українського життя як такого — цілком байдужоі»[1171]. Однако исследователь не дает ответа на возникающий вопрос, откуда могли появиться «сервілізм» и «служальство» у запорожских казаков, существование которых вплоть до этого времени протекало вне какого-либо контакта с русским правительством или русской администрацией. В таких качествах украинской «черни» справедливо усомнилась Т.Г. Яковлева, показавшая, что последующие действия участников начинавшегося восстания (о чем речь пойдет ниже) мало соответствуют такой характеристике[1172]. Не «сервілізм», а отчаянное стремление получить какие-нибудь средства к существованию и полное неверие в то, что такие средства она сможет получить от казацкой элиты, — вот что толкало казацкую «чернь» к поискам поддержки у русского правительства, и для такого выбора были определенные объективные основания. Московская «бюрократия» отличалась многими пороками, но в отличие, например, от власти Речи Посполитой она регулярно выплачивала жалованье за службу. Сами запорожские посланцы упоминали, что, подготавливая свое обращение в Москву, в Сечи советовались с находившимися там донскими казаками[1173]. От этих казаков запорожцы вполне могли узнать, что в отличие от них донцы регулярно получают из Москвы жалованье и запасы. Все это давало основание надеяться, что, когда вместо казацких полковников доходы станут собирать русские воеводы, они, наконец, станут получать установленное для них жалованье.

Чего же ожидали запорожские посланцы от русского правительства? Они добивались того, чтобы царь, как верховный сюзерен, созвал раду в месте, по возможности, близком к Сечи, в которой приняла бы участие вся «чернь», как из Сечи, так и с «волости». На этой раде гетман и полковники должны были положить свои знаки власти, чтобы войско могло бы выбрать на их место других людей. Выговского и его советников следовало не только отстранить от власти, но и заключить в тюрьму и даже выслать из страны[1174].

Разумеется, запорожцы понимали, что русское правительство не станет выступать против Выговского только ради защиты интересов «черни». Поэтому против Выговского и всей казацкой верхушки были выдвинуты обвинения в том, что она в нарушение заключенных договоров проводит не согласованную с царем внешнюю политику. Уже при жизни Хмельницкого гетман и полковники заключили договор с Ракоци и правителями Дунайских княжеств, а теперь новый гетман и полковники обновили соглашение с Трансильванией и воеводами, заключили союз со Швецией и вступили в сношения с Крымом «без ведома и без указу царского величества». В доказательство справедливости своих обвинений посланцы представили перехваченные запорожцами письма Выговского от 10 сентября 1657 г. хану и его везиру Сефер-гази. «И по тем его тайным посилкам, — утверждали они, — надеятца от него всякие измены»[1175].

Аналогичным образом, впрочем, поступал и Выговский. В своих беседах с Г.Г. Ромодановским в Переяславе он убеждал русского военачальника, что запорожцы «старшин своих… хотят побить и поддатца крымскому хану»[1176]. Если запорожцы добивались от русского правительства созыва рады для низложения Выговского, то Выговский стремился обеспечить себе содействие русского правительства в борьбе с «чернью». Гетман отдавал себе отчет в опасности создавшегося положения: внутренний конфликт в украинском обществе мог побудить крымских татар и поляков предпринять нападение на территорию гетманства. На беседах в Переяславе в конце октября 1657 г. он постоянно просил Г.Г. Ромодановского не распускать войска и не выводить их с территории гетманства. Напротив, он хотел бы, чтобы Ромодановский со своими полками перешел Днепр, чтобы вместе с Уманским, Белоцерковским и Браславским полками заслонять территорию гетманства от нападения поляков, пока сам гетман не положит конец волнениям[1177]. Из Переяслава же гетман со своим посланцем Почановским отправил письма царю и его советникам, в которых призывал не верить доносам на него, а запорожских посланцев за их самовольные действия задержать и покарать[1178].

Создавшееся положение ставило русское правительство перед необходимостью принятия важного политического решения, от которого во многом зависела судьба русско-украинских отношений. Действовать следовало быстро, и решение действительно было быстро принято.

Было решено, что на Украину с важной миссией отправится такое близкое к царю, пользующееся его особым доверием лицо, как Б.М. Хитрово. В грамоте, врученной 30 ноября послам Войска Запорожского во главе с Ю. Миневским, царь извещал, что посылает к ним и Войску Запорожскому своего «ближнего» человека, который примет присягу у избранного Войском гетмана с подтверждением прав и вольностей Войска. В грамоте указывалось, что Б. Хитрово едет и для обсуждения разных вопросов[1179].

