Помоги проекту - поделись книгой:
– Когда я предстал перед судом в прошлый раз [11 января], я был в скверном состоянии, как физически, так и морально, потому что во время перерыва потерял нить обвинений прокурора Кюглера и не мог предоставить объяснений в здравом уме. Я был вынужден и дальше сопротивляться… и не имел возможности прояснить некоторые важные для моей дальнейшей защиты моменты. Посему я отзываю показания, подписанные мной 11 января 1962 года»[452].
На новом слушании он не только повторил подготовленные адвокатом объяснения всему, от циклона Б и проведения отбора до пособничества медицинским экспериментам, но и заявил (а впоследствии это было использовано его защитой как доказательство), что безоговорочно верил: все, что он делает в Освенциме, это просто исполнение законных приказов руководства. Поскольку Капезиус вырос в доме, где его отец «неустанно провозглашал Германию идеалом, страной, где царят закон и порядок. Поэтому я был уверен, что все происходящее в Освенциме было законно, хоть мне это и казалось жестоким»[453].
– А проведение отбора, отправившее людей на верную смерть? – спросил Дюкс.
– Я не думал, что в Германии такое возможно без должного закона, – повторил Капезиус.
Штейнакер натаскал подзащитного именно по этой стратегии, чтобы избежать вердикта «пожизненное заключение за убийство»; для этого клиент должен был обрисовать все так, будто был лишь куклой в руках настоящих убийц.
– Хочу подчеркнуть, что всегда относился к заключенным евреям дружелюбно. Если посмотрите некоторые показания <…> увидите, там сказано, что я относился к евреям слишком хорошо по сравнению с поляками», – добавил подсудимый[454].
Дюкс еще раз попробовал сбить Капезиуса с выстроенного им курса.
– Что из происходящего в Освенциме соответствовало известному вам закону?
– Душой я всегда противился идее концентрационного лагеря по модели Освенцима. Но я ничего не мог поделать. Между прочим, изо всех сил старался уехать из Освенцима, сопротивлялся приказу проводить отбор на платформе, как уже объяснил.
Капезиус не только надавил на аргумент «следования приказам», но и во время показаний судье Дюксу еще напустил пыли в свидетельства о лагерной службе. Например, он сдвинул дату своего появления в Освенциме на 12 апреля 1944 года. И заявил, что теперь в памяти всплыла «точная дата», когда ему напомнили, что он провел пасхальную неделю 1944 года с матерью и сестрой, хотя все еще был приписан к Дахау. Это была отчаянная попытка стереть почти четыре месяца из своей лагерной карьеры. Если бы ему это удалось, он автоматически избежал любых свидетельских показаний до этой даты.
Иоахим Кюглер не вступил с ним в конфронтацию, хотя в документах суда значилось, что Капезиус служил с «конца 1943 года»[455]. В будущем ему представилось много возможностей опровергнуть ложь Капезиуса относительно дат и сроков. В частных письмах аптекаря из тюрьмы он указывал, что на самом деле не помнит когда был его первый день в Освенциме. Он писал: «Было бы неплохо найти дату смерти Кромера, моего предшественника в Освенциме, потому что все называют разные даты, и некоторые говорят, что он умер еще осенью 1943 года. Мы провели в Варшаве месяц или полтора? Где мы отметили Рождество 1943 года?»[456].
Слушание 24 января завершилось перечислением подсудимым нескольких лиц, которых он надеялся привлечь в качестве свидетелей защиты. В их числе были Штоффели, семейная пара, которых Капезиус часто навещал во время службы в Освенциме, Армин Румп, аптекарь и этнический немец, работающий в городе Освенциме, и Лотта Лилл, медсестра, с которой Капезиус ненадолго покинул лагерь в 1944 году. Кроме того, он назвал Викторию Лей, уроженку Трансильвании, жену покойного эсэсовца Йозефа Беккера. Сама Виктория в Освенциме не была, но могла дать показания, подтверждающие внешнее сходство Капезиуса с Фритцем Кляйном[457].
После слушания обвиняемый вернулся в тюрьму. Прокуроры продолжали выстраивать дело против него, он чувствовал себя совершенно отрезанным от жизни. Его контакты с внешним миром преимущественно ограничивались визитами адвокатов, его усилия привезти в Германию жену и троих дочерей не увенчались успехом.
Тридцать первого мая Капезиус и другие подозреваемые, обнаруженные командой Бауэра, пребывали в мрачном настроении. Верховный суд Израиля отверг последнюю апелляцию Адольфа Эйхмана. За несколько минут до полуночи Эйхмана повесили в тюрьме города Рамла (его прах позже высыпали в море за пределами вод Израиля, чтобы у неонацистов не было возможности превратить его могилу в алтарь).
