Помоги проекту - поделись книгой:
Текст этого раздела присяги показывает, что готовность короля выполнять обязательства, взятые им по Виленскому договору, в Москве, по-видимому, сомнений не вызывала, но здесь совсем не исключали, что попытка сделать царя наследником Яна Казимира может привести к вооруженному мятежу сторонников другого претендента (имелся, вероятно, в виду кто-нибудь из Габсбургов). На этот случай русское правительство стремилось заручиться содействием литовского войска и литовской шляхты.
В ходе подготовки к отправке этой дипломатической миссии обсуждался и другой вариант, когда между Короной и Литвой «разделение учинитца», и в этом случае А.С. Матвееву следовало «приводить» Литву «под его царского величества высокую руку»[671]. У гетмана В. Госевского А.С. Матвеев должен был находиться «всегда без отлучения» и собирать разнообразную информацию[672]. А.С. Матвеев должен был выяснить, следует добиваться избрания царя с помощью сенаторов или «однем войском»[673]. Это поручение показывает, что в Москве не исключали и возможности того, что царь может утвердиться на польском троне, опираясь на поддержку войска, которому Алексей Михайлович выплатил бы то жалованье, которое оно никак не могло получить от властей Речи Посполитой.
Затрагивался в данных А.С. Матвееву указаниях и вопрос об условиях, на которых царь мог бы занять польский трон. Указания эти касались наиболее острого вопроса — вопроса о будущих границах двух соединенных под властью царя государств. Предполагая, что гетман выразит желание «служить» царю, царь и его советники предписывали А.С. Матвееву взять в этом случае с гетмана обязательство «наговаривать» сенаторов и шляхту «чтоб рубежу быть к Московскому государству по Березину и Полоцку и Витебску быть к Московскому государству»[674]. Когда об этом зашла речь во время переговоров с гетманом, русский посланец добавил к сказанному: «а от Коруны Полские по Бог реку»[675]. Таким образом, в Москве рассчитывали на то, что гетман В. Госевский сможет убедить шляхту и сенаторов согласиться на тот компромисс по вопросу о границах, который предложили русские «великие» послы на заключительном этапе переговоров под Вильно.
А.С. Матвееву поручалось также обсуждать с гетманом вопросы отношений двух государств к Швеции, Бранденбургу и Дании[676], но они имели по сравнению с главными целями миссии А.С. Матвеева второстепенное значение. Чтобы способствовать успеху миссии, гетману было послано царское «жалованье» — 7 сороков соболей стоимостью 700 руб.[677].
Как ни спешил А.С. Матвеев, ему удалось встретиться с гетманом лишь 30 ноября[678]. Он еще не успел приступить к исполнению своей миссии, когда в царской ставке, медленно двигавшейся по направлению к Москве, стали появляться одно за другим литовские посольства, с которыми царю и его советникам пришлось договариваться, еще не зная ничего о результатах миссии А.С. Матвеева.
Появление в царской ставке первого из этих посольств было спровоцировано неосторожными заявлениями Н.И. Одоевского на заключительном этапе переговоров под Вильно. Как отметил в своем дневнике Киприан Павел Бжостовский, 31 октября Одоевский и дьяки, встретившись с посланцем комиссаров В. Комаром, «клятвенно обещались, что все будет возвращено, лишь бы только повидаться с царем»[679]. Позднее Одоевский снова обещал «с приездом своим (к царю. —
Неудивительно, что сразу по окончании переговоров комиссары Речи Посполитой предприняли попытку добиться от царя выполнения этих обещаний. С этой целью они запаслись письмом от австрийских посредников, в котором те ходатайствовали, чтобы «для нашего всемилостивейшего цесаря и государя и для любви его поляком Великого княжества Литовского до Березы реки тотчас поступлено, понеж то от ваших великих послов обещано». Если такое обещание не будет выполнено, то, подчеркивали посредники, это будет «противно всех християнских и всяких народов обычаев»[683]. Вместе с этим письмом посланец комиссаров Ян Корсак привез «статьи», содержавшие большой перечень предложений, адресованных Алексею Михайловичу[684].
Как и следовало ожидать, первым пунктом в этом перечне стояло предложение, чтобы царь вывел свои гарнизоны-«залоги» с территории к западу от Березины. Ян Корсак должен был также просить, «чтоб изволил государь в бископии и в шляхетские маетности проезжать урядником хоти посмотреть»[685], и добиваться освобождения пленных в соответствии с врученным ему списком[686].
В особом письме на имя Н.И. Одоевского, врученном Яну Корсаку, комиссары ходатайствовали о прекращении осады Старого Быхова и чтобы в эту крепость был «вольный путь и проезд»[687]. Среди предложений был и пункт о возвращении униатам церкви в Вильно[688]. Комиссары проявили заботы и о собственных интересах. Ян Корсак должен был ходатайствовать о возвращении владений всем представителям Великого княжества Литовского, участвовавшим в переговорах, а также целому ряду других лиц. Особую активность проявил при этом маршалок литовский К. Завиша, ходатайствовавший о передаче ему ряда владений, принадлежавших другим лицам — Кашпирской волости на Смоленщине, Белицы и двора в Вильно — бывших владений Януша Радзивилла. Кроме того, он просил освободить его владения от налогов. Чтобы расположить к себе царя, маршалок послал ему в подарок часы, принадлежавшие ранее Владиславу IV[689]. Немалую предприимчивость обнаружил и сам посланец комиссаров Ян Корсак, просивший не только вернуть ему «полаты» в Вильно и земли в Полоцком и Бельском уездах и в Ошмянском повете, но и пожаловать ему Мигновичи на Смоленщине[690]. Эти факты показывают, что одна из главных целей миссии Я. Корсака состояла в том, чтобы, используя заинтересованность царя в поддержке литовских магнатов и шляхты на будущем сейме, добиться немедленного восстановления (в той или иной форме) литовской власти на землях на запад от Березины.
Царь и его советники оказались в достаточно сложной ситуации. Комиссары добивались от царя ряда важных уступок, обещая лишь, что они окупятся в будущем, и не давая никаких гарантий. Вместе с тем нельзя было безоговорочно отклонять все просьбы, чтобы не вызывать у будущих избирателей отрицательной реакции и не привести тем самым к провалу кандидатуры царя на сейме. Положение было тем более сложным, что у русского правительства не было каких-либо контактов с магнатами и шляхтой Короны и оно могло каким-то образом воздействовать на них лишь через магнатов и шляхту Великого княжества.
Как показывают ответы царя на «статьи», привезенные Я. Корсаком, в царской ставке договорились решение главных, принципиальных вопросов отложить до того времени, как определится результат работы сейма, и одновременно удовлетворить разного рода конкретные просьбы от значимых лиц, поддержка которых на сейме могла бы понадобиться. Неудивительно, что большая часть просьб общего характера была отклонена в той или иной форме. Так, царь отказался выводить свои гарнизоны до того, «как то доброе дело в совершенье придет». Не разрешил царь вернуться в свои владения шляхте, которая не принесла присяги[691]. Из общих просьб была удовлетворена лишь одна: царь разрешил шляхтичам «присылать урядников», чтобы познакомиться с состоянием их владений, но эти «урядники» должны были «стацыи (расходов на свое содержание) не имать и не владеть»[692].
Вместе с тем царь разрешил выпустить пленных, об освобождении которых ходатайствовали комиссары[693], и разрешил комиссарам (но не другим шляхтичам) «своими имениями владеть и самим жить и урядников посылать»[694]. Если Я. Корсаку были возвращены лишь его имения в Полоцком уезде и Ошмянском повете[695], то отношение к просьбам К. Завиши было гораздо более внимательным — он получил не только бывшие владения Януша Радзивилла, но и «соболей на триста рублев»[696]. Царь разрешил также снять осаду с Быхова, приказал послать В. Госевскому 10 бочек пороху «безденежно» и «указал своим государевым ратным людей на шведа помогать»[697]. Эти указания царя — еще одно свидетельство особой заинтересованности царя в установлении контактов с подскарбием и польным гетманом Великого княжества Литовского.
Не успели закончиться переговоры с Яном Корсаком, как в царской ставке стали появляться один за другим посланцы литовских гетманов. 28 ноября приехал в Витебск и 6 декабря в Вязьме был принят царем посланец гетмана В. Госевского полковник Казимир Жеромский, отправленный в царскую ставку еще до приезда к гетману А.С. Матвеева[698]. Выбор в качестве посланца одного из наиболее видных и близких к гетману офицеров говорит о важном значении его миссии.
Официально он передал царю грамоту Яна Казимира, в которой сообщалось, что король поручил гетману «сослатца» с русскими воеводами для совместных действий против шведов[699], и грамоту гетмана сходного содержания[700], Однако, когда начались переговоры К. Жеромского с доверенным лицом царя — Ф.М. Ртищевым[701], вопрос об организации военных действий против шведов на них вообще не обсуждался. Правда, вопреки обычаю, записи переговоров не велись, и Ф.М. Ртищеву было приказано отвечать на все предложения только «словесно»[702]. Однако краткий перечень вопросов К. Жеромского и ответов на них был послан еще находившемуся у гетмана А.С. Матвееву[703], и знакомство с этим текстом[704] позволяет составить общее представление о целях этой миссии, которую обе стороны окружали какой-то тайной.
