Контрабандисты Гора

— Ты неловко двигалась, — сообщил он ей, мягким голосом, словно желая пожурить. — Ты была неуклюжа. Фактически, Ты упала. Это свободные женщины могут позволить себе двигаться неловко, неуклюже, натянуто, однако они в своём праве. Но Ты, Ты должна иметь в виду, что Ты больше не свободная женщина. Теперь Ты — кейджера. Уверен, тебе известно, что кейджеры должны двигаться красиво, с очарованием и изящностью, а в ситуации вроде этой, только с разрешения.

— Да, Господин, — всхлипнула восемнадцатая.

— Я надеюсь, Ты не поранилась? — осведомился он.

— Нет, Господин, — ответила девушка.

— Ты не имеешь права на это, поскольку Ты — чья-либо собственность, — напомнил ей мужчина. — Твой хозяин не обрадовался бы, узнав, что Ты понизила ценность его имущества.

— Да, Господин, — простонала она.

Я не думала, что ей был известен её хозяин. Не больше, чем всем остальным нам, присутствовавшим в подвале. Мы понятия не имели, ни кем мы были куплены, ни по какой причине. Разве что, основываясь на слухах, мы пришли к выводу, что нас должны были отправить куда-то на север, в некий неизвестный пункт на побережье.

— Отпусти её, — велел товарищ в синей тунике охраннику.

Девушка тут же упала на колени, опустив голову к самым ногам мужчины с доской и карандашом.

— Я была из Торговцев, — глотая слёзы, попыталась оправдаться она, — из Высоких Торговцев!

— Больше нет, — заметил товарищ в синем.

— Да, Господин, — не могла не признать рабыня.

— Теперь Ты сама — товар, — добавил он.

— Да, Господин, — согласилась она.

— Тебе очень повезло, что в своём коротком, глупом и опрометчивом побеге Ты не успела добраться до лестницы, — сказал мужчина.

— Да, Господин.

— Иначе Ты была бы наказана.

— Да, Господин, — прошептала восемнадцатая. — Спасибо, Господин. Простите меня, Господин.

— Тебе не кажется, что было бы уместно выразить благодарность тому, кто спас тебя от избиения? — намекнул он.

— Да, Господин, — поспешила согласиться рабыня.

Она повернулась и поползла к тому из охранников, который пресёк её столь опрометчивое бегство.

— Спасибо, Господин, — прошептала девушка и, опустив голову, губами и языком в течение некоторого времени уделяла внимание его ногам.

Целование и облизывание ног господина — весьма распространённое умиротворяющее поведение рабыни. Это — ритуал, такой же как целование плети, являющейся символом её подчинения. Но такое поведение или ритуалы, часто богаты и сложны. Например, нас учили облизывать и целовать плеть мужчины такими способам, которые могли бы довести его до безумия от страсти. Кроме того, это, конечно, имеет свой эффект ни а рабыню. Думаю, очевидно, что целование ног также является символом подчинения, причём столь же богатым по своей значимости. Например, этот процесс прямо указывает на то, что рабыня — животное своего владельца. Часто — это умиротворяющее поведение. Им рабыня может выразить своё раскаяние, свою благодарность и любовь. Также, это — способ, который можно использовать, чтобы напомнить господину о себе и попросить о внимании. Порой я начинала ощущать приближение тех потребностей, которые иногда могут быть очень мучительными для нас. Как это страшно, быть настолько во власти мужчины, быть настолько переполненной потребностями, что становишься полностью зависимой от него! Как она надеется и умоляет о том, чтобы он оказался расположен оказать ей милосердие и доброту. Она — всего лишь рабыня. Для себя я решила, что должна бороться с такими вещами. Но, с другой стороны, я не желала бороться с ними, скорее я хотела так принадлежать своему господину, быть его полностью. Я лишь надеялась, что он окажется добр ко мне. Подобного поведения, целования и облизывания ног, в своей ненависти к рабыне иногда может потребовать свободная женщина, которая тем самым хочет напомнить девушке, что она — невольница, не больше, чем собственность, незначительное движимое имущество.

— Теперь Ты, Восемнадцатая, — сказал товарищ в синеё тунике, — можешь занять своё место в строю.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила она и, поднявшись на ноги, встала рядом с остальными, скрестила свои запястья за спиной и склонила голову.

Это — красивая поза и очень подходящая для рабынь. Кроме того, девушку в таком положении удобно связывать и прикреплять к каравану.

Я подумала, что она легко отделалась. Безусловно, ей не удалось добраться до лестницы. Не думаю, что я или остальные, сильно возражали, или посочувствовали ей, если бы она получила несколько ударов плетью. Фактически, как не печально это признавать, мы, скорее, только порадовались бы этому. Восемнадцатая не была особо популярной среди нас особой, по причине её заносчивости, её важничанья и претензий на превосходство. Пусть-ка она порыдала бы под тугой кожей! Перед плетью мы все равны. Вот и надо было дать ей изучить это! Также у неё был более низкий номер, как по сравнению с моим, так и с большей частью остальных девушек в подвале, что указывало на то, что она была выставлена на торги раньше нас, фактически очень рано. Нетрудно догадаться, что это тоже не способствовало нашей любви к ней. Безусловно, лучшие могли быть предложены и позже, всё зависело от стратегии продаж. Я заключила, что в том доме, в котором обучали меня, как правило, самые прекрасные бриллианты с «ожерелья работорговца» обычно распределяли так, что бы они выставлялись равномерно в течение дня и вечера. Предположительно, это украшает и разогревает торги, возбуждает ожидания и позволяет извлечь выгоду из внезапного восхищения. Такая стратегия, в теории, удерживает покупателей, подготавливает и держит в напряжении.

Почему мужчины не выпороли её? Конечно, она была очень красива. У меня даже возник вопрос, не были ли рабовладельцы более снисходительны к красивым рабыням. Нет, подумала я по размышлении, они — гореане. Но почему они не стали наказывать её? Впрочем, она не добралась до лестницы. Мне даже стало жаль, что она не смогла добежать до неё. Мне даже стало интересно, не могло ли её наказание зависеть от количества ступенек лестницы, на которые она успела бы подняться. Иногда может показаться, что в такие вопросы вовлечена пикантная арифметика. Хотя может быть, это только кажется. Впрочем, она в любом случае не достигла лестницы.

Удары плети — вещи довольно неприятные. Меня били ей однажды во время моего обучения, чтобы дать мне представление об этом. У меня не было никакого желания снова почувствовать нежность, пусть и краткую, этого орудия, пятиременной гореанской рабской плети, разработанной специально для наказания и улучшения рабынь, но не оставляющей незаживающих шрамов, которые могли бы понизить ценность товара. Я настолько боялась почувствовать это снова, что была готова пойти на всё, лишь бы избежать этого. Но одновременно я чувствовала неописуемое волнение и острые эмоции, ощущение уверенности и безопасности, даже идентичности и реальности, от осознания себя объектом её внимания, от осознания того, что она будет использована на меня, если бы я окажусь не в состоянии полностью удовлетворить запросы своего господина. Плеть, как ничто другое, превосходно заверяла меня в том, что я была рабыней.

— Сто девятнадцать, — произнёс товарищ в синем.

— Господин! — откликнулась я, чувствуя внезапно накативший страх.

Как естественно это слово вырвалось у меня!

На моей прежней планете, на работе или на улицах, мне никогда не приходило в голову, что я могу быть настолько унижена, что я буду превращена в рабыню, и что это так мне подойдёт. Я никак не ожидала, что буду стоять на коленях перед мужчинами, принадлежать им, полностью и бескомпромиссно, в полном значении и реальности, выраженном в слове «Господин».

Но в этом мире всё обстояло именно так.

И всё же, как естественно это слово слетело с моих губ!

Ключ вставили в замок ошейника, повернули, и тяжесть свалилась с моей шеи. Я могла покинуть своё место у стены и занять место в шеренге. Я, как и остальные до меня встала туда, опустив голову и скрестив запястья за спиной.

Девушка, стоявшая передо мной, как я ранее указала, прежде была из касты Торговцев, и даже высоких Торговцев, независимо от того, что это могло бы означать. Конечно, она как-то попыталась похвастаться перед нами этим фактом. Правда, её хвастливая декларация, не принесла ей ничего кроме насмешек и издёвок со стороны её сестёр по цепи.

— А где же твои одежды и вуали? — спрашивали у неё.

— Не тебя ли я в последнее время видела исключительно голой, если не считать превосходного сирика? — спрашивала другая.

— А мне показалось, что два дня назад, — издевалась третья, — я видел как тебя приковывали за шею к стене.

— Если у неё есть каста, — рассмеялась четвёртая, — то это каста голозадых.

— Вот-вот, взгляните на её голую задницу! — воскликнула пятая.

— На ней же клеймо! — прыснула шестая.

— Ах, моя дорогая, — всплеснула руками вторая. — Выходит, Ты всего лишь лживая рабыня.

— Рабыня не может лгать, — сказала третья.

— Боюсь, что тебя следует наказать, — заявила шестая.

— Пожалуйста, не надо! — вскрикнула девушка, но другие схватили её, бросили в солому и избили.

После того раза она больше не говорила с остальными, словно могла бы всё ещё быть свободной. Тот случай намекал на то, что очень многие относились к Торговцам, мягко говоря, с нелюбовью, по-видимому, завидуя их богатству. О них говорят, что они ничего не производили, и ничего не делали, а были разбойниками без логова, разбойниками, которые грабили, ничем не рискуя, проливали кровь золотыми ножами. Члены касты Торговцев, конечно, очень отличались друг от друга. Ими могли быть и странствующие коробейники, и владельцы больших домов, ведущих бизнес в дюжине городов. Торговцы, и на мой взгляд вполне оправданно, расценивают себя как одну из высших каст, однако немногие гореане причисляют их к таковым. Традиционно высшими кастами считаются пять: Посвященные, Строители, Врачи, Писцы и Воины. Рискну предположить, что никто не решится подвергнуть сомнению тот факт, что Воины — высшая каста. Впрочем, пусть Торговцы и не являются высшей кастой, но очевидно, что они — важная каста. Говорят, что это именно они заправляют в советах и пишут законы, что их золото прячется и позади тронов, что города прислушиваются к их словам, что даже Убары зачастую берут у них в долг. Несомненно, среди Торговцев, как и в любом другом сообществе людей, найдутся как проницательные, благородные, честные, прилежные и верные своему слову, так и лживые, жадные, жестокие, чёрствые, продажные и бессердечные. Девушка, стоявшая в шеренге передо мной, как она утверждала, когда-то могла быть из высоких Торговцев, и наверняка была богата. Но теперь она была частью, причём, очень незначительной частью богатства кого-то другого. Насколько потерянной она чувствовала себя среди нас, настолько изолирована и одинока она была, насколько уменьшена по сравнению со своим прежним статусом, насколько презираема своими сёстрами по рабству. Ничего удивительного, подумала я, что она, возможно, дав выход накопившемуся напряжению, столь абсурдно и глупо, попыталась добежать до лестницы. Трудно сказать, чего она ожидала там, на верхней площадке, может того, что просунув руки сквозь прутья сможет вызвать жалость, а может, думала, что дверь не будет заперта и она сможет выбраться на свободу?

Неужели она не знала, что у гореанской рабской девки, коей она теперь была, не было ни единого шанса на побег? Уж не думала ли она, что её заклеймили, чтобы освободить? Э нет, здесь клеймят именно для того, чтобы покупать и использовать.

Разумеется, у меня тоже не было никаких шансов избежать неволи. Куда мне здесь было бежать? Моё собственное тело, отмеченное раскалённым железом, объявляло меня рабыней. Рано или поздно, мне всё равно придётся носить ошейник. Я не боялась ошейника. Я знала, что принадлежала ему. Он будет заперт на моей шее, и я не смогу от него избавиться. Он будет публично и подобающе объявлять меня рабыней, зачастую ещё и идентифицируя рабовладельца, собственностью которого я была бы. Иногда, если рабыне дают имя, то оно также может появиться на ошейнике. «Я такая-то, рабыня такого-то», «Я такая-то, принадлежу тому-то» и так далее. Иногда надпись на ошейнике довольно проста: «Я принадлежу тому-то», «Я — собственность того-то» или просто «Верните меня тому-то». Будь у меня выбор, я знала, о чьём ошейнике я бы попросила. Но выбора у меня не было никакого. Я была рабыней.

Типичный ошейник практичен и информативен, лёгок и удобен, а кроме того привлекателен. Иногда я задавалась вопросом, не завидовали ли свободные женщины нам и нашим ошейникам. Они значительно усиливают красоту женщины, как эстетически, так и, конечно, своей значимостью. Они возбуждают мужчин, и имеют свой эффект и на женщину. Разве они не сообщают ей о том, что она такое и для чего она нужна? Я знала, что отличалась от других девушек, по крайней мере, от некоторых из них. В отличие от них, я даже на Земле знала о том, что была рабыней. Несомненно, со временем, они тоже должны были прийти к пониманию того, что были рабынями, причём были ими всегда, испытывая лишь недостаток в господине и ошейнике. Это стало бы для них возвращением к себе домой, к тому, чтобы быть принадлежащими и доминируемыми. Какая гормонально нормальная женщина не захочет встать на колени перед господином? Разве это не достаточно очевидно из их снов и их чувств? Кому не захочется быть принадлежащей мужчине? Кто не захочет чувствовать его узы, его губы и руки на своём теле, принадлежащем ему, владеемом и покорённом, рассматриваемом им так, как он того пожелает? Какая женщина не хочет, чтобы её так небрежно и беззаботно, но так властно, лаской приводили к подчинению, вынуждая терять себя от наслаждения ради удовольствия мужчины, принуждающего её вынести, хочет она того или нет, потрясающие, спазматические экстазы подчинения, экстазы, о которых она будет просить снова и снова, как его покорённая рабыня?

— Какой была твоя каста? — спросила меня как-то одна из соседок.

— У меня не было никакой касты, — ответила я.

— Она же варварка, Ты что, не видишь? — вступила в разговор другая девушка.

— Послушай, как она говорит, — посоветовала третья. — Это сразу заметно по её акценту.

— Она даже не в состоянии как следует говорить на языке, — усмехнулась четвёртая.

— У варваров не бывает касты, — объяснила вторая.

— Варварки глупы, — заявила третья.

— И вовсе я не глупа, — возмутилась я.

Мужчина в синей тунике продолжил называть номера лотов.

Были вызваны семнадцать девушек, пять из которых носили сирики, четыре, включая меня, были прикованы цепью к стене, а остальные имели возможность наслаждаться относительной свободой и могли перемещаться по помещению, как им хотелось, за исключением разве что того, как уже было отмечено, что они не могли без разрешения подниматься по лестнице, ведущей к зарешеченной двери.

Мы стояли в шеренге в указанных нам позах, опустив головы и скрестив запястья за спиной, и ждали. Мы уже не раз видели, для чего использовались длинная верёвка, шнуры и полосы ткани. Нас должны были увести из подвала. Шнур двумя петлями обвился вокруг моих запястий и, мгновение спустя, рывком затянулся, закрепив мои руки за спиной. Чуть позже длинная верёвка была завязана узлом на моей шее, после чего оба охранника пошли дальше, занявшись запястьями и шеей той девушки, что стояла передо мной, той самой, которая утверждала, что была из высоких Торговцев. Вскоре после этого позади меня встал мужчина с полосами ткани в руке.

— Подними голову, — приказал он, и в то же самое мгновение я ослепла.

В этот момент я вдруг почувствовала, что меня охватывает паника. Насколько совершенно беспомощной чувствуешь себя, когда Ты связана, привязана и неспособна видеть! Обычно это делают, начиная с конца каравана, и движутся к его началу. Предположительно, это помогает сохранять спокойствие в колонне и снижает вероятность того, что кто-то, запаниковав, бросится наутёк. Я помнила неблагоразумное бегство той девушки, что теперь стояла рядом со мной. Я услышала, как она в ужасе заскулила, похоже, ей тоже уже завязали глаза. Насколько же мы беспомощны!

— Повернулись налево, — послышалась команда.

Говорят, что любопытство не подобает кейджере. Обычно нас и держат в неведении. Несомненно, это помогает держать нас под контролем. Зачастую мы не знаем ни того, куда нас должны вести, ни того, что собираются с нами сделать. Мы — рабыни, и этим всё сказано. Когда нас привели в это место, мы тоже были в караване, на наших глазах были повязки, а руки связаны за спиной. Мы были бы не в состоянии узнать ни внутреннюю часть здания, ни его внешний вид, ни улицы вокруг. В действительности, всё, что мы знали, это то, что находились в Брундизиуме. Очевидно это — большой город и порт. Также, по плеску волн и запаху моря можно было сказать, что подвал в котором нас держали, располагался где-то у воды. Ещё, как уже было отмечено ранее, мы предполагали, по крайней мере, на это указывали слухи, что нас должны были отправить куда-то на север.

Я почувствовала, как верёвка немного пошевелилась, а затем натянулась, надавив на заднюю часть моей шеи, и я сделала первый шаг.

— Осторожно, ступеньки, — предупредил нас мужской голос.

Глава 8

— Могу ли я говорить? — поинтересовалась она.

— Можешь, — разрешил я.

Девушка стояла на коленях около меня. На ней была белая туника из шерсти скачущего хурта, её запястья были закованы в наручники за спиной, а её поводок, обычный коричневый кожаный шнур, петлями свисал из моей руки.

— Почему мы здесь? — спросила рабыня.

— Это что, любопытство? — осведомился я.

— Простите меня, Господин, — тут же пошла она на попятный.

Было раннее утро. Задувал свежий, пронизывающий ветер, трепал вымпелы на фалах. Большие глаза, нарисованные на носах кораблей с каждого борта, чтобы те могли видеть свой путь, равнодушно взирали на царившую на причалах обычную суету. Люди приходили и уходили.

В воздухе висел запах рыбы. Первые рыбацкие лодки уже вернулись с промысла. Гирлянды грантов и парситов были растянуты между шестами. Крабов продавали прямо из корзин.

Именно от таких причалов небольшие судёнышки, главным образом каботажники, а не круглые корабли, каждые два или три дня отправлялись на север.

Почему мне пришло в голову интересоваться ими?

Конечно, это было глупостью. Я запомнил, что номер её лота был сто девятнадцать, но разве это имело какое-то значение?

Она была рабыней.

Кто может понять побуждения мужчин, свои побуждения?

Я был зол на неё, не больше чем на одну из многих шлюх, чьи бёдра отмечены клеймом, чьи шеи окружены ошейниками. Тем не менее, она хорошо выглядела, лёжа у моих ног на том складе. Так ли отличалось её порабощённое тело от тел других беспомощно связанных красоток? Быть может, что-то было в её глазах, которыми она смотрела на меня? Она даже не узнала меня. Меня, того, кто привёл её к верёвкам и железу! Какой неуверенной она была, как дрожала и встревожено озиралась, как пугало её то, что она стоит голой на сцене торгов и рутинно демонстрируется собравшимся покупателям. Я часто вспоминал тот первый раз, когда увидел её в странных, скрывающих, варварских предметах одежды, и как наши взгляды встретились, как её глаза расширились, а губы приоткрылись и задрожали. Казалось, ещё немного и она либо упадёт в обморок, либо опустится на колени. В своём испуге она очень походила на поражённую, большеглазую, беспомощную самку табука, поймавшую на себе пристальный взгляд ларла. Она отвернулась и убежала. Как будто она могла бы сбежать от нас, если мы нашли её интересной. Я внёс её в список, как возможное приобретение, и её взяли под наблюдение. Вскоре после этого её имя уже значилось в списке приобретения, и с этого момента, хотя на ней ещё не было клейма и ошейника, для всех осведомлённых лиц она была гореанской рабской девкой.

Да, я часто вспоминал нашу первую встречу.

Какой она тогда казалась поражённой, какой напуганной. Не ощущала ли она, глядя на меня, так или иначе, того, чем это могло бы быть для неё, быть рабыней? Не ощутила ли она уже тогда, что это могло бы означать, принадлежать, стоять на коленях перед мужчиной, раздетой, закованной в цепи, с клеймом на бедре и ошейником на горле, и быть его полностью? Не осознала она себя уже тогда, внезапно, неожиданно, возможно, впервые в жизни, рабыней в присутствии господина? Если бы у меня получилось увидеть её снова, я смог бы её забыть, я чувствовал это. Я хотел увидеть её снова, хотя бы только за тем, чтобы выкинуть её из своей головы, чтобы вытравить воспоминания о ней из моей крови. Конечно, она ничем не отличалась от тысяч других, разве только в худшую сторону.

Уверен, она была хуже даже той шлюхи, что стояла на коленях у моего бедра.

Если бы я смог увидеть её снова, я был уверен, что у меня получится изгнать её из себя.

Возможно, я смог бы даже посмеяться над нею, плюнуть на неё, ударить, а затем, ухмыльнувшись, прогнать, отправив её идти своей дорогой, дорогой никчёмной рабыни, к той судьбе, которая могла бы её ждать, какой бы ни была эта судьба.

Она была просто никчёмной. Она даже не смогла принести половину серебряного тарска, несмотря на все старания аукциониста. Почему же тогда я постоянно вспоминал о ней?

Вчера вечером неподалёку от местной таверны случилась неприятность. Кажется, не повезло двоим парням, которых оглушили и ограбили. Впрочем, такие происшествия были дело весьма распространённым в Брундизиуме даже в более спокойные времена.

Я не забыл о предложенном мне золотом статерии. Наведя справки, я узнал, что большинство получало предложения в медных тарсках, в лучшем случае, до серебряного статерия. Но мне предложили золотой. Я не думал, что мой меч был настолько ценнее мечей остальных. С какой стати, в таком случае мои услуги оценили так дорого? Что мог сделать я, чего другие не могли? Кроме того, меня терзало любопытство на предмет кораблей, малоразмерных судёнышек, а не круглых кораблей, которые брали курс север.

Что находится там на севере?

Кто такие эти таинственные пани?

Своих агентов они, казалось, хорошо снабжали золотом. Золотом, в то время, когда в цене была даже медь. Фрахтовались корабли, нанимались на работу люди, и не только моряки, штурмана, рулевые, гребцы и прочие, но и воины. Сотни наёмников, многие из которых не то что не имели даже Домашних Камней, но скорее всего, были просто отребьем, бродягами, разбойниками, ворами и головорезами, заключили выгодные контракты.

На севере не было сколь-нибудь крупных городов, и, я был уверен, не велось никаких войн. Для чего же тогда на севере понадобилось такое количество моряков и солдат, фактически небольшой армии?

Номер её лота — сто девятнадцать, я запомнил это число. Маркировка, если её не оттереть или не смыть, держится несколько дней. Вероятно, цифры всё ещё на ней. И на других тоже. Рабынь, несомненно, сортировали и размещали на судах исходя из их номеров. В таких вопросах ведётся строгий учёт.

На север отправлялось много мужчин. Соответственно, наряду с провизией и питьём, вместе с другими полезностями и необходимыми вещами, в лагеря, форты, деревни, города или что там могло быть, требовалось доставить и кейджер. У гореанских мужчин под рукой должны быть рабыни, они просто не желают обходиться без них. Это именно то, для чего хороши женщины. И пусть свободные женщины не забывают об этом.

— Могу ли я говорить? — поинтересовалась девушка, стоявшая на коленях около меня.

— Нет, — отрезал я.

Она была родом с Асперича, вначале она попала в руки корсаров Порт-Кара, а потом они продали её юг. Я купил её у местной таверны.