Содержание этого документа ясно показывает, что обвинения гетмана и полковников в «измене» не произвели серьезного впечатления на царя и его советников. Характерно, что во время бесед с запорожскими посланцами в Посольском приказе дьяки главное внимание уделили выяснению причин недовольства «черни» политикой Выговского, совсем не пытаясь узнать какие-либо новые подробности о его «измене». Русский полномочный представитель ехал не для того, чтобы добиваться низложения Выговского, а чтобы принять от него присягу на верность царю, что должно было способствовать легитимации его власти. Вместе с тем царь и не стал полностью и безоговорочно на сторону казацкой верхушки. Он не задержал и не наказал запорожских послов, как просил Выговский. Вместе с ними 29 ноября он отправил в Сечь грамоту, в которой, обходя молчанием обвинения запорожцев по адресу гетмана и старшины, он ставил «всю чернь Запорожскую» в известность о своем решении созвать раду в Переяславе, куда должен прибыть его полномочный представитель, и предлагал запорожцам прибыть на эту раду, чтобы там «советом всего Запорожского Войска все дела успокоити, чтоб впредь меж вами… был совет и соединение, а розни меж вами никакие не было»[1180]. О своих пожеланиях на раде в Переяславе добиться «успокоения», «чтоб впредь меж вами… были совет и соединение, и бунтов, и междоусобия не было»[1181], царь писал и Выговскому.

Очевидно, что в соответствии с планами русского правительства Б.М. Хитрово должен был выступить на раде в Переяславе в качестве посредника между казацкой верхушкой и «чернью» и добиться мирного решения конфликта. Как он должен был добиться решения этой задачи и к каким важным для русского правительства результатам должна была привести его миссия, позволяет судить датированный 30 ноября 1657 г. наказ Б.М. Хитрово, к сожалению сохранившийся лишь в отдельных фрагментах. Запись переговоров, которые вел Б.М. Хитрово по дороге в Переяслав и в самом Переяславе, не сохранилась. Все это не позволяет в полной мере осветить этот важный момент в истории русско-украинских отношений.

Одной из важных задач миссии Хитрово было подтвердить авторитетом царя, как верховного сюзерена, законность власти Выговского, что должно было привести к прекращению выступлений против него[1182]. Вместе с тем Б.М. Хитрово должен был добиваться, чтобы в главных городах гетманства для их охраны от возможного нападения противника были размещены русские гарнизоны во главе с воеводами, на их содержание должны были собираться доходы с территории гетманства[1183].

Эти положения наказа дали основание М.С. Грушевскому сделать вывод, что царь постарался использовать требования «черни» для того, чтобы добиться ограничения автономии гетманства, его более сильного подчинения своей верховной власти[1184]. Вывод исследователя является правильным, но он не дает представления о всех аспектах той политической линии, которой стало придерживаться русское правительство к началу 1658 г. Следует отметить, что в наказе шла речь не только об установлении воеводского управления, но и о сборе с территории гетманства всех доходов в войсковую казну, откуда следовало бы черпать средства не только на содержание русских гарнизонов, но и на выплату жалованья казакам, которые пойдут на военную службу[1185]. Тем самым принимались во внимание требования «черни» и должен был быть снят источник напряженности в украинском обществе.

Важно отметить еще один важный аспект русской позиции. Войско Запорожское занимало важное место в русских планах войны с Речью Посполитой, одна из целей миссии Б.М. Хитрово состояла в том, чтобы достичь на эту тему принципиальной договоренности с гетманом Выговским. Русское правительство поэтому было крайне не заинтересовано в том, чтобы казачество подрывало свои силы в междоусобной войне вместо того, чтобы солидарно, всеми своими силами выступить на русской стороне против Речи Посполитой. Отсюда — стремление добиться мирного прекращения конфликта. Царь полагал, что, опираясь на свой авторитет, он сможет принудить враждебные стороны договориться между собой. Как бы то ни было, соответствующий интересам русского правительства план решения украинской проблемы был намечен и в течение некоторого времени в Москве полагали, что облеченному особым доверием посланцу царя удастся его успешно реализовать.

К концу января 1658 г. в Москву прибыли одновременно сразу несколько дипломатических миссий. 25 января царь принял послов венгерского короля Леопольда (будущего императора), датского посланника Ганса Ольделанда, посланца бранденбургского курфюрста Йоахима фон Борентина[1186], а 27 января дьяки Посольского приказа беседовали с посланцем гетмана В. Госевского Яном Лосовским[1187].

Все это были посольства стран — участников антишведской коалиции, и главная их цель состояла в том, чтобы побудить русское правительство продолжать войну со Швецией. Официальной целью австрийской миссии во главе с Иоганном Фрагштейном, бывшим австрийским резидентом в Речи Посполитой, было известить царя о смерти императора Фердинанда III и вступлении на трон его сына Леопольда[1188]. Однако во время состоявшихся позднее бесед с советниками царя во главе с Ю.А. Долгоруким австрийские дипломаты выражали надежду, что Речь Посполитая и Россия станут «общих неприятели… совокупленными общими войски воевать», и предлагали посредничество на переговорах о заключении «вечного мира»[1189]. Послы передали русской стороне ряд документов, которые должны были склонить ее к принятию нужного решения. Это были добытые австрийскими резидентами в Константинополе тексты грамоты Карла Густава султану от 19 апреля 1657 г. и записки, поданной шведским резидентом в Стамбуле, очевидно, при передаче грамоты[1190]. В обоих документах речь шла о заключении союза между Швецией и Османской империей, направленного против Австрии, Речи Посполитой и России. Эти документы должны были убедить царя во враждебности шведов по отношению к России и побудить его продолжать войну и искать сближения с государствами — членами антишведской коалиции.