Из всех предложений К. Жеромского лишь ст. 2. «Трактование и отлучение [от шведов?] курфюрста» касалась в какой-то мере организации военных действий против шведов. Как касавшиеся той же темы можно рассматривать просьбы гетмана прислать ему 8.000 ружей и выделить его войску территории, на которых оно могло бы кормиться (ст. 6, 7). Большая часть «статей» касалась, однако, совсем других тем: избрания царя на польский трон и взаимоотношений царя с «неприсягнувшими» магнатами и шляхтой. Вопросов об избрании касались лишь две статьи, но в них затрагивались очень важные вопросы. Первая содержала вопрос, что делать, если император попытается посадить на польский трон кого-либо из своих родственников и «с свейским королем соединение иметь будет» (ст. 1). Другой вопрос касался еще более важного для русской стороны вопроса. «А естли учинитца разорванье в том же едином государстве (т. е. при выборе царя произойдет конфликт между Литвой и Короной. —
Большая часть предложений, привезенных К. Жеромским, касалась, однако, других вопросов. Так, от имени гетмана он просил, чтобы бежавшая шляхта могла вернуться в свои владения «или уредников к добрам их прилучить» (ст. 3). Держателям «экономий» должно было быть предоставлено право «в них на себя стацею выбрать» (ст. 11). Особо был поднят вопрос о возвращении гетману города Велижа (ст. 13). Посланец также должен был заявить о «верности» царю одного из самых близких к гетману лиц — старосты ошмянского Адама Саковича — и просить для него разрешения, «чтоб в маетности послать урядников» (ст. 8, 9). Специальное упоминание о нем связано с тем, что в отличие от других лиц из окружения гетмана А. Сакович в 1655 г. принес присягу царю, а после этого отъехал в войско В. Госевского. Посланец привез с собой также перечень владений, принадлежавших В. Госевскому и таким лицам из его окружения, как сам Казимир Жеромский, Петр Полупята, судья гродский Мстиславский, Ян Протасевич Островский, Казимир Хвалибог Жеромский, Бартломей Чапский, Казимир Москевич, которые следовало им вернуть[705].
Рассмотрение сохранившихся сведений о миссии К. Жеромского позволяет сделать вывод, что главные задачи этой миссии совпадали с задачами миссии Корсака. В обмен за обещание (в будущем) избрать царя на польский трон отдельные политики (и стоящие за ними группы шляхты) стремились уже в настоящем добиться от русской стороны уступок при решении разного рода вопросов. Главным при этом было пожелание, чтобы шляхта еще до какого-либо решения сейма о избрании царя могла вернуть свои владения, не принося присяги царю. В. Госевский действовал в отличие от сенаторов более осторожно и не требовал вывода с этих земель русских войск.
Отношение к разным частям привезенных К. Жеромским предложений оказалось столь же контрастным, как и отношение к отдельным предложениям, привезенным Корсаком. В царской ставке проявили готовность обсуждать с гетманом различные ситуации, которые могли возникнуть в борьбе за польскую корону. Так, посланцу было сообщено, что царь обратится к императору Фердинанду с просьбой, чтобы тот «во обраний великого государя его царского величества ни в чем препоны… не учинил»[706]. Что касается очень важного вопроса о возможных действиях русской власти в случае разрыва связей между Литвой и Короной, то последовал достаточно неопределенный ответ — «о том наказано будет от великого государя… послом великим»[707]. Очевидно, в Москве еще не выработали для себя четкой позиции по этому вопросу.
Что касается других предложений, переданных К. Жеромским, то по отношению к ним позиция русского правительства оказалась гораздо более определенной, чем при переговорах с Корсаком. По-видимому, предложения, привезенные Корсаком, оказались для русских политиков некоторой неожиданностью, но ко времени приезда К. Жеромского было определено, как к таким предложениям следует относиться. Царь выражал готовность удовлетворить все пожелания — снабдить армию оружием и хлебом, вернуть шляхте ее владения и допустить туда ее урядников (персонально В. Госевскому царь был готов вернуть город Велиж), но при одном условии — если предварительно гетман, войско и шляхта принесут присягу царю.
Так как К. Жеромский, по-видимому, ничего не ответил на эти предложения, то у царя и его советников сложилось впечатление, что литовская сторона в лице полковника с ними согласилась. Во всяком случае, 20 декабря А.С. Матвееву, уже находившемуся к этому времени у В. Госевского, были отправлены «статьи» К. Жеромского с ответами от имени царя с предписанием на предложенных условиях заключить «договор» с В. Госевским и войском и чтобы он «укрепился на том на всем писмом за руками»[708]. При отъезде К. Жеромскому было подарено соболей на 300 руб.[709]. Недалекое будущее должно было показать, что не было серьезных оснований выражать удовлетворение результатами переговоров с Жеромским.
В самом конце 1656 г. поспешил вступить в контакт с царем и великий литовский гетман, Павел Сапега. 27 декабря царь принял его посланца А. Млоцкого[710]. Посланец также привез «статьи» — предложения, осуществление которых способствовало бы тому, чтобы «зачатое и наговореное дело до пожелаемаго конца доведено было»[711]. Как и предложения В. Госевского, предложения великого гетмана и Виленского воеводы главным образом касались отношений царя с гетманами и шляхтой в связи с предстоящим созывом сейма. Гетман обещал содействовать избранию царя и заключению мира между Россией и Речью Посполитой. Гетман решительно заявил, что, если даже Ян Казимир захочет заключить мир с Карлом Густавом, то он «с шведом короля до згоды не допустит, потому что его в войску послушают многие»[712].
Гетман также давал царю и его советникам советы, как действовать, чтобы расположить избирателей к царю — соискателю польского трона. Так, он советовал послать грамоты «с милостивым словом» к коронному маршалку Е. Любомирскому, познанскому воеводе Я. Лещинскому, коронному канцлеру С. Корыцинскому, а также к шляхте воеводств Русского, Волынского, Подляшского и Мазовецкого, которую гетман уже от своего имени просил поддержать кандидатуру царя. Он предлагал также, чтобы царица, жена Алексея Михайловича, направила своего посланца к королеве Людовике Марии, чье влияние на ход государственных дел после «Потопа» заметно возросло. Гетман просил также освободить еще до сейма всех пленных и снять осаду со Старого Быхова. По его словам, Хмельницкий Ивану Нечаю «от Быхова отступать велел», но казаки не выполняют его приказа. Важное значение, по его словам, имела бы и выплата жалованья «войску неоплаченному», «чтоб войско в рознь не шло»[713].
Главное место в предложениях, привезенных А. Млоцким, так же как и в предложениях, привезенных Я. Корсаком и К. Жеромским, занимало ходатайство о возвращении маетностей еще до созыва сейма. Это ходатайство великий гетман аргументировал тем, что пребывание на сейме сопряжено с «великими проторми (расходами)». Правда, «великие» послы обещали, что гетману будут возвращены его имения на запад от Березины, но они «испустошены» и с них «вспоможенья никакова быти не может», поэтому гетман просил, чтобы ему были возвращены и его владения на восток от Березины. Кроме того гетман просил вернуть владения его «приятелям», которые будут на сейме бороться за избрание царя. Список открывался именами старосты жемойского Е. Глебовича, маршалка К. Завиши, польного гетмана В. Госевского, К. Бжостовского, К. Паца и X. Полубенского[714]. А. Млоцкий представил и перечень владений гетмана и его приятелей[715]. Не удовлетворясь этим, гетман просил передать ему владения покойного брата Казимира или хотя бы разрешить ему собрать с них оброки[716].
Переговоры с А. Млоцким вел по поручению царя не Ф.М. Ртищев, а Р.М. Стрешнев. Как и на переговорах с К. Жеромским, этот советник царя давал на предложения гетмана лишь устные ответы и их содержание никак не раскрывалось в грамотах царя П. Сапеге от 1 января 1657 г.[717]. Однако запись этих ответов сохранилась в деле о посылке к П. Сапеге А.И. Нестерова, и она позволяет судить о позиции, занятой на переговорах русской стороной[718].
Советы великого гетмана были приняты благосклонно. Царь обещал послать грамоты с «милостивым словом» тем магнатам и шляхте, к которым советовал обратиться гетман. Сноситься с королевой будет поручено отправленным на сейм «великим» послам. Царь обещал также освободить пленных и снять осаду со Старого Быхова[719]. Однако в том, что касалось главного волновавшего гетмана и его «приятелей» вопроса — о возвращении им «маетностей», то позиция русского правительства по этому вопросу оказалась столь же жесткой, что и на переговорах с К. Жеромским.
Так как царь обещал вернуть шляхте, если она присягнет царю, «прежние их маетности по привилеям по реку по Березу», т. е. на владения, расположенные к западу от Березины, следовательно, владения на восток от Березины вообще не могли быть возвращены шляхте. Правда, царь готов был сделать исключения для гетмана и его «приятелей», которым он готов был вернуть земли «по обе стороны реки Березы», но лишь в том случае, если они «присягу учинят», а на будущем сейме покажут «службу свою и раденье»[720]. Вместе с тем, царь и его советники отдавали себе отчет в том, что одними обещаниями, ничем не подкрепленными, вряд ли удастся добиться от литовских магнатов и шляхты нужного результата. Поэтому были подготовлены царские грамоты о передаче «маетностей» обоим литовским гетманам и их «приятелям». Отправленный к П. Сапеге в самом начале января 1657 г. царский посланник А.И. Нестеров должен был вручить им царские грамоты сразу после принесения присяги[721]. Воеводам городов на территории Великого княжества Литовского были посланы распоряжения передать соответствующие земли указанным лицам, как только им будут переданы царские грамоты и королевские «привилеи» на эти земли[722]. В наказе, врученном А.И. Нестерову, ему также было поручено составить список других лиц, которые принесут присягу, и прислать его «великим» послам, чтобы на сейме им могли быть также выданы соответствующие царские грамоты[723].
Выданный А.И. Нестерову наказ был очень кратким. Царский посланец должен был находиться при гетмане «без отлученья» и добиваться того, чтобы гетман и шляхта царю «до сойму и, идучи на сойм, служили и радели». Все другие указания касались только двух сюжетов. Если бы Великое княжество Литовское и Польское королевство разошлись при принятии решений, то А.И. Нестерову следовало бы предложить им подчиняться царю, «обнадеживать их ево государским жалованьем» и обещать, что царь «их прав и вольностей нарушить не велит». Одновременно он должен был выяснить, «куда полское и литовское войско болши учнут быть склонны», как лучше Речь Посполитую «до случения приводить» через сенаторов «или однем войском»[724]. Подобные пункты были уже в наказе А.С. Матвееву. Очевидно, в начале 1657 г. и сепаратное русско-литовское соглашение, и приход русского царя на польский трон при поддержке коронного и литовского войска продолжали рассматриваться в Москве как вполне реальные варианты возможного развития событий.
Интерес к сценариям такого рода связан был с той главной трудностью, которая обнаружилась, когда царь и его советники приступили к подготовке к выборам на польский трон. Традиционно сношения с Россией находились в руках литовских магнатов, именно из контактов с ними русские политики черпали свои представления о положении в Речи Посполитой. Те немногие контакты, которые все же поддерживались с магнатами — владельцами имений на Украине, были полностью оборваны с началом восстания Хмельницкого. Никаких контактов с магнатами и шляхтой Польского королевства у царя и его советников не было, здесь даже не знали, с кем из них имело бы смысл вступить в переговоры, и спрашивали совета у литовских гетманов. В этой связи представлялось вполне реальным, что с ними договориться не удастся. Отсюда и расчеты на заключение русско-литовского соглашения, если на сейме Корона и Литва не смогут договориться между собой, и надежды на возможную поддержку войска, которому царь мог бы выплатить жалованье, которое это войско давно не получало.
К началу 1657 г. позиции обеих сторон — литовской и русской — вполне определились. Магнаты и шляхта Великого княжества стремились еще до созыва сейма и принятия на нем тех или иных решений как можно скорее вернуть занятые русскими войсками владения в обмен за обещание поддержать кандидатуру царя на сейме. Однако в Москве хорошо понимали, что именно установление русской власти на большей части земель, входивших в состав Великого княжества Литовского, составляет главное преимущество царя перед другими кандидатами, и не хотели отказываться от этого преимущества в обмен на неопределенные обещания. Царь готов был вернуть владения кругу влиятельных политиков, поддержка которых потребовалась бы на сейме, но хотел гарантий — такой гарантией, по его мнению, могла быть присяга царю с их стороны, что обеспечило бы выполнение литовскими магнатами их обещаний. Такие условия соглашения должны были предложить литовским гетманам А.С. Матвеев и А.И. Нестеров. В январе в Москве ждали известий о результатах переговоров А.С. Матвеева с гетманом В. Госевским.
А.С. Матвеев, получивший приказ ехать к гетману еще 4 ноября, добрался до ставки В. Госевского в Кейданах лишь в самом конце этого месяца[725]. Лишь 30 ноября царский посланец мог встретиться с гетманом, которому передал царскую грамоту и «жалованье» — 7 сороков соболей[726]. В ставке гетмана А.С. Матвеев пробыл две недели[727]. За это время он четыре раза встречался с В. Госевским. Результаты переговоров мало отвечали тем ожиданиям, которые в Москве с ними связывали. На первых встречах гетман говорил прежде всего о политике обоих государств в отношении Швеции. Однако главного, интересовавшего русскую сторону вопроса, на каких условиях Алексей Михайлович сможет занять польский трон, как организовать предвыборную кампанию, чтобы она завершилась успехом, гетман вовсе не затрагивал. Правда, гетман сообщил А.С. Матвееву, что в качестве возможного преемника Яна Казимира рассматриваются кандидатуры «брата или сына» императора, «и сенаторей, де, многих разные мысли идут», разные мнения налицо и в коронном войске[728]. Такие сообщения, конечно, поднимали ценность поддержки кандидатуры царя со стороны литовского гетмана, но оставалось совершенно неясным, как можно было бы преодолеть эти различия во мнениях.
К волновавшему царя и его советников вопросу стороны обратились только на третьей встрече 9 декабря по инициативе русского посланца. Когда А.С. Матвеев предложил В. Госевскому убедить сенаторов согласиться на то, чтобы новые границы Польско-Литовского государства проходили по Березине и Южному Бугу, гетман резко ответил, что, если бы он «ведал о том деле преж сего времени», то он вообще не стал бы предлагать свои услуги царю. Речь Посполитую может удовлетворить лишь восстановление предвоенных границ. Гетман не только не может «наговаривать» сенаторов, чтобы они согласились на границу по Березине, «и помянуть того дела нельзя». На это А.С. Матвеев не менее резко ответил, что «тому отнюдь статца нельзя, что быть рубежу до реки Поляновки»[729]. Здесь снова ясно выявилась четко наметившаяся уже во время переговоров под Вильно противоположность представлений сторон об условиях, на которых Алексей Михайлович мог бы быть избран польским королем.
На этом резком обмене мнений переговоры, однако, не прервались. На следующей встрече 12 декабря В. Госевский пытался убедить своего собеседника, что царю следует «для своего государского обранья уступить до старого рубежа» и было бы хорошо, если бы именно гетману было поручено объявить об этом на сейме. А.С. Матвеев обещал сообщить об этом Алексею Михайловичу, но определенно заявил: «чает того он, Артемон, что царское величество никогда того учинить не изволит»[730]. Все же несмотря на такие разногласия, по-видимому, исходя из того, что они как-то уладятся, гетман дал А.С. Матвееву ряд советов, как следует действовать, чтобы добиться избрания царя. Некоторые из этих советов не менее резко противоречили тому, что ожидало от переговоров с гетманом русское правительство.
В. Госевский предлагал царю «соединить благочестивую веру, как и перед тым была единая». Царь должен договориться с папой и императором о созыве съезда приверженцев католицизма и православия, и «тем» он «многие народы приведет под свою государскую руку»[731]. Такие предложения были совершенно неприемлемы и для царя, и для его в то время ближайшего советника, патриарха Никона, искоренявшего деятельность униатской церкви на территории Великого княжества Литовского.
Другие советы гетмана были противоречивы. С одной стороны, он советовал, чтобы «великие» послы на сейме «на сенаторей не прудко наступали», чтобы не вызвать их раздражения, предлагал жаловать наиболее знатных среди них — Е. Любомирского, А. Лещинского, Конецпольского, Чарнецкого, на сейме следует обещать, что новый монарх подтвердит все «права и вольности». С другой стороны, он же советовал, чтобы «великие» послы на сейме «королевского величества городы отдавать не спешили», а к Вильно следует приблизить войска, «чтоб теми ратми их братью сенатореи поусумнить». Любопытно, что гетман советовал царю обещать, чтобы для решения важных для обоих государств вопросов созывались съезды «московских» и польско-литовских сенаторов[732]. Из всех этих советов никак не складывалось какого-либо продуманного плана действий, который привел бы к успеху в борьбе за польскую корону.
Один эпизод в переговорах А.С. Матвеева с В. Госевским заслуживает особого внимания. Гетман затронул вопрос о будущем королевы Людовики Марии в случае смерти ее супруга и после вступления на польский трон Алексея Михайловича. Королева, «наукою мудрая», говорил гетман, хотела бы, чтобы после смерти ее мужа была сохранена ее «оправа» — земли, выделенные сеймом на ее содержание. Вместе с тем он советовал, чтобы направленные на сейм «великие» послы поднесли королеве подарок и дали бы обязательство, «как будут совершенные лета великого государя царевича… чтоб взять племянницу ее»[733]. При известных тесных контактах гетмана и подскарбия с королевским двором нет сомнений, что такое предложение исходило от самой королевы. В этом убеждает и другое обстоятельство. В последующих проектах, касавшихся судьбы польского трона и исходивших от королевского двора, брак возможного кандидата с племянницей Людовики Марии был одним из постоянных условий. Выдвижение такого предложения говорит о том, что польская королевская пара не считала соглашения с царем Алексеем Михайловичем делом нереальным и обдумывала его возможные условия[734]. Высказывания В. Госевского, касавшиеся этой темы, были не первыми и не единственными. Еще незадолго до этого, осенью 1656 г., во время пребывания А.И. Нестерова в походной королевской ставке, в разговорах с русским посланцем поднимался вопрос о том, чтобы царевич, как будущий наследник трона, был отдан на воспитание бездетной королевской паре[735]. И позднее, в апреле 1657 г., в беседе с русским посланцем К. Иевлевым снова затрагивался вопрос, согласится ли царь «государя царевича отпустить в Польшу на королевство»[736]. Эти отдельные высказывания позволяют (конечно, лишь предположительно и условно) восстановить условия соглашения с Россией, приемлемые и желательные для королевской семьи. Будущим преемником Яна Казимира должен был стать царевич, которого отправили бы в Польшу на воспитание к королевским супругам и который по достижении совершеннолетия женился бы на племяннице королевы. Возможно, что с таким соглашением уже в ту пору могли связываться планы укрепления королевской власти при поддержке со стороны царя. Иное дело, что такие условия никак не могли быть приемлемыми для Алексея Михайловича. Хороший отец и благочестивый христианин, он был, конечно, далек от мысли отправить своего долгожданного малолетнего наследника на воспитание к чужим людям в чужую «иноверную» страну. Неслучайно в ответ на это предложение А.С. Матвеев, хотя и не имевший на этот счет инструкций, ответил, что «тому делу отнюдь статца нельзя», ссылаясь, в частности, на разницу веры будущих супругов[737].
На той же встрече 12 декабря В. Госевский, не дожидаясь ответа на предложения, посланные с К. Жеромским, снова поднял вопрос о возвращении его «маетностей», «а сколько ево маетностей, и тому роспись взята». Гетман также просил прислать ему денег, чтобы он мог прибыть на сейм с большой свитой, «а бывает у них, — пояснил он Матвееву, — хто люднее, того больше боятца и слушают»[738].
Отразилось в ходе переговоров и острое соперничество между гетманами. Он, Госевский, говорил гетман, «и в неволе у шведа был, а королевскому величеству никогда зрадцею не бывал», а Павел Сапега «шведу… присягал дважды да солгал, и впредь, де, ему верить нечево»[739]. Если вспомнить, какие обвинения выдвигал по его адресу Павел Сапега, то следует констатировать, что оба гетмана любыми способами пытались дискредитировать своего противника. Это, конечно, также не облегчало царю и его советникам планирование политики по отношению к литовским магнатам.
Когда 21 декабря А.С. Матвеев вернулся в Вильно, он информировал Москву о результатах своей миссии, и 16 января ему было поручено направиться к Госевскому с новыми инструкциями. Текст царской грамоты, к сожалению, не сохранился и ее содержание может быть лишь предположительно установлено по упоминаниям в нескольких отписках А.С. Матвеева.
Главной задачей, возложенной теперь на царского посланца, было оформить соглашение, которое, по мнению царя и его советников, было заключено с К. Жеромским, взяв у гетмана и его офицеров «писмо за руками» (текст соглашения с подписями участников)[740]. Вместе с тем на Матвеева снова возлагалось решение вопросов, о которых шла речь в первоначальном наказе и для выяснения которых пока сделано было очень мало. Так, ему снова поручалось выяснить, как «то доброе дело (т. е. избрание царя. —
Важные сведения А.С. Матвеев получил, еще не покинув Вильно. 16 января наместник Духова монастыря Данило Дорофеев сообщил, что сенаторы и войско в Короне не желают избрания царя — «хотят обрать иные цесаря, а иные… Ракоцу». Напротив, по его словам, литовские сенаторы и войско поддерживают кандидатуру царя, и если дело дойдет до «розорвания» между Короной и Литвой, то они «в подданстве будут под… государевою высокою рукою»[744]. Эти сообщения, вероятно, заставили русского посланца поторопиться с отъездом.
Уже 19 января А.С. Матвеев был в Кейданах, но не застал там гетмана, выехавшего для участия в военных действиях под Биржи, и встреча с ним состоялась лишь 30 января в Шадове[745]. Следуя наказу, А.С. Матвеев предложил «закрепить» соглашение, заключенное с К. Жеромским, но сразу натолкнулся на трудности. Во-первых, гетман заявил, что многие ответы на его предложения — «не по ево гетманову прошенью», а во-вторых, потребовал в соответствии с обещаниями, которые дал К. Жеромскому Ф.М. Ртищев, чтобы А.С. Матвеев дал ему грамоты на «маетности» и 100.000 «червонных золотых». А.С. Матвеев ответил, что выдаст грамоты, как только В. Госевский принесет присягу «в службе и в обраний», но что касается денег, то об этом у него «указу нет», но если все войско литовское принесет присягу царю, то царь, несомненно, его «пожалует из своей казны». Так на первый план, как и следовало ожидать, выдвинулся вопрос о присяге. Гетман готов был принести присягу, но тайно (что, конечно, уменьшало ее ценность в глазах царя и его советников), а что касается его владений, то он предлагал их «переписать на урядников имена», чтобы «нихто не ведал», что царь вернул ему владения. Что касается присяги войска, то гетман заявил, что «того ему отнюдь никакими мерами учинить нельзя». Правда, гетман говорил, что, если Матвеев выдаст ему обещанные деньги, то он «начальных людей и войско станет призывать тайно». На таких условиях Матвеев денег не дал и сказал, что должен запросить указаний от царя[746].
3 февраля состоялась встреча А.С. Матвеева с одним из особенно близких к гетману людей, старостой ошмянским Адамом Саковичем. А. Сакович также просил вернуть ему его владения и был готов принести присягу Алексею Михайловичу, но только так, «чтоб о той присяге не ведал нихто»[747]. Староста, таким образом, точно следовал линии, выбранной его патроном.
Хотя о присяге войска царю, по словам гетмана, не могло быть речи, он предложил, чтобы полковникам и офицерам «отданы были прежние их маетности»[748] и чтобы Алексей Михайлович выплатил войску жалованье. Первое из своих предложений он сопроводил симптоматичным пояснением, что земли, которые вернут офицерам, следует записать на «особы урядников их, чтоб войско тем не побунтовать»[749].
А.С. Матвеев, следовавший своим инструкциям, не мог удовлетворить таких пожеланий. Полковникам и офицерам, заявил он, их владения будут возвращены, когда они принесут присягу царю, а что касается жалованья, то Алексей Михайлович, когда его изберут, «за заслугу войску выбирать и Речи Посполитой и платить повелит»[750]. Таким образом, полученные указания А.С. Матвеев не мог выполнить. И В. Госевский и его офицеры, добиваясь возвращения владений и жалованья, отказывались одновременно дать гарантии, которых требовал царь.
Отсутствие статейного списка второго посольства Матвеева не позволяет выяснить, имели ли место какие-либо контакты царского посланца с войском и каким способом он составил представление о его настроениях. В своей отписке к царю он писал, что на сейме войско будет поддерживать кандидатуру Алексея Михайловича, а если между Короной и Литвой произойдет разрыв, то офицеры и солдаты «без замедленья учинятца под твоею государевою высокую рукою»[751]. Неясно, на чем основывал стрелецкий голова свой вывод. Вся совокупность известных ему фактов ясно указывала на то, что литовское войско вряд ли удастся заставить играть ту роль, которую ему отводило в своих планах русское правительство.
На переговорах с самим гетманом снова были подняты вопросы, уже обсуждавшиеся на предшествующих переговорах гетмана и А.С. Матвеева. Госевский снова настаивал на восстановлении довоенных границ «и чтоб в том отмены не было». Матвеев со своей стороны настаивал на том, что граница должна пройти по Березине, и убеждал гетмана, что тот не понесет при этом ущерба, так как царь сохранит за ним владения в Смоленском и Витебском уездах[752]. Таким образом, в Москве готовы были пойти на то, чтобы большой сановник из иной державы стал крупным землевладельцем в Русском государстве. Но прийти к соглашению стороны не смогли.
Одновременно гетман снова поднял вопрос о необходимости «соединения» вер. А.С. Матвеев предложил обратиться к обсуждению этого вопроса после коронации царя, но гетман заявил, что если «в вере совершенные крепости не учинят на сейме», то духовные лица могут воспротивиться коронации[753]. Он даже выразил пожелание, чтоб царь разрешил «в Вильне унеятом отправлять набоженство»[754]. Это снова было совсем не то, что хотели услышать в Москве.
Правда, в разговорах с А.С. Матвеевым гетман явно прощупывал возможности соглашения. Так, например, он просил, что если перед выборами он будет от имени царя предлагать сенаторам разные «уряды», чтобы царь «в том отмены не учинил»[755]. Таким образом, получалось, что он готов поддерживать на сейме кандидатуру царя. Еще больший интерес представляет другое высказывание гетмана, который добивался обещания царя, «чтоб… быть вечным урядником литовским, а московским чтоб не быть»[756]. Подобный вопрос явно имел в виду возможность сепаратного русско-литовского соглашения. Главное, однако, состояло в том, что приемлемые для русской стороны условия соглашения не обрисовывались даже на переговорах с тем из политиков Великого княжества Литовского, на которого в Москве больше всего рассчитывали.
Еще хуже обстояло дело в отношениях между Россией и Короной. Наиболее тревожным симптомом было то, что после заключения Виленского договора никто из магнатов Короны не предпринимал попыток вступить в сношения с русским правительством. Сведения же, поступавшие в разное время от литовских сенаторов и гонцов, не давали больших оснований для оптимизма.
Тревожные сведения на этот счет были получены уже в конце 1656 г. от П. Сапеги. Посетившему его русскому представителю, майору Д. Ильфову, гетман говорил, что ожидает «меж себя у Литвы с Короною злова дела, потому, де, что многие корунные держат сторону швецкую»[757]. Сведения, которые удалось получить А.С. Матвееву в декабре 1656 г., были также неутешительными. Гетман В. Госевский в беседе 3 декабря говорил, что коронные сенаторы поддерживают разных кандидатов, сторонники разных кандидатов есть и в коронном войске[758]. Посетивший русского посланца на следующий день писарь смоленский Александр Парцевский сообщил, что великий маршалок коронный Е. Любомирский предлагает избрать сына императора, а познанский воевода Я. Лещинский — трансильванского князя Дьердя II Ракоци[759].
Когда А.С. Матвеев отправился во второе посольство к В. Госевскому, ему было специально поручено собрать сведения о том, с помощью каких сенаторов Короны можно было бы добиться выбора царя. Первые сведения были снова неблагоприятными. 16 января в Вильно наместник Духова монастыря Данило Дорофеев подтвердил то, о чем в Москве уже слышали: «Коруны, де, Польские сенаторы и войско многие речи розвратные говорят» и среди них есть сторонники разных кандидатов[760]. 19 января, приехав в Кейданы, стрелецкий голова узнал, что канцлер С. Корыцинский «приводит все корунное войско, чтоб мир учинить со шведом»[761].
На встрече с А.С. Матвеевым гетман также утверждал, что канцлер привел короля в Гданьск, чтобы заключить мир со шведами, но, по его словам, этому помешали Е. Любомирский и Я. Лещинский. Именно к ним гетман советовал послать царские грамоты, так как больше «не с ким того дела до свершения привести». Они оба принадлежат к знатным родам и «во всех чинах… великую власть имеют». К тому же они «о государстве государя своего впредь не прочат»[762]. Указания В. Госевского на знатное происхождение и большое влияние обоих магнатов были точными, но он не привел каких-либо свидетельств (например, ссылки на свои сношения с этими вельможами), которые показывали бы, что обращение к этим магнатам может привести к успеху.
Если эти сообщения и вызвали в Москве какие-то надежды, они должны были угаснуть после получения сведений о том, что происходило зимой 1656/57 г. в Гданьске. Сведения об этом попали в Литву, когда сюда приехал из Гданьска королевский посланник И. Банковский[763]. По сведениям, собранным А.С. Матвеевым, он вез с собой «статьи от мальборского воеводы Веера и от гданьчан, что им быть под твоею, великого государя, высокою рукою по их правам»[764]. Правда, никаких «статей» И. Банковский в Москве не подал, но сообщил о желании гданьчан «послать от себя секретаря бити челом его царскому величеству… в подданство»[765]. Старания прусских сословий и Гданьска добиться подтверждения своих «прав» у будущего монарха[766] говорят и говорили, конечно, царю и его советникам о том, что здесь считают избрание Алексея Михайловича на польский трон вполне реальным делом.
Однако совсем иные сведения поступили в Москву о настроениях находившихся с королем в Гданьске коронных сенаторов. Первым о том, что происходит в Гданьске, сообщил в Москву обеспокоенный гетман В. Госевский. Уже 21 января его гонец М. Островский прибыл в Вильно с важными сообщениями. 17 февраля он смог передать их главе Посольского приказа Алмазу Иванову[767]. Гонец сообщил «речью», что коронные сенаторы препятствуют «обранню царя»[768], и, подкрепляя эти утверждения, передал текст письма, полученного гетманом из Гданьска. Неназванный корреспондент сообщал, что «здесь вельми на зло заносятца», так как «паны корунные не хотят договору с Москвою постановленного додержать» и желают «с свейским королем помиритца, не даючи ведома о том до Москвы». Они вообще не хотят созывать сейма, а предлагают лишь собрать «конвокацию», чтобы принять решения о сборе налогов. Корреспондента гетмана особенно беспокоило то, что «паны литовские» не обращаются к королю, чтобы настоять на выполнении договора, заключенного под Вильно. «Пан канцлер литовский, — писал корреспондент гетмана, — сам один только противляетца совету их, но не переможет, понеже вся рада на свейскую сторону»[769]. Вместе с этим письмом, ярко рисовавшим положение, сложившееся в Гданьске, гонец передал Алмазу Иванову и ответ гетмана своему корреспонденту. Он рекомендовал корреспонденту просить короля, чтобы тот «для доходов корунных Княжства Литовского не запоминал» и даже советовал заявить, «что войско и обыватели литовские для Коруны продатися не дадутца и о себе промышлять станут»[770]. Позднее о сложившейся ситуации информировал А.С. Матвеева ошмянский староста Адам Сакович[771]. Повторяя то, что уже было известно в Москве от посланца гетмана, его письма дополнили эти сообщения двумя интересными деталями. По его словам, ехавший в Москву королевский посланник как раз и пытался привлечь гетмана на сторону собравшихся в Гданьске сенаторов. Кроме того, он предполагал, что литовцам придется собраться «громадою» и направиться в Польшу к королю и «коронным» требовать созыва сейма.
Такие сообщения не могли не заинтересовать царя и его советников. Возможность осуществления Виленского соглашения, даже в той форме, которую ему хотела бы придать литовская сторона, оказывалась маловероятной. Вместе с тем как будто получали подтверждения ожидания конфликта между Литвой и Короной и тем самым становилось более реальным сепаратное русско-литовское соглашение. Однако в то время, когда соответствующие сведения дошли до Москвы, они уже не имели для русских политиков того значения, какое они имели бы ранее.
На каких условиях Алексей Михайлович займет польский трон, будут ли и когда возвращены литовским магнатам и шляхте их владения — вот главные вопросы, волновавшие обе стороны в последние месяцы 1656 г. и в начале 1657 г. По сравнению с этим вопросы о характере отношений России и Речи Посполитой с другими государствами находились на втором плане, но все же они имели, особенно для польско-литовской стороны, существенное значение.
Для Речи Посполитой, коль скоро она решилась на поиски соглашения с Россией, важно было обеспечить военную помощь русской стороны в продолжавшейся войне со Швецией. Особенную активность проявил в этом плане гетман В. Госевский. Он полагал, что война в Ливонии должна привести к потере шведским королевством его прибалтийских владений. В письме к «великим» послам, написанном около 29 октября н. ст. он выражал убеждение, что война с Карлом Густавом не может закончиться тем, что у него «Инфлянские замки побраны». Война будет продолжаться, пока «пристаничные к морю места у шведов еще в руках»[772].
Поскольку он полагал, что война закончится полным поражением Швеции, представляется вполне логичным, что на переговорах с А.С. Матвеевым гетман убеждал посланца, что царь должен выступить инициатором создания антишведской коалиции. Об австрийских политиках гетман отзывался с явным неодобрением, как о людях, которые только обещают помощь, ожидая исхода переговоров между Россией и Речью Посполитой. Но все же он выражал надежду, что царь сумеет добиться, чтобы император «наступил на свейского короля». Гетман советовал также побуждать к выступлению против шведов датского короля и голландцев. Им следовало объяснить, что Карл Густав намерен овладеть Зундом, и тогда он «положит на окреты (т. е. корабли. —
Виленский договор предусматривал совместные действия русских и польско-литовских войск против шведов, и комиссары Речи Посполитой сразу после заключения договора стали добиваться выполнения достигнутой договоренности. О результатах своих усилий они сообщали королю из Слонима в письме от 13 ноября н. ст. 1656 г. Им удалось добиться того, чтобы в поветы, находящиеся под русской властью, и лично к воеводичу
С. Масальскому, собравшему целый «полк» под Своим командованием, были посланы «универсалы», чтобы они шли под «регимент» гетмана В. Госевского. Его слугам в самом Вильно было передано несколько бочек пороха. Кроме того, комиссары обещали, что на помощь к гетману будут посланы три полка пехоты, идущие в Вильно, и артиллерия[774]. О том, чтобы договоренность скорее могла осуществиться, хлопотали и приезжавшие в ставку возвращавшегося из похода царя посланцы литовских гетманов.
11 ноября возвратился ездивший от «великих» послов к В. Госевскому гонец Алфим Сытин и передал просьбы гетмана дать в помощь его войску «пехоты, и рейтар (т. е. конница. —
В. Госевскому войсками и прислать ему пороху. Царь приказал выслать гетману из Вильно «10 бочек пороху безденежно», а в резолюции на «статьи» отмечено, что «государь указал своим государевым ратным людем на шведа помогать»[779].
Посланцы следовали один за другим. 25 ноября в царскую ставку прибыл посланец гетмана П. Сапеги А. Млоцкий. В поданных им «речах» содержалась просьба, чтобы царь назначил человека, с которым гетман мог бы «иметь советы воинские» и договориться о «случении» войск против шведов[780]. 6 декабря в Вязьме царь принял посланника гетмана В. Госевского, полковника Казимира Жеромского. Жеромский привез два документа. Один — грамота Яна Казимира, в которой говорилось, что он дает гетману полномочия вести переговоры о совместных действиях против шведов, и грамоту гетмана, удостоверявшую полномочия его посланца[781]. На переговорах, однако, речь зашла вовсе не о выработке оперативных планов. К. Жеромский ходатайствовал о выплате литовскому войску жалования, снабжении его хлебом и оружием. На все это последовал ответ, что все это будет сделано, когда войско принесет присягу царю[782]. Эти документы дают ясные свидетельства польской стороны получить от русского правительства разнообразную помощь для продолжения войны со шведами. Каков же был результат этих усилий? Что касается просьб о посылке В. Госевскому пороха и свинца, то они, судя по всему, были выполнены, так как позднее русская сторона ставила это себе в заслугу. Гораздо сложнее обстоит дело с вопросом об оказании военной помощи. Содержание просьб гетмана Госевского не оставляет сомнений, что в гетманской ставке были расчеты на усиление своей армии русской пехотой и артиллерией. Вместе с тем польско-литовские политики, видимо, отдавали себе отчет, что в условиях, когда русские войска по окончании трудной военной кампании уходили из-под стен Риги, трудно рассчитывать в ближайшее время на крупные совместные военные акции против шведов[783]. В этих условиях, очевидно, и появилась идея мобилизовать в литовскую армию шляхту из тех земель Великого княжества, которые оказались под русской властью. Сообщения комиссаров королю о том, что русские власти объявили такую мобилизацию, находят свое подтверждение в инструкциях литовских сеймиков начала 1657 г., где постоянно упоминаются царские грамоты о созыве «посполитого рушенья (дворянского ополчения. —
Такое поведение, однако, оказалось исключением. Повсеместно, получив царские грамоты, шляхта ходатайствовала об освобождении от посполитого рушения, ссылаясь на разорение[788], и царь был вынужден пойти навстречу ее требованиям[789]. Таким образом, задуманный план не был выполнен из-за сопротивления литовской шляхты.
Когда определился поворот русской внешней политики на путь конфликта со Швецией, одной из задач польско-литовских политиков стало вовлечь Россию в войну с союзником Швеции — Бранденбургом. Этой цели должны были служить сведения, переданные гонцом Яна Казимира Александром Чарнецким в царскую ставку в августе 1656 г. От имени короля он передал «письмо», присланное Яну Казимиру литовским хорунжим К. Пацем. В этом письме сообщалось, что 11 июля был заключен договор о союзе между Карлом Густавом и курфюрстом, по которому Фридрйх Вильгельм не только обязался принять участие в борьбе за «завоеванные в Литве земли», но и «пустошить» собственные владения Алексея Михайловича[790]. Сведения эти не соответствовали действительности[791], готовность прибегать к подобным шагам (хотя, очевидно, из осторожности эти сведения не исходили прямо от короля) показывает, как сильно Польско-Литовская сторона стремилась добиться поставленной цели. Не довольствуясь передачей «письма», гонец уже после своего отъезда, узнав, что Фридрих Вильгельм направляет послов к царю, послал собственное письмо думному дьяку Лариону Лопухину, призывая царя и его советников действовать, «не доверяя речам и умыслом» «злых слуг» курфюрста[792].
На переговорах под Вильно был поднят вопрос о совместных действиях России и Речи Посполитой не только против шведов, но и против их союзника — «прусского князя»[793]. Усилия, направленные на то, чтобы побудить Россию к войне с Бранденбургом, предпринимались и за рамками этих переговоров. Так, в письме, отправленном в конце октября н. ст. «великим» послам, гетман В. Госевский призывал развернуть масштабные военные действия на территории Восточной Пруссии, чтобы «или выдрати из рук Прусы или до повинного привести послушанья». Гетман отмечал, что он может одерживать победы, но не может нанести окончательного поражения противнику, так как «в лесах и водах без огненного люду для воевание ненадежно». Поэтому он просил царя скорее прислать ему «рейтаров и пехоту с нарядом (т. е. артиллерией. —
На состоявшейся в конце октября беседе с А.И. Нестеровым Ян Казимир демонстративно заявил, что не верит слухам о мирных переговорах между Россией и Бранденбургом, и просил передать царю его просьбу послать в Пруссию на помощь армии В. Госевского «салдатцкого строю восмьсот человек», пушки и порох[795].
При заключении соглашения комиссары Речи Посполитой смогли добиться известного успеха. Договор предусматривал совместные военные действия не только против шведов, но и против «князя прусского», если тот не разорвет союзных отношений со шведами и не перестанет вести войну против Речи Посполитой. С заключением такого соглашения русское правительство оказалось в достаточно сложном положении, так как оно находилось в противоречии с только что заключенным под Ригой договором о взаимном нейтралитете.
Линия русского правительства в этом вопросе определилась при составлении инструкций А.С. Матвееву в начале ноября 1656 г. В ответ на его вопросы, что следует отвечать, «будет станет гетман людей просить на помочь… на курфистра», в инструкции разъяснялось, что к курфюрсту «царское величество отпишет и чаем тово, что от шведа отступит»[796]. Вместе с тем от гетмана следовало скрывать заключение договора с курфюрстом. В ответ на возможные вопросы следовало отвечать, что у царя был посол курфюрста, но «с чем приходил и отпущен, того слышать не (с)лучилось»[797]. Вместе с тем по окончании Виленских переговоров польско-литовская сторона снова подняла вопрос об оказании военной помощи не только против шведов, но и против курфюрста. Так, Ян Ласоцкий сообщал, что гетману В. Госевскому угрожают соединенные силы шведских и бранденбургских войск, и просил разрешения дать гетману и его войску приют на русской территории, если в борьбе с ними он потерпит поражение[798]. К. Жеромский привез грамоту В. Госевского, в которой гетман сообщал, что получил приказ короля предпринять нападение на территорию Восточной Пруссии, чтобы помешать «неприятелю» идти на помощь шведской армии в Ливонии[799].
В то же время, когда К. Жеромский прибыл в царскую ставку, вопрос об отношениях с курфюрстом стал предметом обсуждения на переговорах А.С. Матвеева с В. Госевским. В. Госевский, как известно, принадлежал к той части политиков Речи Посполитой, которые искали соглашения с курфюрстом, рассчитывая оторвать его от шведов[800]. Поэтому на переговорах с А.С. Матвеевым он предлагал, чтобы царь послал «до курфистра бранденбургского, чтоб их воина успокоить и оторвать курфистра от шведа»[801]. Это было как раз то, что намеревалось сделать русское правительство. Хотя гетман был обеспокоен тем, что курфюрст может выступить в качестве посредника на переговорах между Алексеем Михайловичем и шведами, он согласился пропустить в Москву возвращавшегося от курфюрста царского посланника Ивана Францбекова и гонца, которого курфюрст посылает к царю[802].
Одновременно вопрос об отношении к курфюрсту был поднят на переговорах К. Жеромского в царской ставке. Посланнику сообщили, что курфюрст будет поставлен в известность о заключении Виленского договора и ему будет предложено, чтобы на действующие против шведов литовские войска он «ничем не наступал»[803].
Такими словами дело ограничиться не могло, да в царской ставке и не были заинтересованы в том, чтобы Фридрих Вильгельм поддерживал шведов. В конце декабря было принято решение о посылке к курфюрсту обещанной миссии. 26 декабря из Вязьмы в Восточную Пруссию был отправлен сын боярский Федор Обернибесов[804]. На встрече с курфюрстом посланец царя обратил его внимание на то, что по Рижскому договору Фридрих Вильгельм обязался не предпринимать каких-либо враждебных действий по отношению к владениям царя. Теперь по Виленскому договору царь должен стать преемником Яна Казимира и приказал своим войскам соединиться с польскими войсками для совместных действий против шведов. Так как Речь Посполитая «учинилась под его царского величества высокою рукою», то курфюрсту следует против России и Речи Посполитой «с свейским королем заодно не стоять и ратными людьми не помогать». В этом случае царь позаботится о том, чтобы Восточная Пруссия не подвергалась нападениям войск Речи Посполитой. В противном случае, если что-либо «от ратных людей ево курфистровым людем учинитца, и то им будет самим от себя»[805]. Так русское правительство приступило к выполнению обязательств, взятых им на себя по отношению к Бранденбургу.
В начале 1657 г. политическая ситуация в Восточной Европе резко изменилась. Это было связано с тем, что именно в это время в войну с Речью Посполитой на стороне шведов вступили трансильванский князь Дьердь II Ракоци и Запорбжское Войско во главе с Богданом Хмельницким. Это означало резкое ухудшение позиций их противников и не могло не повлиять на их политику по отношению к России.
Уже во время переговоров под Вильно комиссары Речи Посполитой обвиняли украинского гетмана в том, что он «хочет от его царского величества отстать и пристать либо к шведу или Ракоцему»[806]. После окончания переговоров эти обвинения стали повторяться с еще большей настойчивостью. Посетившему его в конце октября русскому майору Д. Ильфову гетман Павел Сапега сообщил, что Хмельницкий заключил союз с трансильванским князем и 18 октября принес присягу соблюдать его условия, «а привел, де, ево, Хмельницково, на такое дело, что ему присяга учинить, писарь ево Выговской». Свидетелем принесения присяги стал гонец П. Сапеги. 11 ноября приехавший в Вильно гонец другого литовского гетмана, В. Госевского, говорил, что «черкасы запорожские… поддались шведам, а хотят, де, идти на твоих государевых служилых людей»[807].
На встрече 30 ноября об этом говорил с А.С. Матвеевым и сам гетман В. Госевский. Он подтвердил, что Богдан Хмельницкий принес присягу перед послами Ракоци, а также сообщил, что «ездит, де, от Хмельницкого до шведа беспрестани чернец». Для русского правительства особый интерес должно было представлять сообщение гетмана о существовании соглашения между Ракоци, Хмельницким и Карлом Густавом («а дума их одна»)[808]. На встрече 3 декабря гетман эту тему снова поднял и пошел еще дальше, сообщив, что Дьердь II Ракоци хочет, чтобы его сын (а не царь) был провозглашен преемником Яна Казимира, «а хочет гетмана Хмельницкого случить с собою и хочет наступить на царского величества землю»[809]. В заключительной беседе 12 декабря гетман рассказал о каком-то соглашении между Хмельницким и одним из главных сторонников Карла Густава в Речи Посполитой Богуславом Радзивиллом, благодаря чему «пересылки беспрестани бывают от гетмана Хмельницкого на Слуцк, посылает к свейскому королю»[810].
Эти свидетельства указывали на формирование коалиции из Швеции, Трансильвании и Запорожского Войска, которая не только должна была препятствовать планам Алексея Михайловича относительно польского трона, но, судя по высказываниям польских политиков, представляла и прямую опасность для России.
Первоначально такие предостережения не оказывали влияния на русское правительство. Когда 18 декабря 1656 г. А. Лопухин был послан в Чигирин, чтобы информировать Хмельницкого о результатах переговоров под Вильно, в наказе ему было предписано «похвалять» гетмана за поиски соглашения с Ракоци и давался совет поддерживать сношения с трансильванским князем[811]. Однако отношение русского правительства и к украинско-трансильванскому союзу, и к внешней политике Хмельницкого в целом не могло не измениться, когда войска Дьердя II Ракоци и Хмельницкого вступили на территорию Речи Посполитой как союзники Карла Густава.
Россия и «Наезд Ракоци»
С начала 1657 г. положение Речи Посполитой резко ухудшилось. В декабре 1656 г. было заключено соглашение о союзе между Карлом Густавом и трансильванским князем Дьердем Ракоци, направленном против Яна Казимира и поддерживающих его магнатов и шляхтичей. К этому союзу присоединился курфюрст бранденбургский, молдавский и валашский господари, гетман Богдан Хмельницкий.
В начале января Дьердь Ракоци выступил в поход. Переход через карпатские перевалы занял достаточно много времени, но в конце января войска Ракоци вступили на территорию Галицкой земли, где должны были соединиться с казацким войском. Серьезных препятствий на пути не было, так как коронное войско во главе с гетманом вело военные действия против шведов на территории Королевской Пруссии. Было объявлено о созыве посполитого рушения местной шляхты, но вряд ли она могла бы оказать серьезное сопротивление трансильванско-казацкому войску. Тогда же в январе перешли в наступление войска Карла Густава в Пруссии. Коронные гетманы, не решившись вступить в сражение, отступили, и король Ян Казимир, находившийся в Гданьске, оказался блокирован в этом городе.
Сложившееся положение, и само по себе опасное, было чревато еще одной угрозой. Одним из главных условий договора, заключенного под Вильно, было обязательство польско-литовской стороны созвать зимой 1656/57 г. сейм для обсуждения вопроса об избрании царя преемником Яна Казимира. Однако в сложившихся условиях вернувшиеся из-под Вильно королевские комиссары не смогли даже встретиться с Яном Казимиром и направились в Калиш, где находились королева Людовика Мария, архиепископ Гнезненский А. Лещинский и ряд сенаторов.
Было очевидно, что созвать сейм зимой 1656/57 г. в обстановке, когда в страну с разных сторон вторглись вражеские войска, а сам глава государства оказался в окружении, было невозможно. Но тем самым достигнутая договоренность была бы не выполнена, и у русской стороны появилось бы законное основание разорвать Виленский договор. Выступление России против Речи Посполитой поставило бы Польско-Литовское государство перед катастрофой. Для собравшихся в Калише сенаторов поэтому первоочередной задачей стало убедить русскую сторону, что обязательства, взятые по Виленскому договору, будут выполнены, хотя и позднее, чем предусматривалось. Решение этой задачи дало бы возможность пойти далее и добиваться от русского правительства выполнения обязательств, принятых им на себя по заключенному соглашению, в частности, о совместных действиях против шведов и «прусского князя».
Решение этих задач было возложено на ошмянского судью Владислава Комара, которого участники съезда в Калише отправили в Москву 29 января н. ст. 1657 г.[812]. Согласно полученной им инструкции он должен был встретиться как можно скорее с боярами, подробно объяснить им, почему не созван сейм, и обещать, что это будет сделано, как только появится возможность[813]. Более подробно о том же говорилось в доставленном посланцем в Москву письме главных представителей Речи Посполитой на переговорах под Вильно Яна Завиши, Яна Красинского и Киприана Павла Бжостовского к Н.И. Одоевскому. Они утверждали, что, в частности, благодаря их усилиям, вся Речь Посполитая «кроме некоторых еретиков склонна до совершения доброго дела через нас под Вильною начатого». При этом подчеркивались заслуги королевы, которая и своего мужа «и многих панов коронных к тому советом своим приклонила, чтоб царь его милость был в умысле своем удовольствован»[814]. В этой связи комиссары сделали еще одно важное сообщение. По их словам, император Фердинанд III осудил поведение своего представителя Алегретти на переговорах под Вильно и намерен направить на сейм послов, чтобы поддержать избрание царя на польский трон[815]. Последнее из сообщений совсем не отвечало действительности, но является ярким свидетельством желания комиссаров убедить Н.И. Одоевского (а через него и Алексея Михайловича) в том, что избрание царя на польский трон — дело реальное.
Вместе с тем В. Комар должен был добиваться в Москве дипломатической и военной поддержки в борьбе с противниками Польско-Литовского государства. Прежде всего следовало добиваться, чтобы царь в соответствии с достигнутыми под Вильно договоренностями направил свои войска против шведов и «прусского князя»[816]. При этом комиссары использовали нестандартный аргумент: если царь не принудит «прусского князя» оставить шведов, «грозя ему мечем», то он в будущем, став польским королем, не сможет распространить свою власть на Пруссию, в этом случае он «утерял бы море — Балтицкое государство и за тем все тамо прибыли от портов будучие»[817]. В этих словах отразилось не только характерное для сознания польской шляхты представление о важности прусских портов для Речи Посполитой, но и убеждение в том, что этот довод будет важен для царя, что он понимает важность для государства обладать портами на море.
Одной из важных задач Владислава Комара было информировать царя и его советников о вторжении в Речь Посполитую армии Ракоци и о его союзе с Хмельницким, о чем известно из «перенятых листов». Армия Ракоци должна соединиться с казацкими отрядами под Львовом. Царь в своих собственных интересах должен разорвать союз между Ракоци и казаками[818]. Комиссары советовали также, чтобы царь заключил союз против шведов с императором[819]. Наконец, они рекомендовали, чтобы русские войска напали на саму Швецию, «которая прям в забвенье у короля свейского»[820].
Блокированный в Гданьске Ян Казимир, хотя ему и не удалось встретиться с комиссарами, имел общее представление о достигнутых договоренностях и, по-видимому, еще больше, чем сенаторы, опасался возможных последствий того, что договоренность о созыве сейма не была выполнена. Поэтому еще ранее, чем собравшиеся в Калише сенаторы, 20 января н. ст. он направил из блокированного города морем в Курляндию своего посланника подкомория хелминского Игнатия Бонковского. В своей грамоте Ян Казимир выражал сожаление, что под Вильно не был заключен договор и решение об избрании царя отложено до сейма, и обещал созвать его как можно скорее[821]. Посланник, по-видимому, получил указания приложить максимум усилий, чтобы убедить царя и его советников, что Ян Казимир является горячим сторонником выбора царя на польский трон. В беседе с переводчиком Иваном Максимовым в Москве посланник говорил о горячем желании короля, чтобы на сейме обсуждался только вопрос об избрании царя, «а иными б делы в том большом деле помешки не чинить». Он резко порицал комиссаров, которые не заключили под Вильно договора о «вечном мире» и «границах». Они только «промышляли о себе и у царского величества маетности упросили», поэтому король «имеет их за нерадетельных и в большой неверке». Король уже разослал сенаторам письма, чтобы узнать их мнение, «где и о чем имеет быть сейм»[822].
Позднее он же сказал, что, как только король выедет из Гданьска, «и будет в Бресте или где в ыных ближних местех, и он тотчас пошлет по сенатореи и сложить сейм»[823].
Врученная посланцу инструкция содержала также ряд просьб, обращенных к царю и также касавшихся оказания помощи. Король просил оказать помощь гетману В. Госевскому, ведущему военные действия против курфюрста, войском, снаряжением и всем, чего потребуют нужды войны. В этом случае курфюрст оставит шведов, подчинится королю и на сейме после избрания принесет царю присягу верности[824]. Одновременно король призывал царя разорвать союз Хмельницкого с Ракоци «посланием… или грозою войск своих». В доказательство существования такого союза царю были посланы перехваченные донесения шведских резидентов при дворе Ракоци[825]. Военная помощь со стороны России в инструкции связывалась с планами избрания царя. Король объяснял, что шляхта не может участвовать в работе сеймиков, так как пришлось созвать посполитое рушенье, но если король и царь соединят свои войска, то посполитое рушение можно будет распустить.
Все эти документы ясно показывают, каково было место России в планах польско-литовской стороны в начале 1657 г. В тех условиях, которые сложились в Речи Посполитой зимой 1656–1657 гг., путешествие по ее территории было делом нелегким и опасным, да и преодолевать пришлось большие расстояния. Несмотря на необходимость торопиться, посланцы и Яна Казимира, и сенаторов попали в Москву лишь в разных числах марта 1657 г.
Уже до их прихода в Москве был принят ряд решений, которые позволяют в известной мере судить, какова была реакция русских правящих кругов на происходившие перемены.
Первый шаг был предпринят в конце января, когда было решено отправить к королю гонца Климента Иевлева[826]. К этому времени миновала большая часть зимы, а никаких сообщений о созыве сейма не поступило. Грамота, которую К. Иевлев должен был передать Яну Казимиру, была выдержана в резких тонах. Царь выражал удивление, что он так и не получил известий «о сложении сейму», хотя и ожидал их немалое время. Более того, несмотря на заключение перемирия польские войска нападают на земли Запорожского Войска «около Бару и в Пинском присуде», а войска литовских гетманов разоряют Гродненский повет. За выступление царя против шведов Яну Казимиру следовало бы «воздавати дружбою и любовью, а не такими неправдами». Грамота заканчивалась констатацией, что «великих и полномочных комисаров… договор и утверженье поставлено ни во что»[827].
Появление в грамоте к польскому королю таких обвинений было связано с поездкой к гетману Хмельницкому А. Лопухина. Приехав в январе 1656 г. в Чигирин, А. Лопухин стал свидетелем сбора войска, которое должно было идти на соединение с армией Ракоци. Чтобы скрыть этот факт от царского посланца, гетман и выступил с обвинениями «ляхов» в нападении на земли гетманства. Именно в ответ на эти нападения, — объяснял гетман А. Лопухину, — он приказал А. Ждановичу собрать войско «стоять от ляхов в черкасских городех на рубеже»[828]. В развернутой форме эти обвинения были повторены в грамоте гетмана от 9 января 1657 г.[829].
Знакомство с содержанием наказа К. Иевлеву показывает, что в момент его составления в Москве были прежде всего обеспокоены отсутствием известий о созыве сейма. К. Иевлеву поручалось разыскать при королевском дворе комиссаров, бывших под Вильно, и постараться выяснить у них, почему решение о созыве сейма не принято и от кого исходят «помешки». Особые надежды в Москве возлагали в этом отношении на великого литовского маршалка К. Завишу и на Станислава Сарбевского, с которыми посланец должен был постараться поговорить «особно»[830]. Посланец повез с собой письма Н.И. Одоевского К. Завише и «по приятельской любви сыну» К. Бжостовскому. Князь просил их сообщить, «зачем тому великому делу помешка учинилась» и «как то доброе начатое дело в совершенье привести». Письма эти датированы 23 февраля[831], следовательно, не раньше этого времени К. Иевлев отправился в путь. Составленный 31 января наказ не нашли нужным переделывать, очевидно и в конце февраля в Москве не представляли себе, в каком критическом положении оказалось Польско-Литовское государство.
Тем же числом, что и наказ К. Иевлеву, — 17 февраля датирован наказ В.П. Кикину, направленному с важной миссией к Богдану Хмельницкому. Посланец должен был от имени царя «похвалить» гетмана за то, что тот своевременно принял меры для защиты «Малые России городов от приходу польских людей». Вместе с тем гетману рекомендовалось, держа войско наготове, проявлять осторожность и не вести военных действий, «чтоб тем… к нарушенью посольского договора причины не учинить». Одновременно он должен был поставить гетмана в известность, что польско-литовской стороной договоренности, достигнутые в Вильно, не выполнены: Ян Казимир «сейму не сложил и по се время о сложении сейма своей королевской грамоты… не прислал». Далее говорилось, что, если король «вскоре исправленья не учинит», то царь «Войску Запорожскому велит прислати свой царского величества указ тотчас»[832]. Контекст, в котором эти слова сказаны, позволяет судить о возможном содержании «указа»: это, очевидно, было бы сообщение о начале войны с Речью Посполитой.
Эта часть наказа может служить свидетельством того, что в феврале 1657 г. в Москве считали возобновление войны с Речью Посполитой делом реальным. В этом случае военная поддержка Запорожского Войска имела бы большое значение. И это обстоятельство следует учитывать, рассматривая вопрос о том, как подходило русское правительство к другим проблемам русско-украинских отношений.
Последующий раздел наказа В.П. Кикина не оставляет сомнений, что к моменту его отъезда в Москве располагали сведениями о соглашении между Хмельницким и Дьердем Ракоци, по которому гетман обязался поддерживать притязания трансильванского князя на польский трон[833]. Сведения об этом были, несомненно, для русского правительства серьезной неприятностью. Дело было не только в том, что гетман предпринял серьезные самостоятельные внешнеполитические акции, не поставив о них в известность царя и его советников. Не меньшее значение имело то, что эти действия находились в явном противоречии с русскими внешнеполитическими планами, хорошо известными Хмельницкому.
Посланец должен был поставить гетмана в известность, что царь крайне удивлен его поведением и напоминает ему о присяге, которую он принес царю. Эта присяга обязывает его поддерживать именно Алексея Михайловича в борьбе за польский трон. По оценке М.С. Грушевского «московський уряд ніколи не брав іще такого прикрого тону в відносинах до гетьмана»[834]. Однако обращает на себя внимание, что посланец должен был не столько требовать и угрожать, сколько убеждать гетмана в неправильности его действий, доказывать ему, что и гетман, и Войско Запорожское должны быть заинтересованы в том, чтобы на польском троне сел православный государь Алексей Михайлович, при котором Запорожское Войско будет надежно защищено от его врагов, а не «еретик Ракоци»[835]. Такая сравнительно мягкая реакция на действия гетмана лишь отчасти объяснялась тем, что в Москве рассчитывали на его поддержку при возобновлении войны с Речью Посполитой. Как видно из последующего раздела наказа Кикина, в Москве рассчитывали использовать шаги, предпринятые гетманом, в своих интересах.
В наказе предполагалась возможность того, что на сделанные ему упреки гетман ответит, что изменить ничего нельзя, договор подписан и войска уже выступили в поход вместе с войсками Ракоци против польского короля. В этом случае посланец должен был добиваться, чтобы казацкие войска, «что они в том походе поемлют… у польского короля корунных городов и мест знатных, хоти и по обе стороны реки Вислы или хотя и до венгерской границы и чтоб теми породы владеть его царскому величеству»[836]. Эта часть наказа раскрывает некоторые важные нюансы в отношении русского правительства к переменам, назревавшим у южных границ Речи Посполитой. Как представляется, само нападение Ракоци на Речь Посполитую и даже его союз с Хмельницким не противоречил планам русского правительства. Такое нападение, поставив Речь Посполитую в трудное положение, могло бы заставить ее выполнить условия Виленского договора. Занятие казацким войском значительных территорий на юге Речи Посполитой (вплоть до Вислы и венгерской границы) в очень сильной мере могло бы этому способствовать.
Заключительную часть наказа составляли, как обычно, указания о сборе «вестей»[837]. В.П. Кикин должен был выяснить, встретилось ли казацкое войско с трансильванским и где находится. Посланец также должен был стараться узнать, не послал ли Ракоци часть своего войска Карлу Густаву и если да, то с какой целью. Сведения наказа ясно показывают, что в середине февраля в Москве было самое общее представление о том, что происходит на южных границах Речи Посполитой.
Поделиться книгой: