Контрабандисты Гора

— Мне не разрешают касаться денег, — попыталась протестовать она.

Но я уже вставил монету ей в рот.

— Не вздумай уронить! — пригрозил я.

Монета была слишком большой, чтобы проглотить, и, держа её во рту, рабыня не могла говорить. Она была эффективно и смущающе заставлена молчать.

Девушка бросала дикий, жалобный взгляд на помощника тавернера.

— Полагаю, — заявил я, — что сегодня я и вправду выпил слишком много.

И в следующее мгновение я выплеснул содержимое кубка в лицо ошеломлённой, отпрянувшей рабыни. Она затрясла головой и заморгала, пытаясь стряхнуть с себя жидкость, разлившуюся по её волосам, лицу и верхней части тела. Пага ручейками сбегала по её телу на живот и на бёдра. От девки теперь несло пагой, как от завзятого выпивохи. Она задрожала, когда я повернулся к помощнику тавернера и сообщил:

— Я нахожу, что она вызвала недовольство.

— Она будет выпорота, — заверил меня тот.

— Позже, — отмахнулся я.

— Сэр? — удивился он.

— Сейчас Ты наденешь вот это, — сказал я, снимая свой плащ, — надвинешь капюшон и выйдешь передо мной через дверь.

— Ни за что, — отшатнулся мужчина.

— А я думал, что Ты хочешь жить, — хмыкнул я.

Он накинул на себя плащ и сдвинул капюшон, прикрыв им лицо.

— Что здесь происходит? — спросил тавернер, выходя из-за чана.

— Не вмешивайся, — бросил я ему.

Посетители с интересом уставились на нас, некоторые поднялись, но никто не приблизился.

— А теперь, — сказал я помощнику тавернера, — Ты выйдешь из таверны, и повернёшь налево, к причалам.

Ему ничего не оставалось кроме как натянуть капюшон и, плотнее запахнув плащ, направиться в выход из таверны. Я дал ему отойти на несколько ярдов, а потом пошёл следом. Когда он покинул зал таверны, я на некоторое время задержался на пороге. Наконец, вышел и я.

Как и ожидалось, вскоре из тени вынырнули фигуры. Две, хотя я ожидал троих. Они последовали за помощником тавернера, а уже за ними последовал я. Огни таверны быстро исчезли позади. Улицы в этой части города узкие, извилистые и неосвещённые. Обычно припозднившиеся горожане, которым нужно пересечь такие улицы, берут с собой фонарь или факел, либо доверяют их нести другим, нанимая для этой цели охранников.

Вполне в соответствии с моими ожиданиями, вскоре две фигуры ускорили шаг, догнали и схватили помощника тавернера. До меня донеслись звуки ударов. По-видимому, в ход пошли дубинки. Подозреваю, в их намерения входило только избить и оглушить жертву, чтобы потом связать и доставить в некое заранее оговоренное место. Вот только парни не догадались посмотреть по сторонам, и не заметили моего приближения.

Это была даже не драка, а расправа.

— Что Вы с ними сделали? — простонал помощник владельца таверны.

— Они в порядке, — успокоил его я. — Вы не потеряете двух клиентов.

Я не стал ломать шею первому, или перебивать хребет второму. Мне показалось, что будет вполне достаточно привести их в бессознательное состояние, что я и сделал, схватив обоих за волосы, когда они наклонились над своей упавшей жертвой, и столкнув их дбами. Две дубинки валялись где-то на тротуаре, но искать их в темноте было делом сложным, да и не нужным.

— Что Вы делаете? — спросил мужчина, услышав шорох.

Было темно, хоть глаз выколи.

— Вознаграждаю наши усилия, — усмехнулся я. — Ты неплохо сыграл свою роль.

— Мою роль? — не понял он.

— Конечно, — хмыкнул я, вложив в его руку один их кошельков, оставив себе второй.

— Здесь поблизости найдётся бак для мусора? — поинтересовался я.

— Да, — ответил мужчина, — даже несколько, ближайший ниже по улице, ближе к берегу.

— Отдай мой плащ, — велел я. — У воды будет холодно.

Нам не понадобилось много времени на то, чтобы дотащить двух бузотёров до мусорного бака и перевалить их тела через его край.

— Ну и как это теперь объяснять? — спросил помощник тавернера.

— На них кто-то напал в темноте, оглушил и ограбил, — усмехнулся я.

— Не думаю, что их наниматель обрадуется, — заметил мой попутчик.

— Подозреваю, что он будет рад даже больше, чем Ты можешь себе представить, — отозвался я.

— Вы превзошли его ожидания? — уточнил догадливый малый.

— По крайней мере, я на это надеюсь, — хмыкнул я.

— Выходит, ваш наём будет стоить два статерия? — предположил он.

— Думаю да.

— Я должен вернуться в таверну, — сказал мужчина.

— Мы пойдём вместе, — сообщил ему я. — Полагаю, что теперь смогу получить моё оружие.

— Конечно, — согласился он.

На каком корабле, размышлял я по пути к таверне, я отправлюсь в путешествие? Конечно, эти дни я частенько наведывался на причалы, последний раз сегодня утром, ожидая, сам не знаю чего. Кого я высматривал, кого ждал?

Я помнил что, её номер на торгах был сто девятнадцать, но она не имела никакого значения.

Она была рабыней.

Глава 7

Меня вместе с несколькими другими девушками течение многих дней держали в то ли подвале, то ли темнице, у подножия лестницы, на сырой, провонявшей соломе. Только по изменению тусклого света, просачивавшегося внутрь сверху, сквозь узкие зарешеченные окна, мы могли судить о времени проведённом здесь. Первые четыре дня меня держали в сирике, но потом его сняли. Наконец-то я смогла свободно двигать руками и ногами, и не чувствовать тяжесть на своей шее. Насколько беспомощны мы, находясь в сирике, но и, возможно, красивы. Однако, спустя всего два дня, меня, как и некоторых других, приковали к стене. Они могут делать, да и делают, с нами всё, что они придёт в голову. Это было сделано посредством ошейника и цепи, которая шла к тяжёлому кольцу, свисающему со штыря, вмурованного в стену. Теперь я чувствовала себя ещё более беспомощной, чем когда носила сирик, в котором я хотя бы могла перемещаться, хотя и маленькими шажками. Также сирик позволяет поднимать руки, например, чтобы поднести пищу ко рту, когда нам разрешают использовать для руки, чтобы питаться. Теперь я могла перемещаться не далее, чем на два или три фута от стены. Ошейник тяжело оттягивал мою шею, цепь лязгала при каждом моём движении. Несомненно, самого подвала, или темницы, с её толстыми, массивными стенами, было вполне достаточно, чтобы удержать нас на месте. Внутри помещения мы были совершенно беспомощны, учитывая стены, зарешеченную дверь наверху узкой каменной лестницы, нашу наготу, мужчин вокруг и много чего ещё, но, как мне кажется, у цепей, того или иного вида, скорее всего, была и другая цель или цели. Не исключено, они должны были послужить для нас символическим, консультативным или, возможно, поучительным моментом, который должен был окончательно избавить нас от сомнений в том, что мы были рабынями, только этим и ничем, кроме этого. Или же, возможно, дело было просто в том, что мужчинам нравится видеть нас такими, столь уязвимыми и беспомощными в таких узах, в узах, которые они выбрали для нас. Я предполагаю, что должна была бы негодовать из-за своей наготы и таких вот ограничений, а также из-за частого выставления на открытое, публичное, тщательное исследование, стоило только мужчинам того пожелать. Они рассматривали и оценивали нас так, словно мы были животными, впрочем, мы теперь и были животными, и прекрасно сознавали это, особенно, когда были вынуждены пить и есть из корыт, стоя на четвереньках и не имея права использовать руки. Но я почему-то сочла, что всё это, моя беспомощность, моё подчинение бескомпромиссному мужскому доминированию, так или иначе, мне подходит, соответствует, успокаивает и волнует. Здесь, как никогда на Земле, я почувствовала себя женщиной, впервые, радикально и фундаментально женщиной, далеко вне того, что я испытала на Земле. Можно сказать, что здесь я, наконец-то, изучила, кем я была по своей природе и характеру. Мне больше нет нужды симулировать быть кем-то ещё, своего рода искусственным мужчиной, псевдомужчиной или гротескной копией мужчины, ни даже чем-то напоминающим мужчину, или существом, для которого пол должен быть незначительным или не важным, а то и вообще существом среднего рода, без пола и без смысла к существованию, меньше чем ничто, не больше, чем социально сконструированный артефакт. Теперь я была той, кем я была на самом деле, причём полностью, пусть мои ноги по щиколотку тонули в гнилой соломе, пусть я была нагой и находилась на другой планете. Несомненно, это было связано не только с моими потребностями и той несчастливостью, с которыми я столкнулась на Земле, но также и с мужчинами этого мира, доминирующими, властными, зрелыми, рассматривавшими меня как женщину и как рабыню, и обращавшимися со мной как с таковой. Эти мужчины оказались настолько естественными, настолько ошеломительными и сильными, что перед ними я окончательно осознала себя рабыней, что перед ними я могла быть только рабыней.

Женщины вокруг меня постоянно менялись, одних приводили, других уводили. Иногда в подвале появлялись мужчины в богатых одеждах, разительно отличавшихся от простых туник охранников. Они рассматривали нас, сверялись с какими-то списками, делали в них какие-то пометки. В работорговом доме, пока шёл процесс моего обучения, я изо всех сил налегала на гореанский, стараясь улучшить мои знания и произношение. Всё же это был язык моих владельцев. Достаточно часто мне, когда я допускала ошибку в грамматике, или осмеливалась плохо подбирать или использовать неподходящее слово, приходилось чувствовать предостерегающий удар хлыста от моих наставниц, носивших, так же как и я, клеймо и ошейник. Здесь, в этом подвале, или в темнице, в этом отношении мне было намного легче. Здесь мои ошибки вызывали только развлечение, насмешки или презрение. Зачастую я обменивала часть своих порций на уроки языка. Несколько раз некоторым из нас приказывали встать в ряд, широко расставив ноги и держа руки на затылке, и обследовали. Со мной это было сделано дважды. Иногда ту или иную рабыню отводили в сторону и использовали прямо на соломе. Для большей части нас гореанский был родным языком, далеко не все мы, сидевшие в том подвале, были иномирянками, животными, доставленными из мира рабынь. Гореанки часто подлизывались к охранникам, пытаясь выведать у тех хотя бы крохи информации. Они перекрикивались с часовыми от подножия лестницы, поскольку вставать на ступени рабыням не разрешалось, за исключением тех случаев, когда их приводили в это место или забирали из него. Боюсь, разведать им удалось немного. Фактически наверняка мы знали только то, что находились около воды. Снаружи доносился плеск прибоя. Через некоторое время я поймала себя на мысли, что могу понимать большую часть из того, что говорили гореанки вокруг меня. Из их переговоров я уяснила, что это здание, довольно большое, судя по размеру подвала, было своего рода складом, товары из которого, по крайней мере, те, которые хранились в нём в настоящий момент, будут отправлены куда-то на север. Это следовало из случайно подслушанных замечаний и обмолвок. Охранникам, похоже, самим было неясно, где именно на севере находится пункт назначения. Теперь даже во сне я говорила по-гореански.

Я часто думала о том мужчине, с которым меня свела судьба в магазине, перед которым я впервые почувствовала себя рассматриваемой как та, кем я втайне от всех считала себя, то есть как рабыня.

Я не могла забыть его, единственного среди всех прочих.

Я в мельчайших подробностях помнила нашу встречу на складе, когда он перевернул меня на спину. Я смотрела на него, возвышающегося надо мной, лежащей у его ног, нагой, связанной и беспомощной. Я узнала его мгновенно. Подозреваю, что он даже не вспомнил меня. А смотрела на него и спрашивала себя, представлял ли он себе, когда увидел меня в магазине, в юбке, блузке и свитере, как я могла бы выглядеть голой, беспомощно связанной, голой рабыней у его ног. Когда наши глаза встретились впервые, меня поразило страннейшее, шокирующее ощущение, что я не только подходящая рабыня, стою перед настоящим господином, возможно впервые в жизни, но что я могла стоять перед Моим Господином. Мои колени ослабли, дыхание стало быстрым и прерывистым. Я испугалась, что ещё немного и упаду в обморок. А ещё я почувствовала странное желание встать перед ним на колени и покорно склонить голову в жесте подчинения. Тогда я повернулась и убежала, чуть не сталкиваясь с пораженными покупателями, чем немало озадачила своих коллег. После нашей встречи на складе, когда он оказался не в состоянии узнать меня, а может мне это только показалось, я не видела его вплоть до дня моей продажи. Как часто во время своего обучения, я украдкой бросала быстрые взгляды вокруг себя, на охранников, на посетителей и потенциальных покупателей, на дрессировщиков и врачей, надеясь увидеть его! Я знала, что из меня вышла бы слишком бедная рабыня, чтобы представлять интерес для такого мужчины, возможно, человека высокого мастерства, статуса и богатства, тем не менее, я не оставляла надежды увидеть его. Я была уверена, что это именно он был тем, кто привёл меня к раскалённому железу и ошейнику. Это говорило о том, что я, как минимум, ему понравилась! Но я так и не увидела его, вплоть до того дня, когда меня, вместе с другими, посадили в демонстрационную клетку. У таких клеток важное предназначение. Они позволяют потенциальным покупателям осмотреть товары перед торгами, сравнить, сделать пометки и так далее. Выставочная и демонстрационная клетка заметно отличается от обычной рабской клетки. Начнём с того, что обычая рабская клетка, как правило, предназначена для одной единственной жительницы. Она крохотная. Объём её таков, что рабыня внутри обычно не может ни стоять, ни лежать вытянувшись во весь рост. Кроме того, прутья решётки поставлены очень близко. Из-за этого рабыню, находящуюся внутри, не так просто хорошо рассмотреть. Малые размеры позволяют устанавливать много клеток даже в помещении с довольно ограниченным объёмом. Некоторые разработаны так, чтобы их можно было закрепить вместе, или даже уложить штабелем. Выставочная клетка — совершенно другая. Во-первых, она довольно большая. Рабыня внутри ней может не только стоять, но и перемещаться, причём с непринуждённостью. Расстояние между прутьями большое, хотя и не настолько большое, чтобы девушка смогла между ними протиснуться. Оно ровно такое, чтобы позволить клиентам, прохожим и просто зевакам, наслаждаться относительно беспрепятственным исследованием товара, который будет предложен позже на торгах этого же дня. Девушку можно подозвать к решётке для более пристального осмотра, и она, если от неё потребуют, должна улыбаться, позировать, принимая различные позы и так далее, чтобы покупатель мог составить лучшее представление относительно её цены. Девушка не осмеливается возражать. Плеть всегда рядом. Некоторые из девушек сами пытаются привлечь внимание тех или иных покупателей, особенно молодых и красивых парней, или тех, кто одет в одежды побогаче, то есть тех, у кого кошельки будут тяжелее. Иногда в клетке вспыхивают потасовки, если одна рабыня, возможно по неосторожности, попытается привлечь взгляд возможного покупателя, на которого уже положила глаз другая её товарка, или даже оттолкнёт её, чтобы продемонстрировать свои прелести. Рабыни в такой клетке в основном должны помалкивать, общение друг с дружкой, или с мужчинами по ту сторону решётки, мягко говоря, не приветствуется. Мы можем ответить на вопросы, относительно своего обучения, происхождения, степени знания гореанского и так далее. Стандартная фраза, которую нам разрешают произносить, и даже требуют, это ритуальная просьба: «Купите меня, Господин». Каждая из нас отмечена, на левой груди жировым карандашом надписан номер лота. Мне сказали, что моим номером был — сто девятнадцать. Варварок обычно оставляют неграмотными.

В клетке нас было несколько, возможно, больше, чем было бы подходящим для имеющегося пространства и для удобства рассмотрения, но торги, насколько я поняла, планировались большие, обещавшие растянуться не на один ан. Очевидно, многих рабынь планировали закупить для вывоза из Брундизиума, одним или несколькими таинственными покупателями, которых, казалось, не слишком волновал вопрос цены. Соответственно, различные дома, представленные на аукционе, стремились принять активное участие в столь привлекательном мероприятии. На рынке Брундизиума в это время оказалось много рабынь, что, в основном, было следствием политических событий, которые, кажется, имели место где-то на юге. В результате на рынке сложилась необычная ситуация, товар вроде бы в относительном изобилии, и в то же время цены, что интересно, оставались относительно устойчивыми. Очевидно, причиной этого диссонанса стали покупатели, не испытывавшие трудностей с монетами, и планировавшие вывезти товар и вести свои дела где-то в другом месте.

Мужчина указал на меня и жестом подозвал к прутьям демонстрационной клетки.

Это был он!

На мгновение у меня перехватило дыхание. Воздух с трудом удавалось пропихнуть в лёгкие. Я едва могла двигаться. В течение стольких дней и недель я надеялась снова увидеть его, жаждала увидеть его, и теперь я была вызвана им к решётке! Я испугалась, что мои ноги ослабли настолько, что ещё немного, и они не смогут держать мой вес. Было трудно дышать. Я чувствовала себя почти так же, как в нашу первую встречу, когда я увидела его впервые. Но теперь это я была в его мире, а не он в моём. И я была нагой молоденькой кейджерой, смотревшей на него сквозь прутья выставочной клетки. Сначала я боялась, что я не смогу дойти до решётки, но я справилась. Потом, приблизившись к нему, я испугалась ещё больше. Мне хотелось броситься на живот, протянуть руку между прутьями, дотронуться до него и просить, умолять его купить меня. Мог ли он не знать, что я была его рабыней, с того самого мгновения, как увидела его? Но, к своей тревоге, я поняла, что он не узнал меня. Он не узнал меня! Я ничего для него не значила! Я была уверена, что однажды он нашёл меня представляющей интерес, иначе я не оказалась бы здесь, иначе Кеф не выжгли бы на моём бедре. Но, возможно, он нашёл сотни женщин, достойных схожего интереса. Чем я была для него? Возможно, всего лишь одним из пунктов в бухгалтерской книге, ещё одним маленьким, гладким животным, ещё одним куском рабского мяса.

Я хотела поговорить с ним, мне так много надо было ему сказать. Но слова застряли у меня в горле.

Возможно, я должна была в ярости закричать на него, обвинять и трясти прутья в беспомощном и бесполезном гневе. Но я этого не сделала.

Не он ли был тем, кто увидел меня, оценил и счёл целесообразным принести меня в неволю? Разве я не должна была ненавидеть его за это?

Вместо этого я скорее хотела встать перед ним на колени.

Я хотела быть его. Его собственностью.

Я хотела жить для него, любить его и служить ему, полностью и самоотверженно. Но я была не достойна даже того, чтобы принести ему сандалии в своих зубах.

Не думаю, что у меня даже получилось стоять перед ним как полагается рабыне, красиво, гордо выпрямив спину и покорно опустив голову.

Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы просачиваются между сомкнутыми веками. А когда я их открыла, его уже не было. Он ушёл.

Он даже не вспомнил меня.

Меня должны были продать. Вскоре я должна буду принадлежать другому.

Я вернулась к остальным девушкам, упала на колени, спрятала лицо в ладони и разрыдалась.

* * *

Со скрипом распахнулась дверь на верхней площадке лестницы.

Я подняла взгляд туда. Увесистый ошейник оттягивал мою шею. От ошейника к кольцу шла тяжёлая, толстая цепь. Я нисколько не сомневалась, что эти ошейник и цепь, как и все остальные в этом подвале изначально предназначались для мужчин, возможно преступников или военнопленных, приготовленных к отправке в карьеры или на галеры. Я предположила, что этот подвал или темницу, арендовали или выкупили для размещения рабынь из-за нашего количества, необычного для этого места или сезона. Я мало что понимала из того, что происходило вокруг нашей тюрьмы. Можно сказать, что и ничего. Никто не собирался нас информировать. Мы — кейджеры. Предполагается, что любопытство нам не подобает. Стали бы пастухи делиться своими планами с веррами или кайилами? Конечно, я бы предпочла цепи, браслеты и прочие аксессуары работоргового дома, в котором меня обучали. Они лёгкие, тонкие, тщательно выделанные, привлекательные и предназначенные для женщин. Они, как клеймо и ошейник, предназначены для того, чтобы подчеркнуть и усилить нашу красоту. Узы женщины, как и её одежда, если ей таковую разрешат, должны служить для того, чтобы на неё было приятно посмотреть. В них она должна быть оформлена, представлена и показана предельно волнующе и привлекательно, чтобы у любого, кто её видит, возникло желание её купить. Полагаю, что осталось только добавить, что также мы в них столь же прекрасны и женственны, сколь и беспомощны. Они ограничивают нашу свободу с совершенством.

Судя по всему, было раннее утро.

По лестнице спустились три человека. Один держал несколько коротких отрезков шнура и полосы тёмной ткани, с плеча второго свисало несколько петель верёвки. Последний из вошедших, одетый в синюю тунику, нёс доску для письма и карандаш.

Рабыни вжались в стены, словно хотели быть как можно дальше от них.

Если я не сбилась со счёта, то это был мой одиннадцатый день, проведённый в этом, то ли подвале, то ли темнице. Мне уже приходилось видеть этих троих прежде, возможно, четыре или пять раз. Они были охранниками или дежурными, которые приводили девушек сюда, или сопровождали их вверх по лестнице на выход из подвала.

Без приказа или сопровождения охранников нам было запрещено подниматься по этой высокой, узкой лестнице шедшей вдоль одной из стен и заканчивавшейся зарешеченной дверью, открывавшей доступ к остальным зонам хранения. Нам было известно назначение шнуров, полос ткани и длинной верёвки.

В доме и в этом подвале, из разговоров девушек я узнала о прекрасном Ко-ро-ба, шумном Харфаксе, могущественном Аре и даже о далёкой, обширной Турии.

Почему нас не могли купить для таких мест?

Но мы узнали шнуры, полосы ткани и длинную верёвку.

— Всем молчать, — предупредил нас товарищ в синем.

Мы уже стояли на коленях, поскольку находились в присутствии свободных мужчин. В этом мире рабов и свободных отделяет пропасть. Подозреваю, что немногие на моей прежней планете были бы не в состоянии хотя бы начать постигать характер этой пропасти. Разумеется, это касалось и меня в бытность мою на Земле. А потом я стала рабыней. Свободный человек — человек, рабыня — нет. Она — животное, и как таковое её обычно отмечают клеймом и ошейником. И как любое другое животное, она может быть продана и куплена, и с нею будут поступать так, как понравится её владельцам. У свободного человека есть каста, клан и Домашний Камень. Рабыня не имеет ничего, она сама принадлежит. Свободный человек сознаёт себя свободным и ощущает себя таковым. Рабыня знает о своей неволе, и ощущает себя соответственно. Она существует для господина и надеется, что он будет ею доволен.

Глаза мужчины скользнули по нам, стоявшим на коленях в грязной соломе, голых, замерших в ожидании под их оценивающими взглядами.

Конечно, мы были напуганы. Мужчины могли сделать с нами всё, что им могло понравиться. Мы были рабынями.

— Вспомните номера своих лотов, — приказал товарищ в синем, с доской и карандашом.

У нас не было имён. Нас ещё никак не назвали. Да даже если бы нас назвали, если бы назвали вообще, то это были бы не имена, а рабские клички, данные нам хозяевами, которые могли их с такой же лёгкостью отобрать или поменять, стоило им только этого захотеть. А разве у верра или тарска есть имя?

— Я называю номера, а вы встаёте в линию, стоя, лицом ко мне, голову держать опущенной, запястья скрещенными за спиной, — сообщил нам мужчина в синем.

В прежние разы в шеренгу вызывали то десять, то, и это гораздо чаще, целых двадцать девушек.

— Шестьдесят восемь, — вызвал он, глядя на доску и сверяясь со своими записями.

— Господин, — откликнулась рыжая девушка.

Она встала и, звеня цепью сирика, поспешила к указанному месту. Сирик с неё было снят и брошен к подножию лестницы, а она тут же скрестила запястья за спиной и опустила голову. Она была девушкой рослой, возможно, пять футов и девять дюймов, или около того. Обычно караван выстраивали по росту, начиная с самой высокой и заканчивая самой маленькой девушкой.

— Сорок один, двадцать два, сто шесть, — продолжил зачитывать мужчина в синем.

— Господин, — отзывалась каждая из вызванных, идентифицируя себя.

Они заняли свои места, две сразу, после чего их избавили от сириков, а две позже, после того как с них сняли ошейники, державшие их у стены.

— Восемнадцать, — произнёс мужчина.

— Нет, нет, нет! — закричала девушка, вскакивая на ноги.

И она бросилась бежать. Проскочив мимо товарища в синем, разбрасывая солому ногами, рыдая, спотыкаясь, падая и вскакивая снова, девушка устремилась к лестнице, наверху которой, почти под потолком манила тёмная, зарешеченная дверь. А когда до лестницы осталось несколько футов, она закричала от боли. Тот из мужчин, который принёс моток верёвки, поймал беглянку за волосы и, остановив резким рывком, развернул её, грубо бросил к своим ногам и присел рядом, продолжая удерживать за волосы. Затем он выпрямился, сердитым рывком поставив рабыню, закричавшую от боли, на ноги, и согнул её в талии в ведомое положение, держа её голову у своего бедра. Через мгновение она уже стояла перед товарищем в синей тунике. Мужчина, продолжая удерживать девушку за волосы, другой рукой заломил её маленькие руки за спину и сжал своей лапой в запястьях. Она тихонько скулила. Удерживаемая таким способом, она могла смотреть только вниз, в солому у своих ног. Она держала голову неподвижно, чрезвычайно неподвижно, только так она могла избежать усиления боли, поскольку рука охранника продолжала сжимать её волосы в кулаке.

— Я разочарован, восемнадцатая, — покачал головой мужчина в синей одежде.

— Простите меня, Господин, — пролепетала рабыня.