Контрабандисты Гора

— Не продавайте меня ему! — взмолилась она, узнав, зачем я прошёл.

Помощник тавернера, с пояса которого свисал кошелёк одного из бузотёров, был сама любезность. Она испуганно съёжилась в клетке, когда на неё упал свет фонаря. Из других клеток послышался треск цепей. Остальные рабыни, взволнованные и терзаемые любопытством, подползли к решёткам и, вцепившись а прутья, выглядывали наружу. Колокольчики с её лодыжки, как и с лодыжек остальных девок, на ночь отвязали. Обычно их носят только в зале и в альковах. Многим мужчинам нравятся перезвон колокольчиков, сопровождающий самое крошечное движение рабыни.

Девушка стиснула лёгкое одеяло, накинутое на её тонкие плечи. Владелец таверны стоял рядом со мною. Это именно он держал фонарь.

— Это — та самая, — указал я на съёжившуюся в пятне света девушку. — Она недавно вызвала моё недовольство.

— Пожалуйста, нет, Господин! — простонала она.

— Прежде, чем покинуть таверну, если Ты помнишь, — сказал я помощнику тавернера, — я оставил требование примерно её наказать.

— Да, позже, — кивнул тот, но встретившись со мною взглядом, удивлённо спросил: — Что, прямо сейчас?

— Да, — подтвердил я.

— Пожалуйста, нет, Господин! — вскрикнула рабыня.

— Слишком долго откладывал я это дело, — покачал головой владелец таверны. — Давно надо было научить тебя, как нравиться клиентам!

— Я буду! — воскликнула она. — Я буду им нравиться! Нет! Не надо!

Она залилась слезами, когда оба замка дверцы её клетки были отомкнуты. Судя по тому смеху, что послышался из некоторых других клеток, я заключил, что девица с Асперича не слишком нравилась даже своим сёстрам по цепи.

— Выползай, шлюха! — донеслось из одной из клеток, когда рабыне жестом дали понять, что ей следует покинуть её крошечное убежище.

Из клетки она выползла на четвереньках и, понурив голову, направилась к кольцу, вмурованному в пол, перед которым она встала на колени, и к которому немедленно были привязаны её маленькие руки. Помощник тавернера снял плеть с крюка, вбитого в стену, справа от входа в зону клеток.

— Всыпьте ей как следует! — выкрикнула одна из рабынь.

— Девка двух серебряных тарсков! — засмеялась другая.

— Скорее пяти медных, я бы сказала, — издевалась третья.

Девушка, теперь стоявшая на коленях и привязанная за запястья к кольцу, обернулась и, уставившись на меня диким взглядом, почти обвиняя, сказала:

— Вы же не стали бить меня, когда я оговорилась о цене, за которую меня продали.

— Когда Ты солгала, — поправил её я.

— Вы не похожи на других, — заявила она. — Вы милы, нежны, добры, чувствительны и полны понимания. Вы же не станете избивать несчастную, беспомощную девушку. Вы не можете так поступить! Вы не будете! Вы не станете!

— Десять ударов, — бросил я помощнику тавернера.

— Нет! — завопила она.

Из других клеток послышался смех.

— Думаю, нет нужды поручать ей считать удары, — заметил я, — поскольку для неё может оказаться трудным делать это уже после третьего или четвёртого удара. Также не обязательно ожидать от неё благодарности по окончании экзекуции. Вероятно, она не сможет быть по-настоящему благодарной.

— Я ненавижу вас, я ненавижу вас! — прошипела она, а потом вскрикнула, поскольку на её спину упал первый удар. — Пожалуйста, не надо больше! Я буду приятна, мною будут довольны!

— Мы все на это надеемся, — сказал тавернер, кивая своему помощнику.

— Ай-и-и! — зарыдала девушка.

Один за другим посыпались остальные удары, и вскоре всё закончилось. Она лежала на животе с вытянутыми перед собой, прикреплёнными к кольцу руками. Она вздрагивала от рыданий и немного ёрзала. Совсем не так как она извивалась и вопила под обжигающим дождём тугой кожи. Помощник тавернера хорошо справился с порученной ему работой. Она посмела вызвать недовольство, и вот теперь лежала у кольца, как несчастная наказанная рабыня.

Из других клеток слышался смех и язвительные комментарии.

— Неужели всё? Её следует бить больше! — крикнула одна из рабынь.

— Всыпьте ей ещё! — просила другая.

— Нет, пожалуйста, — простонала наказанная.

Дерзость, грубость, непочтительность, наглость, невежливость, неряшливость, скверность характера, нетерпение, небрежность, неуклюжесть и так далее в рабыне не приемлемы. Рабыня не свободная женщина, которая может быть такой, какой она пожелает. Рабыня принадлежит и должна быть такой, какой её хочет видеть хозяин. На её шее ошейник. Соответственно, она должна быть почтительной, послушной, внимательной, покорной, изящной и говорить мягко и разборчиво.

— Надеюсь, теперь Ты будешь более озабочена тем, чтобы не вызвать неудовольствия? — осведомился владелец таверны, державший фонарь.

— Да, Господин! — выдавила она, вызвав больше веселья у других девушек.

Она получила хороший урок. Теперь она гораздо лучше чем прежде, знала о том, что значит быть рабыней, как и о том, что она была рабыней.

Помощник тавернера вернул плеть на прежнее место, а потом освободил запястья рабыни от кольца.

— Теперь можешь возвратиться в свою клетку, — сообщил её тавернер и добавил: — На четвереньках.

— Да, Господин, — простонала она.

Уже перед самой дверцей клетки она обернулась и, подняв голову ко мне, сказала:

— Из-за вас меня выпороли.

В её глазах стояли слёзы. Мокрые дорожки блестели на её щеках.

— Конечно, — кивнул я. — Ты повела себя до некоторой степени неприятно.

— Я ненавижу вас, — заявила она, — я ненавижу вас!

— Будь осторожна, — предупредил её я.

— Я ненавижу вас! — прошипела она снова и повернулась, чтобы войти в клетку. — Ай!

Это моя рука, намотавшая на кулак её волосы, остановила её движение. Я оттащил её назад и, опрокинув на спину перед собой, прижал к полу ногой и повернулся к тавернеру.

— Сколько Ты за неё хочешь? — спросил я.

— Нет, нет! — закричала девица.

— Сколько? — повторил я свой вопрос.

— Не продавайте меня ему! — взмолилась она.

— Три серебряных тарска! — заявил тавернер.

— Один, — буркнул я.

Это было намного больше того, что, как я предположил, заплатил за неё он сам. За серебряный тарск, при текущем состоянии рынка, он мог бы купить двух таких как она. Само собой, эта девка не стоила серебряного тарска, но не всегда мы покупаем или продаём из чисто экономических соображений. Я был зол. А кроме того, в настоящий момент деньги не имели для меня очень большого значения. Буквально несколько енов назад, на улице, неподалёку от таверны, пара добрых малых обеспечила меня дополнительными средствами.

— По рукам! воскликнул мужчина.

— Нет, нет, — всхлипывала девушка.

А из других клеток слышался смех и добрые пожелания:

— Всыпьте ей как следует!

— Продайте её на корм слинам!

Я выудил серебряный тарск из кошелька хулигана и бросил его тавернеру, который ловко поймал его левой рукой.

— Пожалуй, я останусь у вас на ночь, — сообщил я ему.

После происшествия на улицы минуло уже четверть ана, и я не был уверен в том, что могло бы поджидать меня в темноте. Я ничего такого не ожидал, но путь до гостиницы Тасдрона, где я оставил свои вещи, находившейся почти в центре города, был, мягко говоря, неблизкий.

— Таверна закрыта, — упёрся мужчина.

Я выразительно похлопал по эфесу меча, висевшему слева на бедре. Оружие я забрал сразу по возвращении в таверну. Помощник тавернера не стал вмешиваться в мои действия. Теперь клинок покоился в своих смазанных жиром ножнах. Портупея была переброшена через тело с правого плеча к левому бедру, всё же мы не на враждебной территории. Ещё у меня имелся нож, ножны которого были закреплены на моём ремне за спиной, так что спереди его видно не было. Зато его быстро и легко можно было выхватить правой рукой.

— Хорошо-хорошо, — тут же пошёл на попятный тавернер.

— Ещё я загляну на вашу кухню, — заявил я. — Я сегодня пропустил ужин.

— Как пожелаете, — сказал мужчина, переводя взгляд с большой монеты в его руке на клинок на моём бедре.

Я же посмотрел на лежавшую на спине, дрожащую рабыню. Её левое колено было чуть приподнято. Помощник тавернера как раз снимал с неё ошейник. Она была продана.

— Колокольчики на неё и цепи, — бросил я парню, — и пусть ждёт меня в первом алькове.

— Будет сделано, — пообещал тот

— Полагаю, что альков хорошо снабжён, — предположил я, — различными аксессуарами, стрекалом, плетью и тому подобными вещами.

— Конечно, — заверил меня он.

Когда рабыню выводили из помещения, она обернулась и бросила на меня испуганный взгляд через плечо. Её тёмные волосы были рассыпаны по спине.

— Мой помощник сказал, что на улице возникло недоразумение, — заметил владелец таверны.

— Не берите в голову, — успокоил я его. — Никто не знает, что я остался здесь. Репрессии маловероятны. А к рассвету меня здесь уже не будет. Если кто-либо спросит обо мне, говорите им, что меня можно найти на причалах, и я буду вооружён.

* * *

— Могу ли говорить? — поинтересовалась девушка, стоявшая на коленях около меня.

— Нет, — отмахнулся от неё я.

Она стоила мне серебряного тарска.

После этого рабыня надолго замолчала. Она была одета в короткую белую тунику. У неё были тонкие лодыжки и приятной для глаз формы икры. Для меня не была секретом причина, по которой корсары не оставили её на деревенской площади, голой и связанной, высокомерно отвергнутой. Это ведь ни разу не совпадение, что большинство рабынь — «рабски красивы», не будь они таковыми, маловероятно, что их бы сделали рабынями. Представьте себе ловца, который задался целью изловить дикую кайилу. Разве он не хотел бы, чтобы то животное, которое он пригонит в стойло для продажи, было бы в максимально возможной степени превосходным? Практически, то же самое имеет место и в случае с женщинами. Порабощение — это по-своему признание красоты и желанности женщины. Иногда о свободной женщине, если не в лицо, то за глаза, могут сказать «рабски красивая», подразумевая, что она достаточно красива, чтобы быть рабыней. Предположительно, это довольно оскорбительно для свободной женщины, и, как правило, приводит к крикам гнева и протеста, однако, если подобная прискорбная оценка будет доведена до её внимания, вероятна, втайне она только порадуется. Какая женщина не хотела бы, чтобы её считали «рабски красивой»? Безусловно, учитывая одежды сокрытия, вуали и всё такое, зачастую трудно знать, является ли свободная женщина «рабски красивой» или «страшной как тарлариониха». В случае же с рабынями, учитывая те предметы одежды, в которые наряжают их мужчины, с подобными трудностями, разумеется, можно столкнуться крайне редко. Вернувшись утром в гостиницу Тасдрона, я забрал свои вещи, заранее уложенные в небольшой рюкзак, как я это обычно делал, на случай, если мне срочно понадобится отбыть. Кто может знать, когда длинные багры оттолкнут тот или иной корабль от причала, а парус, заберёт ветер или лопасти вёсел вспенят воду, а потом, в водопаде сверкающих на раннем утреннем солнце брызг, поднимутся снова. Иногда в такие моменты кажется, что гребцы извлекают из воды радуги.

Пока я не увидел ничего интересного. Я опасался, что и этим утром просто потеряю время. Возможно, её уже отправили на север.

Внезапно я почувствовал, что девушка склонила голову ко мне, и я ощутил её мягкие губы на своём бедре. Насколько робким и скромным был тот поцелуй! Быть может, она боялась получить за это оплеуху? Мне вспомнились как ближе к утру она кричала, ошеломлённо и умоляюще, и как она прижималась ко мне всем телом. Войдя в альков порабощённой женщиной, вышла она из него уже рабыней.

— Можешь говорить, — разрешил я.

— Я не знаю, как меня зовут, — вздохнула она. — Я не знаю имени моего господина. Я даже не знаю того, что написано на моём ошейнике.

— Будь довольна тем, что знаешь, — отмахнулся я. — Не отвлекай, я наблюдаю.

— А господин был доволен? — спросила она.

— Доволен чем? — уточнил я.

— Ну…, - замялась девушка, — в алькове.

— Больше к утру, чем вначале, — ответил я.

— Господин хорошо знает, как подчинить рабыню, — улыбнулась она.

— Мне была нужна рабыня, — пожал я плечами.

— Рабыня надеется, что у неё получилось доставить удовольствие своему господину, — сказала она.

Разумеется, она со всем пылом старалась мне понравиться.

— У рабыни получилось, — кивнул я.

— Значит рабыня рада, — промурлыкала девушка.

Прежде чем мы покинули таверну, я отвязал колокольчики с её ноги, оставив их в алькове. Ещё не рассвело, горизонт только начал сереть, и с моря тянуло сыростью и холодом. В районе причалов в это время суток особенно зябко, так что я кутался в плащ, а она, несвязанная, следовала за мной, торопливо семеня позади. Мы направлялись к гостинице Тасдрона. С колокольчиками на ноге она мне понравилась особенно. Я даже задался вопросом, повяжет ли хозяин колокольчики на другую рабыню. Я имею в виду ту земную шлюху, которую продали всего за сорок восемь медных тарсков. И что стала бы делать земная шлюха будучи голой и с колокольчиками на лодыжке? Я предположил бы, что любая женщина поймет, какого вида должна быть женщина, что на неё навешивают колокольчики, а также значение этих колокольчиков.

В гостинице Тасдрона я прежде всего наведался в столовую, где приказал своей покупке встать на колени около моего стола. Поскольку предыдущий вечер значительно пополнил мои ресурсы, завтрак у меня был обильным, яйца вуло, жареные сулы, хорошо прожаренный стэйк боска, са-тарна и ларма, и даже чёрное вино, зёрна для которого собирают на далёких склонах гор Тентиса, и, возможно, с немалым риском, доставляют на запад. Для своей девки я заказал миску рабской каши, которую поставил на пол около стола, приказав ей есть опустив голову и не пользуясь руками. Помимо меня в зале были ещё двое мужчин с рабынями, стоявшими у их столов на коленях. Этим рабыням тоже досталась рабская каша, но их владельцы позволили им держать миски обеими руками, правда, не дав разрешения использовать руки для еды. Одна из девушек, поймав мой взгляд, улыбнулась мне поверх края миски, но тут же застенчиво и кротко опустила глаза, а затем и голову, отдав должное еде. Я нисколько не сомневался, что, если бы её неосмотрительность была замечена, не избежать бы ей оплеухи. Рабыне стоит крайне осторожно разбрасывать свои улыбки, поскольку зачастую многие рабовладельцы пристально следят за такими вещами. Девка должна чётко держать в памяти, кому она принадлежит. У неё может быть только один хозяин. Две другие две рабыни были одеты в туники, весьма короткие, конечно, поскольку они были рабынями мужчин.

Я перевёл взгляд на свою рабыню, на четвереньках покорно поглощавшую кашу, и предположил, что предыдущей ночью она, возможно, попыталась бы возразить против такого способа. Зато этим утром она приняла это как само собой разумеющееся. Похоже, за время, проведённое в алькове, она многое поняла о себе самой. Почему-то снова встал вопросом, как некая рабыня-землянка могла бы выглядеть, питаясь подобным образом. Как любая другая рабыня, я бы предположил. Что интересно, мне почему-то казалось, что та земная рабская девка только приветствовала бы возможность так есть рядом со своим хозяином. Это возбудило бы её, дало чувство уверенности и доставило бы ей удовольствие. С первого же момента, как я увидел её, потрясённую, с, казалось, застывшим на ходу, аккуратным, прекрасно сложенным, волнующе стройным телом, а потом и её глаза, в которых мелькали удивление, сомнение, колебание, шок и уязвимость, её внезапно побледневшее, чувствительное, изящное лицо, её открывшиеся, готовые, приглашающие поцеловать их губы, в том большом, странном магазине, я ощутил, что её место было у ног мужчины. Я был почти уверен, что если бы я властно указал на свои ноги, она, возможно, подползла бы ко мне и припала к ним губами. Правда, в следующий момент она, чуть не закричав, нырнула в соседний ряд и убежала. Но я думал, что она могла бы это сделать. Да, я так думал. Посадить её на цепь и выдрессировать, и она могла бы стать источником неописуемого наслаждения. Она прекрасно ответила бы на мужское доминирование, на мужскую власть над собой, на ошейник, на то, чтобы быть беспомощной собственностью. Для неё было бы удовольствием принадлежать мужчине. Мнение моих коллег только подтвердило моё собственное. Её практически не потребовалось бы ломать к ошейнику. Я подозревал, что она, если можно так выразиться, уже его носила, начиная с того самого дня, когда началось её половой созревание. Да, подумал я, она будет превосходно смотреться, питаясь около стола мужчины или с его руки. Без господина она была бы неполной и несчастной. Она была рабыней, прекрасной рабыней. Я должен её забыть! Народу в столовой постепенно прибывало. Некоторые пришли со своими рабынями. Появились и несколько свободных женщин, естественно, взиравших на рабынь свысока, с удовлетворением и презрением, ясно читавшимися в их взглядах. Две из вошедших приблизились к моему столу, хотя я их не приглашал.

— Наденьте на неё ошейник, — потребовала одна из них, тыкая пальцем в сторону моей рабыни.