Через несколько дней новая проблема отвлекла Капезиуса от мыслей об Эйхмане. Фритц Штейнакер позвонил Иоахиму Кюглеру. Он сообщил, что Адольф Рёгнер вымогал у Капезиуса деньги в обмен на предоставление данных о местоположении свидетеля. Рёгнер был капо в Освенциме, имел длинный «послужной список» и судимость за лжесвидетельство, он дал полиции наводку, приведшую к аресту эсэсовца Вильгельма Богера. Прокуроры были уверены, что Рёгнером двигала жажда мести, денег и славы. Теперь Кюглер забеспокоился, что Рёгнер может подобраться к выжившим и использовать тактику преследователя-жертвы, которая хорошо работала для капо в Освенциме, он мог давить на них и вымогать показания, которые можно было бы продать Капезиусу и другим подзащитным. Не теряя времени зря, Кюглер позвонил Рёгнеру и прямо сообщил, что его арестуют, если он немедленно не прекратит активность. Больше Рёгнер с Капезиусом не связывался[458].
Остаток 1962 года прошел для Капезиуса тихо, но мучительно. Терпение было на исходе: он провел в заключении столько времени, а официального обвинения все не представляли. Не удивительно, что он принялся заваливать адвокатов вопросами, когда дело закроют и можно ли этот процесс ускорить. Он посылал письма знакомым, будто не беспокоясь о том, что тюрьма проверяет почту. Шурину он написал: «мою невиновность доказали <…> больше мне здесь делать нечего. Только, пожалуйста, никому об этом не сообщай»[459]. В письме Штоффелям он был неожиданно прямолинеен и описал, что именно они должны сказать, когда их вызовут давать показания. Говоря о себе в третьем лице, он писал: «Доктор Капезиус всегда подчеркивал, что сама атмосфера Освенцима вгоняла его в депрессию, и иногда, когда он ездил забирать чемоданы с медикаментами и видел прибывающий поезд, он отпускал по этому поводу унылые комментарии»[460].
Обвиняемый просил Штоффелей рассказать как они часто навещали его в эсэсовской аптеке, «разговаривали» с ассистентами-заключенными. «У нас сложилось впечатление, что начальник полностью их устраивал. Особенно Штрауха, он постоянно пел ему дифирамбы. Все выглядели накормленными, со всеми всегда хорошо обращались. Он был добр к заключенным».
Капезиус не просто так сказал им упомянуть Штрауха. Во-первых, он был мертв, так что не мог ничего опровергнуть, а во-вторых, это его давние показания связали имя Капезиуса с циклоном Б. Аптекарь напомнил Штоффелям, что они должны расписать его «общительность», или сказать, что они «в долгу перед доктором К.» за то, что он поторопил их уехать из окрестностей Освенцима, прежде чем туда пришла советская армия.
Когда Штоффелей наконец вызвали в суд давать показания, они почти слово в слово повторили хвалебное письмо, которое Капезиус сам о себе составил[461].
Единственные хорошие для Капезиуса новости в конце 1962 года не были связаны с судом. Деньги, вложенные в программу воссоединения семьи, наконец начали окупаться. Его младшей дочери Кристе первой дали разрешение эмигрировать в Западную Германию. Жена и старшие дочери, Мелитта и Ингрид, были в листе ожидания, но их заявления тоже вскоре должны были одобрить. Также он был рад, что средняя дочь, Ингрид, получила диплом биолога в Клужском университете. Это открывало для нее множество дверей в Западной Германии. Но Капезиус не мог не расстраиваться из-за того, что одну из дочерей он увидит впервые, находясь в тюрьме. Тем не менее, он не оставлял надежды, что однажды выйдет на свободу, где его встретит вся семья.
Глава 20. «Ответственные за убийство»
Судья Хайнц Дюкс начал 1963 год вестями о том, что его двухлетнее расследование завершено. Проводя его, Дюкс исписал тысячи страниц показаниями свидетелей Холокоста, проживающих в США, России, Израиле, Бразилии и европейских странах. Этот файл стал одним из крупнейших, когда-либо написанных следственным судьей. Это наконец позволило Бауэру оформить официальное обвинение. Ему не терпелось это сделать, потому что в Германии как раз активно обсуждался вопрос, надо ли продлевать срок давности убийства. На тот момент он составлял 20 лет, из-за чего в 1965 году подсудимые по делам Освенцима могли быть освобождены от ответственности, если Бундестаг не изменит закон. Поскольку на кону стояло все, прокуратура не хотела полагаться на неясное политическое решение[462].
Четвертого апреля офис Фритца Бауэра выпустил давно ожидаемое обвинение. Некоторые эксперты предсказывали, что окончание затянутого на много лет процесса не принесет ожидаемого удовлетворения. Но огромное количество и широкое разнообразие обвинений 24 подсудимых породили документ в 698 страниц, который поверг немцев в шок. На первых 195 страницах прокуроры, полагаясь на нескольких уважаемых историков Третьего рейха, изложили подробную историю Освенцима. Это послужило основой для доказательства важности роли подсудимых в работе этой машины убийства. Показания двухсот с лишним свидетелей обрисовали детали каждого конкретного обвинения. Прокуроры пришли к однозначному решению: обвиняемые были добровольными участниками преступления, делая куда больше, чем требовало «Окончательное решение».
Бауэр надеялся, что это задаст тон общественной дискуссии. За прошедшие 5 лет следователи собрали жутчайшие, шокирующие признания. Ужас газовых камер, к примеру, был передан словами Рихарда Бёка, освенцимского офицера Ваффен-СС: «Я не могу описать, как кричали эти люди. Крики длились 8–10 минут, потом наступала тишина. Через некоторое время назначенные заключенные открывали камеру. Внутри над огромной горой трупов еще висела синяя дымка. Тела так перемешались, что нельзя было сказать, где конечности одного человека, а где – другого. Однажды я заметил, что одна из жертв воткнула указательный палец на несколько сантиметров в глаз другой. Вот сколь ужасными были муки этого умирающего. Мне стало плохо настолько, что чуть не вырвало»[463].
Эта и много других вселяющих ужас и отвращение историй, громкие и конкретные обвинения, однозначно завладели вниманием публики. Подсудимые представляли разношерстную группу. Последний комендант, Рихард Баер, был самым высокопоставленным офицером. Были его адъютант Карл Хёкер и адъютант Рудольфа Хёсса Роберт Мулка. Были глава охраны (капитан Франц Гофман) и два его главных приспешника (Освальд Кадук и Штефан Барецки), эсэсовский врач (Франц Лукас), стоматологи и друзья Капезиуса (Вилли Франк и Вилли Шац), эсэсовские офицеры из гестапо (Вильгельм Богер, Клаус Дылевский, Пери Броад, Иоганн Шоберт, Ганс Штарк), надзиратели (Генрих Бишофф и Бруно Шлаге), медицинские санитары (Йозеф Клер, Эмиль Хантль, Герберт Шерпе, Герхард Нойберт, Ханс Нижвицкий), ответственный за личные вещи заключенных (Артур Брайтвизер) и один капо (Эмиль Беднарек).
Как ни странно, некоторых из них уже признали виновными в ранних процессах. Артура Брайтвизера, например, приговорили к смерти в огромном освенцимском польском процессе 1946 года. В 1948 году наказание сменили на пожизненное заключение, но 11 лет спустя поляки депортировали его в Западную Германию. Он вернулся к гражданской жизни и работал бухгалтером, пока Бауэр не задержал его в 1961 году.
Но бо́льшая часть обвиненных франкфуртскими прокурорами до выхода обвинения успешно избежали наказания и вернулись к довоенным занятиям, не скрываясь. Например, адъютант Карл Хёкер оказался в своем родном городе Энгерсхаузен (Северный Рейн-Вестфалия) и вновь занялся банковским делом. Друзья Капезиуса, Вилли Франк и Вилли Шац, открыли довольно успешные стоматологические клиники в Штутгарте и Ганновере. Доктор Франц Лукас, гинеколог, начал карьеру с чистого лица и устроился помощником врача в Эльмсхорне, затем продвинулся до помощника главврача, и наконец – до главы отдела гинекологии. Больница попросила его отойти от дел после того, как в 1963 году в газетах вышел материал о его службе в Освенциме, но Лукасу удалось учредить успешную частную практику, прежде чем Бауэр наконец его арестовал. Пожалуй, самый вопиющий пример – Эмиль Беднарек: ему невероятным образом удалось получить репарации, как жертве лагеря, прежде чем стало известно, что он сам был садистом капо.
Все они обвинялись в «совершении убийства» высшей степени. Обвинения некоторых были обобщенными, потому что прокурорам не удалось найти конкретную жертву. Эти преступления были частью преступления самого Освенцима. Например, адъютанта Роберта Мулку обозначили единственным виновным в «подготовке и исполнении мер по истреблению», хотя не было ни одного свидетельства, указывающего на то, что он этим занимался. Бауэр знал, что по немецкому закону доказать вину без конкретного обвинения будет сложно. И совет защиты немедленно на это набросился. Адвокат Мулки, например, сказал, что в Германии не существует понятия «функциональной ответственности», и что «если закрыть глаза на все обобщающие, иногда полемические, комментарии в обвинении <…> здесь не найти ни одного конкретного действия, в котором можно обвинить нашего клиента»[464].
Но в других случаях прокурорам удавалось найти имена убитых и связать их с конкретным обвиняемым. Освальда Кадука, например, обвинили в «избиениях заключенных блока № 8 и убийстве через удушье; он клал трость на горло поваленных на пол узников и вставал на нее ногами. Таким образом он убил многих, в числе которых был торговец алмазами Мориц Полакевиц, бывший секретарь Еврейского совета Антверпена»[465].
Семнадцатого июня прокуроры потерпели неудачу: подсудимый с самым громким именем, Рихард Баер, внезапно умер от сердечного приступа в тюрьме. Историк Девин Пендас писал, что смерть Баера «не просто повлекла за собой потерю авторитета для франкфуртских прокуроров; она означала, что суд над иерархией Освенцима будет проходить без главы этой структуры»[466]. Для адвокатов же внезапная смерть Баера стала настоящим подарком. Они поняли, что может возникнуть неясность в том, кто и какие приказы отдавал, то есть, на ком личная ответственность, а кто просто исполнитель. Это было принципиально, потому что по немецким законам приговорить можно было только того исполнителя преступных приказов, который знал о преступности приказов. В противном случае вина ложилась только на высокопоставленного офицера, отдавшего распоряжение[467].
Еще до начала суда прокуратура потерпела новую неудачу. В Германии обвинение – лишь основа, от которой суд может отталкиваться, назначая наказание. Третья уголовная палата франкфуртского районного суда не была убеждена, что все подсудимые должны обвиняться в убийстве, подразумевающем максимальное наказание. В начале лета районный суд изменил обвинения половине из них на пособничество в убийстве. Это означало, что максимальный срок, грозивший им, составлял 10 лет[468].
Совет защиты радостно встретил эти новости. Однако Капезиус и его дорогостоящие адвокаты праздновать не спешили: его обвинением все еще было «убийство». Ему и еще шести подсудимым грозил пожизненный срок. Положение отягощало то, что он был единственным, кому вменяли добровольное участие в смертоносных медицинских экспериментах[469].
На вопрос журналиста о законности обвинения Фриц Бауэр не задумываясь ответил:
– Лично я считаю, что для ответа надо перефразировать вопрос. «Эти люди в Освенциме были там, потому что они – преданные нацисты?» В целом, тем более, когда речь идет об Освенциме, ответ – да. <…> Это было не странное и непонятное преступление, его совершили люди, в основном на тот момент убежденные, что делают правое дело, то есть работают на благо светлого национал-социалистического будущего. Я считаю, что эти люди – преступники, которые вместе с Гитлером и его «Окончательным решением еврейского вопроса» считали, что поступают правильно[470].
Хотя Бауэр не стеснялся выражать свое мнение и был главной движущей силой этого многолетнего процесса, решил не участвовать в суде напрямую. Он назначил четырех молодых (и лучших) юристов из своей команды на должности в суде: Ганса Гроссмана – главным прокурором, к нему приставил Иоахима Кюглера, Герхарда Визе и Георга Фридриха Фогеля. Все они начали карьеру после 1945 года, поэтому их нельзя было обвинить в предвзятом отношении в связи с работой в годы Третьего рейха.
Двадцатого декабря 1963 года, через пять с лишним лет после начала расследования, состоялось первое заседание суда над служащими Освенцима. Жене Капезиуса, Фритци, и их средней дочери Ингрид разрешили переехать в Западную Германию за пару месяцев до этого. Они прибыли как раз к самому началу суда[471].
Глава 21. Скучающие бюрократы
Ожидалось, что суд продлится 20 месяцев. Немцы соорудили в Франкфурте особый зал,
Заседало трое судей. Ганс Гофмайер, 59-летний мужчина с идеальной репутацией, способный и строгий, был назначен главным судьей. Это произошло после того, как другой юрист, Ганс Форестер, отошел от дела из-за возможного конфликта интересов: члены его семьи пострадали от рук нацистов. Никто не пытался оспорить назначение Гофмайера, хотя он не только служил агентом немецкой разведки, но и был одним из младших судей в нацистских военных судах. Из-за возраста старших судей, чьи квалификации подходили для такого важного дела, невозможно было найти кого-то, чья карьера не развилась в годы Третьего рейха. Гофмайер попытался преуменьшить свою роль в военный период, акцентируя внимание на том, что суд при нацистах был связан по рукам и ногам. «НСДАП и сама организация держали власть над судом в своих руках, они полностью управляли процессом»[472]. Некоторые наблюдатели отметили иронию его высказывания: главный судья оправдывал свои действия тем же, чем собирались подсудимые – просто исполнением приказов.
В газетах Восточной Германии история Гофмайера в Третьем рейхе не сходила с первых страниц. «
В состав комиссии также были включены районный судья Йозеф Персеке и окружной – Вальтер Хоц (и каждому была готова замена, на случай если один из них заболеет или по другой причине выйдет из строя). В отличие от судов в США и Великобритании, в Германии перекрестный и обычный допросы могут проводить не только адвокат и прокурор, но и судья: как правило в основном он этим и занимается.
Присяжных было шестеро: три домохозяйки, офисный сотрудник, рабочий и торговец углем. Также было трое присяжных, готовых кого-то подменить – все домохозяйки. Было сложно найти профессионалов, готовых посвятить свое время такому длинному делу. В Германии присяжные принимают решение вместе с судьями. Они обсуждают фактические вопросы и воздерживаются от дискуссии, когда речь идет о принятии доказательств или о показаниях свидетелей[475]. В обществе, где все относятся друг к другу с уважением, и где нюансы сложных законов критичны, большинство наблюдателей думали, что судьи возьмут главную роль на себя, а прокуроры почти ничего делать не будут.
Освенцимский суд шел на фоне Холодной войны, напряженной борьбы СССР на востоке и США на западе. Германия находилась в эпицентре. В 1961 году Восточная Германия возвела стену, разделяющую Берлин на две части. За год до начала суда было застрелено рекордное количество (22) жителей Восточной Германии, пытающихся сбежать в Западный Берлин. Напряжение между двумя Германиями было особенно высоко в начале и середине 1960-х годов, каждая сторона готовилась к нападению другой. Еще больше давления в дело об Освенциме добавлял немецкий закон, согласно которому гражданский истец, заинтересованный в судебном преследовании, имел право на собственного адвоката. Адвокатам истцов позволили проводить перекрестный допрос и предоставлять вещественные доказательства.
Первый кризис случился еще до начала суда: Фридрих Карл Кауль, колоритный адвокат из Восточной Германии, запросил представление интересов девяти людей из Западной Германии, потерявших родных в Освенциме. Кауль, от юридических услуг которого отказались нацисты, потому что его мать была еврейкой, был известным на востоке адвокатом, ведущим собственного шоу и автором детективов-бестселлеров. Он, несомненно, собирался использовать каждую возможность переплетения нацистских планов массового уничтожения с финансовыми интересами таких монополий как
Совет защиты отчаянно сопротивлялся приходу Кауля, отмечая, что его истцы никак не могли доказать, что их родственники погибли от рук кого-то из 22 обвиняемых. Но после продолжительных жарких споров судьи неохотно позволили Каулю участвовать в деле, чтобы не оказаться обвиненными в несправедливости[476]. Вся Западная Германия приготовилась к неизбежной волне пропаганды, запущенной этим процессом.
Суд назначил заседания на понедельник, среду и пятницу, посвятив остальные дни юридическим ходатайствам и административным работам. В первый день обвиняемых было 22. Двоим разрешили не присутствовать из-за слабого здоровья. Шестеро считались главными подсудимыми, им предъявлялись обвинения в предумышленном убийстве. Капезиус был одним из них.
Тем утром, как и каждым утром на протяжении всего судебного процесса, в восемь часов конвой из трех белых «Фольксвагенов» в сопровождении полицейских машин привез подсудимых из Хаммельсгассе к зданию суда. Дорогу от машины до дверей здания некоторые проделали в солнцезащитных очках, кто-то прикрывал лицо сложенной утренней газетой. Капезиус не снял солнцезащитных очков даже на заседании.
Все, по советам адвокатов, надели консервативные темные костюмы, белые рубашки и темные галстуки. Костюмы не отвечали последнему писку моды и не казались дорогими. Ни на ком не было дорогих часов. Ботинки были отполированы, но походили скорее на обувь почтальона или продавца, чем на обувь бизнесмена. Ничто в их внешнем виде не вызывало ассоциаций с богатством, престижем или чувством превосходства. Напротив, обвиняемые выглядели, как простые клерки, которых они и хотели сыграть: обыкновенные, скучные люди, запросто сливающиеся с основной массой на улице.
Адвокаты понимали, когда их клиенты выглядят как скучающие бюрократы, у всех создается впечатление, что у них попросту не было достаточной силы воли для того, чтобы не повиноваться цепи приказов, идущих сверху. Возможно, думали некоторые адвокаты, им даже удастся выставить клиентов полу-жертвами, людьми, которые хотели делать добро, служа родине, но оказались втянуты нацистами в машину убийства, и ничего не могли этому противопоставить. Защитники были уверены, что простые немцы-присяжные хорошо воспримут этот концепт. Таким образом, они могли сообщить всем немцам военного поколения, что лишь меньшинство безумцев было ответственно за ужасы Холокоста, а остальные действовали не по своей воле.
В зале суда подсудимые сели на деревянные скамьи, обычно занимаемые членами городского совета. По правую руку от каждого сидел полицейский. Всем участникам процесса присвоили номер, наглядно продемонстрированный на плакате, повешенным перед каждым. Так свидетели могли идентифицировать и назвать преступника, о котором говорят, по номеру. За ними на высоких окнах висели две огромных доски с чертежами Освенцима и Биркенау.
Журналистов с телекамерами пустили в зал только на 15 минут. Все это время Капезиус не поднимал головы и прикрывал рукой обращенную к камере сторону лица. Бывшие коллеги, смотревшие этот репортаж, например, Роланд Альберт, удивились, что он располнел и казался толще, чем был во время войны. Волосы начали седеть, но он по-прежнему зачесывал их назад.
Было кое-что странное. Некоторые места в зале отвели для семей обвиняемых, многие – для прессы. Шестьдесят мест отвели под ожидаемое количество любопытных зрителей. Полиция даже была готова разгонять пришедших и установила веревочное ограждение длиной в 30 метров, чтобы подготовиться к ожидаемому потоку немцев, заинтересованных в темном периоде своей истории. Но многие места пустовали. Это сподвигло американские газеты выйти на следующий день с заголовками: «Двадцать один обвиняемый на суде за убийство миллионов», и подзаголовками: «Мало интереса со стороны горожан, свободные места в зале суда»[477]. Адвокатов это не удивило. Бо́льшая часть (90 %) писем, которых им высылали, содержала решительное неодобрение суда, считая его лишним наказанием, которое слишком поздно дошло до виновных[478]. Скудный интерес и преобладающее безразличие немецкой публики сохранилось на протяжении всего процесса.
Так началось одно из самых длинных дел в современной немецкой истории; завершился процесс только в апреле 1965 года. К тому моменту суд выслушал показания 359 свидетелей из 19 стран. Почти все они – 211 человек – пережили концлагеря, но 85 оказались бывшими эсэсовцами. Это было очень тяжело для выживших, вынужденных вновь переживать все те ужасные события. На свидетелей давили агрессивные адвокаты, ставя их опыт и память под сомнение. Многие выжившие проделали долгий путь, чтобы попасть в Германию; некоторые посетили страну, породившую Гитлера и «Окончательное решение», впервые. Они увидели своих мучителей впервые за 20 лет, и суд шел на немецком, языке их палачей.
А 85 эсэсовцев, разумеется, с такими проблемами не сталкивались. Они либо ничего не знали, либо ничего не видели, либо ничего не помнили. Они не чувствовали ни стыда, ни вины, и ни разу не продемонстрировали сожаления в содеянном. В попытках избежать свидетельствования против себя, они подчеркивали, что произошедшее в Освенциме кажется ужасным в Германии 1964 года, но тогда их действия соответствовали нацистским законам и декретам. Иногда свидетели-эсэсовцы вели себя так надменно, что даже подсудимым становилось противно от того, что они не были наказаны по закону и гуляли на свободе[479].
Глава 22. «Причин для смеха не было»
Первые пару недель шло ознакомление с уликами и показаниями подсудимых. Для публики это стало возможностью выяснить, что обвиняемые сказали под присягой судьям и прокурорам. Седьмого февраля 1964 года, на 15-й день, показания дал первый свидетель, немецкий профессор. Он объяснил, что собой представляла структура СС[480]. Через неделю доктор Отто Валькен стал первым очевидцем, давшим показания. Он, венский врач, провел в лагере 1,5 года, и все это время вел дневник, сохранившийся после войны.
Показания второго очевидца, Германа Лангбайна, как и ожидалось, задали тон свидетельствам всех, кто говорил после него. Лангбайн оправдал все ожидания. В пятницу, 6 марта, Лангбайн, которому на тот момент шел 52-й год, явился для дачи показаний под присягой. Он занял место: высокий, худой, немного сутулый, и сложил руки в замочек. Все как зачарованные слушали его подробный и неторопливый рассказ о жутких условиях концлагеря, которые были ему, как заключенному и секретарю главврача СС, прекрасно известны.
В какой-то момент прокурор прервал его и спросил, мог ли Лангбайн опознать всех подсудимых. Судья разрешил ему пройтись по рядам обвиняемых, чтобы поближе на них взглянуть. Всем приказали встать. Никто не проронил ни звука, пока Лангбайн пробирался к ним поближе. Некоторые опустили головы и отвели взгляд. Но это не помешало свидетелю воспользоваться моментом. Для него суд был кульминацией тяжелого восемнадцатилетнего труда, сбора улик и стремления привлечь нацистов к ответственности.
Он остановился перед Освальдом Кадуком, рослым сержантом СС, хорошо известным своей жестокостью. Когда Лайнгбайн подошел, Кадук стиснул челюсть.
– Вот мы и встретились снова, – сказал Лангбайн. – И здесь, кто бы мог подумать!
– Да, вы меня знаете, – воскликнул Кадук, – это правда. Но все ваши слова – наглая ложь!
– Было бы здорово, да? – спокойно сказал Лангбайн и продолжил медленное изучение остальных подсудимых.
Он остановился перед Капезиусом. Судья сказал обвиняемому снять солнцезащитные очки. Аптекарь сильно вспотел, настолько, что лоб блестел.
– А вот замечательный доктор Капезиус. Как вы, доктор?
– Я не проводил отборы на платформе, как вы сейчас сказали, – его голос, в отличие от Кадука, заметно дрожал.
– Вы же прекрасно знаете, что проводили.
В зале царила полная тишина, не считая поскрипывания ботинок Лангбайна на деревянном полу и редкого обмена парой фраз с подсудимыми. За 15 минут он идентифицировал восемь обвиняемых и сказал, что все они «ответственны за работу освенцимской фабрики убийств»[481].
Эмоционально сильная конфронтация Лангбайна стала катарсисом для многих выживших, однако со стороны подсудимых она спровоцировала лишь сопротивление. На протяжении последующих 15 месяцев (именно столько продолжался суд) единственной неизменной деталью оставалась преданность эсэсовцев друг другу: никто никого не выдал, и, кроме тех моментов, когда судья задавал прямые вопросы или просил обозначить доводы, никто не пытался оправдать себя.
Вместо этого подсудимые полностью доверили свои судьбы адвокатам. И защитник Капезиуса, Ганс Латернсер, был агрессивнее всех. Фриц Бауэр был уверен: тот факт, что единственными подсудимыми, которым дорогой Латернсер был по карману, были Капезиус и его друзья-стоматологи Вилли Франк и Вилли Шац, не был случайным совпадением. Именно эту троицу он подозревал в краже золотых зубов заключенных из Освенцима, а затем – во встрече в 1947 году и дележке страшной добычи (младший партнер Латернсера, Фритц Штейнакер, представлял интересы Броада и Дылевского).
Многие считали Латернсера «апологетом нацистов», который придерживался «крайне правых взглядов», он соответствовал репутации адвоката, готового на все ради удовлетворения интересов клиента[482]. Он был адвокатом громким и харизматичным, и располагал более интересной стратегией, чем всего лишь «выполнение приказов». Он собирался расшатать свидетелей, ставя под сомнение их воспоминания (потому что все это было очень давно) и уверяя, что на них нельзя положиться, дескать они склонны преувеличивать из-за пережитой травмы. Латернсер пытался подорвать авторитет свидетелей, заявляя, что их показания – плод жажды мести[483]. И показания всех очевидцев из коммунистических стран он называл бессмысленными, потому что они все сговорились выставить Западную Германию в худшем свете[484].
Не удивительно, что Элла Бём, которой Капезиус сохранил жизнь на платформе, и многие другие свидетели были вынуждены принять успокоительное, прежде чем давать показания под присягой. Доктора Эллу Лингенс мучали ночные кошмары неделями до и после дачи показаний[485].
– Нам было тяжело находиться посреди вражеской страны, – вспоминала Бём. – Хотелось плакать от каждого камня, от каждого слова. Мы были как дети после ожога[486].
Латернсер допрашивал ее довольно грубо.
– Мой допрос в зале суда длился больше часа. Латернсер обращался с нами унизительно, заваливал нас запутанными и непонятными вопросами. Когда он попросил меня назвать номер, который мне накололи, а я сказала, что больше не помню его наизусть, он презрительно фыркнул. А следующим утром в газете «
Многие наблюдатели заключили, что резкими нападениями на очевидцев Латернсер навешивал на них ярлык жертв против их воли. Проблему усложняло то, что подсудимые всеми силами старались продемонстрировать, что слова свидетелей их совершенно не задевали. Ярким примером является случай, когда Освальд Кадук беззаботно играл с ручкой, пока бывший заключенный описывал в жутких подробностях, как Кадук избивал, а потом убивал заключенных одним выстрелом[488].
Они иногда поглядывали на свидетелей, только так давая понять, что слушают.
– Я видел это, когда смотрел на Богера или Кадука, и еще на Капезиуса с Клером, – вспоминал Генри Ормонд, юрист, представляющий интересы некоторых пострадавших семей. – Особенно во время свидетельских показаний, я не мог избавиться от мысли, что им хотелось сказать: «Зря мы оставили тебя в живых. Надо было и тебя в газовую камеру отправить. Теперь пожинаем плоды». В их лицах не было ни следа сожаления[489].
Капезиусу же, в сравнении с остальными, вполне удавалось казаться невозмутимым. Он, в отличие от всех, время от времени улыбался и смеялся. Он часто улыбался другим подсудимым и своей семье и друзьям, которые пришли его поддержать (29-летняя дочь Мелитта приехала последней, в октябре 1964 года). Улыбка Капезиуса, которую даже многие друзья сочли неуместной, сияла особенно ярко, когда его обвиняли в самых жутких вещах. А когда один из судей задавал ему вопрос, он выглядел отвлеченным, будто только что думал о чем-то совершенно другом. Ему было сложно давать связный ответ, он постоянно дергался.
Никто не мог понять, что послужило причиной такого поведения. Улыбка была способом показать, что он невиновен и поэтому переживать ему не о чем? Или так он высмеивал свидетельства против него? Некоторые подумали, что так он пытается выставить себя неумелым дураком, то есть отдалить себя от образа хладнокровного убийцы-эсэсовца. Даже немецкая пресса в конце концов описала поведение Капезиуса как «странное» и «неуместное». Когда судья Гофмайер задал ему вопрос о предоставлении фенольной кислоты, которую вкалывали в сердце заключенных чтобы их убить, Капезиус попробовал объяснить свое поведение:
– Ваша честь, в прошлый понедельник я находился под давлением. Поэтому на заседании я был немного не в себе, и многие критиковали меня за неустанную улыбку, а я даже не осознавал, что улыбаюсь. Разумеется, причин для смеха у меня не было, и такое поведение я могу объяснить лишь тем, что 4 года провел в одиночной камере. Это, обилие людей на заседании, электрические лампы – все немного меня шокировало, поэтому я не мог сосредоточиться на том, что говорил[490].
Некоторые ему сочувствовали. Уже многие очевидцы дали показания против него, и попытки подорвать их авторитет не увенчались успехом. Элла Бём рассказала о том, как ее привезли в Освенцим и как она узнала Капезиуса на платформе. Ее мать, педиатр, прибыла вместе с ней, она подтвердила, что Капезиус решал, кому идти направо, а кому налево. Доктор Маврикий Бернер, знавший аптекаря по сотрудничеству до войны, рассказал печальную историю, как он обратился к Капезиусу с просьбой спасти его дочерей, но напрасно.
Показания против Капезиуса отличались от таковых против остальных подсудимых. Ни одного обвиняемого жертвы не знали до Освенцима. Но не в случае Капезиуса. Был Йозеф Глюк, важный румынский клиент
– И делая это, они смеялись, – вспоминал он. – Наверное, им казалось забавным, как дети рыдали, когда их отрывали от матерей[491].
Один за другим очевидцы рассказывали, что знали Капезиуса по его работе на
Прокурор Иоахим Кюглер объяснил суду, почему их неожиданные показания так важны в этом процессе.
– Уникальность и жуть ситуации Капезиуса не в том, что погибли безымянные массы, а в том, что он внезапно столкнулся с людьми, которых знал либо по работе, либо как приятелей. Они приехали в лагерь, не подозревая что их ждет, увидели знакомое лицо и подумали, что им улыбнулась удача. Ему доверяли. Каким же человеком должен быть доктор Капезиус, чтобы понимая, что те, кого он отправлял налево одним взмахом руки, через пару часов умрут мучительной смертью, со спокойной улыбкой успокаивать их родных, их жен и детей, которых он знал? Сколько в нем должно быть дьявольского садизма, жестокой циничности, чтобы вести себя так, как этот монстр себя вел? А ведь ему, гауптштурмфюреру СС, стоило сказать всего одно слово, стоило лишь махнуть рукой, чтобы сохранить жизнь этих людей, хотя бы нескольких, пусть это ничего и не значило в контексте судеб тысяч и тысяч заключенных[492].
Но не все дающие показания против Капезиуса, знали его до войны. Многие увидели его впервые на платформе в Освенциме. Эрих Кулка, чешский еврей, работавший слесарем в Биркенау, стал свидетелем прибытия множества набитых пленными поездов. Когда его попросили идентифицировать тех, кто на его глазах проводил отбор на платформе, он назвал Богера, Барецки, Кадука и Мулку, а затем указал рукой:
– И мужчина за восемнадцатым номером.
– Вы знаете как его зовут?
– Нет.
Этим мужчиной был Капезиус. Он застыл на месте.
– Суду очень важно знать, уверены ли вы в том, что видели, как номер восемнадцать проводил отбор на платформе, – сказал судья Гофмайер.
– Я часто видел номер восемнадцать. Через него проходили многие мужчины и женщины. Он решал, в какую сторону им идти. Он почти не изменился. Я сразу его узнал[493].
Также показания давали заключенные, работающие в аптеке под началом Капезиуса. Их слова были для него опаснее всего. Вильгельм Прокоп и Ян Сикорский, его доверенные лица, рассказали все и о циклоне Б и о краже вещей узников, в том числе золотых зубов. Обвиняемый вел себя в зале суда очень странно, его реакция на показания очевидцев ставила в тупик как юристов, так и наблюдателей. Например, когда Прокоп сказал, что Капезиус был «хранителем ключей» от кладовой с циклоном Б, аптекарь громко рассмеялся. Прокоп продолжил, описав случай, когда наткнулся на Капезиуса, копавшегося в чемоданах золотых зубов, и как тот пригрозил ему смертью, если кто-то об этом узнает. Подсудимый снова рассмеялся.
– Доктор Капезиус, – строго обратился к нему судья Гофмайер. – Смеяться тут нечему. Это была угроза расправы[494].
Капезиус, казалось, совершенно не был озабочен словами свидетелей, иногда он остро реагировал и на показания против других подсудимых. Один бывший заключенный рассказал, как Освальд Кадук жестоко избил его за пару не застегнутых пуговиц. Когда Гофмайер спросил, узнает ли Кадук свидетеля, тот ответил:
– Ваша честь, он кажется мне знакомым. Но в Освенциме было 17 тыс. заключенных, и за всеми надо было следить, – он признался, что иногда кого-то бил. – Но некоторые падали, стоило мне поднять руку: они притворялись.
Это вызвало у Капезиуса очередной приступ смеха[495]. Однако заголовки газет на следующий день его уже не веселили. Самые жуткие и шокирующие истории продавались и потреблялись лучше всего, как в печати, так и на телевидении. Не удивительно, что почти все немцы, следившие за процессом, всю информацию получали из таблоидов, таких, как «
Многие наблюдатели назвали такую журналистику «порнографией ужаса», один ученый сказал, что это «сыграло роль в отстранении публики от процесса»[496]. К сожалению, редко представлялась возможность сделать то, что в первую очередь надеялся сделать Бауэр, а именно – поведать новому поколению немцев об ужасах «Окончательного решения», чтобы люди задумались и сами оценили действия военного поколения.
В апреле медбрат-заключенный Людвиг Вёрль рассказал суду, что некий друг Капезиуса предлагал 50 тыс. дойчмарок любому свидетелю, готовому поручиться, что циклон Б не входил в обязанности аптекаря, и на следующий день заголовки кричали: «Взятки на освенцимском суде!»[497]. В июне, показания Яна Сикорского привели к заголовку: «Освенцимкого аптекаря назвали “Джекиллом и Хайдом”»[498]. В том же месяце, после показаний Вильгельма Прокопа, заголовки кричали: «Аптекарь украл золотые зубы» и «История о жуткой краже из концлагеря»[499]. В августе 1964 года вышла статья с заголовком «История Освенцима, написанная кровью»; предпосылкой к публикации стали показания Йозефа Глюка. Он расплакался, вытащив из кармана фотографию погибшего 16-летнего племянника.
Поделиться книгой: