Помоги проекту - поделись книгой:
(Капезиус в очередной раз противоречил сам себе: позже он сказал, что рост Менгеле составлял 162 см, на 8 см ниже его – это явно не «великан»).
– Как часто вы это делали? – продолжал Кюглер.
– Доктор Виртс только один раз сказал мне участвовать в отборе. Другие врачи часто получали от меня шнапс. Я сделал это [дал алкоголь как взятку], чтобы откупиться от участия в отборе. Сказал доктору о том, что не смогу принять в этом участие и что он должен меня заменить, а если он это сделает, получит от меня бутылку шнапса.
Кюглер сменил тему.
– Циклон Б был как-то связан с вашими обязанностями?
– Нет, – ответил Капезиус без секунды задержки.
Кюглер достал несколько бумаг. Это были показания Игнация Голика, политического заключенного, который был в Освенциме чуть ли не с самого начала. Голик был капо и к приезду Капезиуса давно работал в эсэсовской клинике. По его словам, Капезиус отвечал за сохранность циклона Б (и его содержание в кладовой аптеке), и Голик часто помогал эсэсовцам загружать канистры яда в машину, поставляющую их в газовые камеры.
Создалось впечатление, что Капезиус не раз тренировался отвечать «нет» на этот вопрос, чувствуя, что избежать его не удастся.
– Я не работал с циклоном Б. Более того, я даже не использовал его в целях очистки бараков. Я слышал, что ядовитый газ хранился в бункере. Из рассказов и слухов я со временем узнал, что циклон Б использовался для умерщвления заключенных. <…> Могу сказать только то, что уже сказал: находясь в Освенциме, в 1944 году, я никак не был связан с циклоном Б[403].
Далее Кюглер спросил, что Капезиус скажет в ответ на слова его главного помощника, заключенного Фрица Петера Штрауха. Он тоже рассказал, что ядовитый газ держали в аптеке до и на протяжении октября 1944 года.
– Если Штраух говорит так о событиях до октября 1944 года, он ошибается.
Возможно, предположил он, свидетель перепутал циклон Б с швайнфрутской зеленью, смесью соли, меди и мышьяка, также известной под названием «парижская зелень». В XIX веке ее использовали как краску, пока ее токсичные компоненты не мутировали в то, что в XX веке стали использовать в качестве пестицида. Швайнфрутская зелень хранилась в лагере под присмотром других эсэсовцев на случай необходимости «борьбы с насекомыми»[404]. Возможно, говорил Капезиус, швайнфрутская зелень хранилась в кладовой аптеки, но он не помнил точно.
Кюглер перешел к обвинениям Капезиуса в снабжении врачей препаратами, которые те использовали в смертельных экспериментах. Голик сообщил, что аптекарь предоставлял врачам фенол; главным «клиентом» был Йозеф Клер, глава освенцимского так называемого «отдела дезинфекции». Фенол использовался для убийства заключенных, вводя препарат внутрисердечно. Капезиус утверждал, что имя Клера узнал только недавно из-за этих процессов, и что «во время службы в Освенциме [он] не знал, что заключенным делали инъекции. Сегодня [он] впервые услышал, что заключенным в Освенциме кололи фенол».
Станислав Клодзинский, польский заключенный и врач, описал, как Капезиус снабдил эвипаном доктора Вернера Рёде, использовавшего препарат в неудачном эксперименте, в результате которого погибло четверо заключенных. В ответ Капезиус признал, что Рёде попросил его предоставить им морфий, эвипан и литр кофе.
– Он [Рёде] сказал мне, что хочет провести ряд экспериментов, которые покажут, как можно подать шпиону чашку чая или кофе с подсыпанным снотворным, после чего он быстро с помощью эвипана потеряет сознание на достаточно долгое время (благодаря морфию), чтобы его можно было схватить без сопротивления.
Капезиус признал: «Было очевидно, что доктор Рёде проводил эти эксперименты на заключенных». Но аптекарь утверждал, что тогда «не переживал по этому поводу», потому что дал Рёде небольшое количество морфия и эвипана, и что «кофе и наркотики смешивались не в аптеке». Некоторое время спустя ему стало известно, что один заключенный, грек, скончался от сердечного приступа после того, как выпил эту смесь. Но, как утверждал Капезиус, «нельзя было установить, в чем была причина сердечного приступа»[405].
Опустим, снабжал Капезиус врачей препаратами для экспериментов или нет, что насчет обвинений в том, что он отказывал больным заключенным в лекарствах? Кюглер стал зачитывать показания Людвига Вёрля, немецкого политического диссидента и одного из первых заключенных Освенцима. Вёрль, который работал в офисе главного врача, рассказал: всем было прекрасно известно, что Капезиуса волновало только что ценное можно было найти среди вещей заключенных. Вёрль обвинил Капезиуса в сокрытии обнаруженных там медикаментов и нежелании «тратить» их на заключенных. Доступ к ним имели только эсэсовцы.
Капезиус изобразил удивление.
– Это не так. Лекарства не использовались при лечении больных офицеров, они предназначались только для заключенных лагеря.
– Даже лучшие препараты из найденных мной не доставались эсэсовцам, – будто решив, что ранее сказанное недостаточно правдоподобно, добавил Капезиус[406].
Когда долгое заседание уже подходило к концу, судья спросил аптекаря, есть ли ему что добавить. Тот воспользовался возможностью еще раз отречься от циклона Б.
– В свою защиту хочу добавить следующее: в процессе перед военным судом в Нюрнберге, насколько я помню, главным подсудимым был доктор [Карл] Бранд. Были описаны метод использования циклона Б в газовых камерах и его поставка в лагерь. Из этих данных можно сделать очевидный вывод: эсэсовский аптекарь Освенцима, в частности я, в 1944 году никак не был связан с ядовитым газом. Прошу вас рассмотреть файлы того дела[407].
В итоге после нескольких часов допроса был составлен четырнадцатистраничный (мелким шрифтом) документ «Допрос публичного прокурора», который Капезиус подписал[408].
На следующий день, 5 декабря, двое следователей проводили Капезиуса на скоростной поезд, который отвез аптекаря из Гёппингена в Хаммельсгасскую тюрьму в Франкфурте. Его посадили в камеру с тремя иностранцами.
– Тот, что был постарше, знал тюремную систему вдоль и поперек, он совершал только такие кражи, за которые дают маленький срок, – вспоминал Капезиус.
Он пообщался с этим мужчиной и двумя другими «гангстерами, потому что хотел доказать свою невинность… уйти свободным человеком»[409]. У Капезиуса было мало времени на убеждение соседей по камере в собственной невинности. Через два дня после прибытия в Хаммельсгассе, его отвели на слушание, на котором снова присутствовал прокурор Иоахим Кюглер.
В начале заседания Капезиус сообщил судье, что четырнадцатистраничная декларация, которую он подписал пару дней назад, была зачитана ему «дважды прокурором Кюглером, а также магистратом в Гёппингене, где меня допрашивали. Мои показания представлены без ошибок»[410]. Он снова согласился отвечать на все вопросы и воспользовался возможностью дополнить ответы, данные ранее. Иногда он отвечал более чем резво, иногда вел себя вызывающе. Он снова отрицал прямую вину по всем пунктам, предъявленным Бауэром. Что касается проведения отбора на платформе, здесь Капезиус повторил, что у него не было выбора, в противном случае доктор Виртс угрожал чуть ли не убить его. Но в этот раз Капезиус несколько изменил историю о взятках, которые давал врачам, чьи имена не мог вспомнить, дабы откреститься от участия в отборе. Давая показания в первый раз, Капезиус уверял Кюглера, что «даже одного имени» не вспомнит, «возможно, доктор Рёде или доктор Менгеле».
Каким-то образом, за 72 часа его память улучшилась. Не уклоняясь, он сказал, что его «место на платформе занимал» только один врач – его венгерский друг и коллега доктор Фритц Кляйн[411]. Кляйна казнили за военные преступления в декабре 1945 года. Никакие слова Капезиуса об этом человеке нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть. За прошедшие несколько дней Капезиус вспомнил, что ему сообщили в 1946 году разные этнические немцы, которых судили с Кляйном. Именно они рассказали Капезиусу секрет, когда встретили в заключении британцев: пока Кляйн «ожидал смертной казни», он был «счастлив», что «заступничеством в Освенциме он защитил [Капезиуса] от вины». Капезус полагал, это означает, что Кляйн был готов стать его алиби в вопросе отбора на платформе. А как же свидетели, видевшие его возле вагонов? Все они, как сказал Капезиус, «врут»[412].
Когда его снова спросили о циклоне Б, он повторял: «канистры <…> не входили в мои обязанности, ни их охрана, ни их раздача»[413]. На вопрос судьи, хранился ли циклон Б там же, где Капезиус держал аптекарский инвентарь, подсудимый избежал прямого ответа и сказал, что его препараты и инструменты «занимали примерно половину кладовой»[414].
Судья усомнился в неосведомленности Капезиуса относительно содержимого другой половины той же комнаты.
– Исходя из ваших же слов: вы провели в лагере 8–9 месяцев, занимая должность главного аптекаря. Мне сложно представить, что вы за все это время не поинтересовались или каким бы то ни было образом не узнали, что хранится в кладовой рядом с вашим собственным инвентарем.
– Я правда не знаю, что там держали, – ответил Капезиус, довольно неубедительно.
Когда разговор зашел о выдаче доктору Рёде эвипана для смертельного эксперимента, Капезиус придерживался прежней истории, сказав, что дал доктору «не смертельную дозу». Только одна деталь изменилась: он сказал, что «греческий пациент доктора Рёде <…> скончался от инсульта», тогда как двумя днями ранее он говорил о смерти заключенного от сердечного приступа[415].
В заключении, Капезиус воспользовался возможностью еще раз отречься от всех обвинений:
– Я отрицаю свое участие в каких-либо преступлениях во время нахождения в Освенциме в качестве аптекаря.
Хотя на слушании Капезиус выглядел собранным и спокойным, позже он писал, что первые дни после ареста пребывал в «шоке». Его перевели в одиночную камеру и занесли в список возможных самоубийц. Первые недели он описал как «одиночное заключение, одиночные прогулки во дворе, а если не одиночные, то в компании стукачей и шпионов». Заключение со временем «разрушает нервы»[416].
Из тюрьмы Капезиус написал Эйслеру с просьбой «прислать любые письма, хоть сентиментальные, хоть строгие», потому что «невинность человека в глазах Бога в зале суда ничего не значит»[417].
Глава 18. «Банальность зла»
Канун нового 1960 года Капезиус провел в тюремной камере. Но его печальное существование скрашивала надежда, что дело развалится, как произошло 14 лет назад, когда он находился в заключении у американцев. Надежду в него вселяли и нанятые адвокаты, Фритц Штейнакер и Ганс Латернсер, обладающие репутацией хороших защитников военных преступников. Сорокалетний Штейнакер был членом нацистской партии и служил пилотом бомбардировщика. Он был младшим партнером в юридической фирме. Латернсер был легендарным адвокатом, защищавшим на Нюрнбергском процессе верховное командование вермахта и генеральный штаб. Он также был главным адвокатом защиты на суде Макса Ильгнера по делу
Капезиус был единственным обвиняемым в заключении, который мог позволить себе частную команду адвокатов. Никто, даже его защита, не знал, что деньги на адвокатов появились, благодаря краденным в Освенциме золотым зубам и имуществу заключенных. Штейнакер и Латернсер убедили Капезиуса, что готовы яростно бороться с любыми обвинениями. Но Бауэр не спешил бросать в аптекаря обвинением, за которое тот не понесет должного наказания. К 1960 году перед немецким судом предстало всего семь эсэсовцев, служивших в Освенциме. Прокурорам хвастаться было нечем. В том же году, например, доктор Иоганн Кремер, ведущий дневник в Освенциме, был признан виновным Мюнстерским судом. Однако Кремер провел 10 лет в плену в Польше, и немецкий судья освободил его сразу же после признания виновности, потому что он «уже отсидел» свое. А в случае с одним из самых интересных обвиняемых – им был доктор Карл Клауберг, их с Капезиусом связывали приятельские отношения в Освенциме – дело тянулось так медленно, что Клауберг умер в тюрьме, прежде чем процесс успел начаться.
Бауэр хотел добиться большего своим расследованием, одного обвинения нескольких личностей было недостаточно. Он знал, что управлением Освенцима занималось 7–8 тыс. офицеров, и понимал, что наказание понести может лишь небольшая их часть. Но это могло повлечь серьезные последствия. Бауэр представлял, что если ему удастся найти достаточно нацистов, которым будет предъявлено обвинение, и объединить их дела в один большой процесс, это поможет стране взглянуть темному прошлому в лицо: будет катарсис. Он хотел не только обнародовать имена и лица убийц низшего ранга, но и представить перед судом иерархию СС, создавшую «комплекс Освенцима». Его амбициозной целью было привлечение виновных к ответственности за преступления Холокоста, и чтобы это происходило в немецком суде, с немецкими прокурорами и судьями[418].
Капезиус и его команда давили на популярный в Германии сентимент, что пора бы уже оставить это в прошлом. Аптекарь надеялся, что малый общественный резонанс означает, что расследование Бауэра застынет на месте, не успев дойти до суда. Однако, к ужасу обвиняемого, весной произошло событие, привлекшее внимание всего мира, и вернувшее публике интерес к делам ненаказанных нацистов. Израильский отряд провел тайную операцию, которой позавидовал бы автор шпионского романа-бестселлера. Одиннадцатого мая 1960 года Адольф Эйхман – эсэсовец, ответственный за депортации миллионов евреев в лагеря смерти – закончил смену на фирме
Команда, действуя невероятно скрытно, перевезла Эйхмана в Израиль, и еврейское государство объявило, что собирается судить его за геноцид и военные преступления. Это был магический момент, зарядивший энергией частных охотников на нацистов, в особенности Симона Визенталя в Вене и Сержа и Беату Кларсфельд в Париже, ускориться в поисках бежавших нацистов вроде доктора Менгеле и коменданта Треблинки Франца Штангля. Внезапно преступления «Окончательного решения» снова оказались в центре внимания.
Никто не знал, что Фриц Бауэр сыграл ключевую роль в обнаружении Эйхмана израильтянами. Еще в сентябре 1957 года он послал тайную телеграмму Иссеру Харелю, главе израильской разведки; Бауэр поделился информацией, которая указывала на то, что нацист скрывался в Аргентине.
– Бауэр сказал, что больше об этом никому не известно, – рассказал Харель. – Он отметил, что не доверяет [немецким] Министерству иностранных дел и посольству в Буэнос-Айресе, что ему не на кого положиться с этой информацией, кроме нас[420].
Бауэр совершил прорыв благодаря немецкому еврею Лотару Герману, который проживал в отдаленном аргентинском городке Коронель-Суаресе. Молодой немец из Буэнос-Айреса, Николас Эйхман, ухаживал за 18-летней дочерью Германа. Основываясь на том, что Эйхман рассказал его дочери, Лотар написал Бауэру письмо, в котором изложил свои подозрения.
Однако израильтяне усомнились в достоверности наводки. В декабре 1959 года, когда арестовали Капезиуса, Бауэр прилетел в Иерусалим, чтобы выразить недовольство лично генеральному прокурору Израиля. Он сообщил, что поступила информация от осведомителя: Эйхман прикрывался именем Рикардо Клемента. Также Бауэр предоставил Моссаду схемы и ключ от его франкфуртского офиса, чтобы те могли в тайне завладеть копиями файлов нацистского преступника. Пять месяцев спустя Эйхмана поймали[421].
Хотя дело Эйхмана и придало сил охотникам на нацистов, многие высокопоставленные немцы по-прежнему противились плану Бауэра провести суд. Надо отметить, что в их числе был 31-летний Гельмут Коль, государственный представитель из Майнца, который впоследствии стал канцлером Германии. Он изложил популярную точку зрения, согласно которой Третий рейх существовал совсем недавно, поэтому было невозможно справедливо судить о поступках индивидов, не поддаваясь гневу и эмоциям.
Бауэр ожидал сопротивления немецких политических лидеров. Но его удивило обилие новых законных препятствий. В 1960 году, когда израильтяне схватили Эйхмана, Бундестаг аннулировал все оставшиеся декреты, выпущенные Союзниками. Это усложнило обвинение нацистов в чем-либо, помимо «предумышленного убийства»[422]. Новые законы означали, что если подсудимый исполнял приказы, ему можно было предъявить только обвинение в пособничестве в убийстве. В новой Германии срок давности не мог превышать 10 лет. Когда закон вступил в силу, в деле агента КГБ, убившего нескольких западных разведчиков в ФРГ, суд постановил, что в тоталитарном государстве в убийстве виновны только члены правительства, отдающие приказы. Поскольку агент КГБ исполнял приказы, поступающие из Москвы, немецкий суд наказал его, как пособника в убийстве, а не как убийцу. Этот прецедент показал, что за преступления Третьего рейха полномерное наказание понесут считанные единицы[423].
Бауэр понимал: чтобы это постановление обойти, он должен доказать, что обвиняемые им эсэсовцы убили кого-то в Освенциме по собственной воле, вне зависимости от приказов сверху. Иначе их можно будет обвинить только в пособничестве.
Весь 1960 год Бауэр и его команда работали, не покладая рук, чтобы составить список обвиняемых, представляющих выборку участвующих в освенцимской машине убийства. Высокопоставленные преступники, идеально подходившие следователям, либо уже умерли, либо были в бегах. Коменданты Рудольф Хёсс и Артур Либехеншель были осуждены и повешены в Польше в 1947 году. Но в апреле удача улыбнулась Бауэру: он разыскал и схватил Штефана Барецки, жестокого блокфюрера СС.
Капезиус и его арестованные коллеги прекрасно знали, что Бауэру нужен список громких фамилий, прежде чем двигаться дальше. В июне 1960 года Капезиус написал восьмистраничное письмо Герхарду Герберу, который короткое время занимал пост второго аптекаря Освенцима; обвиняемый писал о последних новостях и проблемах с прокурорами. Гербер все еще был на свободе, давно воссоединился с семьей и работал в аптеке.
«Они пытаются устроить большой суд над всеми, кто связан с Освенцимом. Вот они и пытаются найти 950 людей по списку. Если кто-то попадет в список подозреваемых, его отвезут в Франкфурт. На данный момент они нашли 26 человек (за два года). Так что, похоже, расследование закончится не скоро. Я – единственный арестованный офицер высокого ранга, служивший в Освенциме. Унтершарфюрер Пери Броад, который тогда управлял допросами, – единственный арестант здесь, посылающий тебе привет, ведь вы знакомы»[424].
Капезиус указал (некоторых – ошибочно) несколько освенцимских врачей, которые «еще были живы, но проживали по неизвестным адресам». Менгеле все еще скрывался в Южной Америке, доктор Бруно Вебер жил под прикрытием в Восточной Германии. Также аптекарь сослался на Хорста Фишера и Вернера Рёде, но Рёде был казнен в 1946 году, а Вебер, который судился и был оправдан, умер в 1956 году из-за проблем с здоровьем.
Капезиус писал Герберу, что «сорок [служивших в Освенциме] человек [уже] повесили: врачей, комендантов, обершарфюреров». Но он уверял, что «стоматологи находятся на свободе», и он даже «общался с доктором Шацом и доктором Франком». Были и хорошие новости: доктор Мюнх «из департамента гигиены живет неподалеку от Мюнхена, и, полностью оправданный, имеет право практиковать в медицине».
Затем Капезиус перешел к судьбам эсэсовцев, работавшим с ним и Гербером в Освенциме: они были прекрасно осведомлены обо всех деяниях в лагере. «Вальтер Берлинер, [Фриц Петер] Штраух и [Пауль] Райхель мертвы. Виртс повесился. Доктор Лоллинг выпил яд». Капезиус добавил: «Унтер-офицер Фрайман и роттенфюрер Добжаньский не найдены».
«Был жив и группенфюрер СС Карл Блуменройтер», – писал Капезиус. Как и он сам, Блуменройтер выучился на аптекаря и был членом Ваффен-СС. Он был главой берлинского медицинского пункта и отвечал за все фармакологические услуги, востребованные в концлагерях, а потому практически непрерывно контактировал с Капезиусом и другими офицерами концлагеря. Когда англичане отпустили Блуменройтера после войны, он перебрался на Черное море, в Грёмиц, где устроился директором аптеки при больнице. Если учесть какую жизнь он себе построил и что у него есть семья, слова Капезиуса совершенно понятны: «он не будет давать показаний в нашу пользу, потому что “ничего не знает”»[425].
Но главной целью письма было не сообщить бывшему коллеге по Освенциму о судьбе других офицеров. Штейнакер и Латернсер предупредили Капезиуса, что тюремная администрация читала все письма, и входящие, и исходящие. Вооруженный этой информацией, Капезиус воспользовался очередной возможностью подкрепить аргументы защиты. Таким образом, он не только в очередной раз указал прокурорам на свою невинность, но и передал Герберу, что сказал властям. Поэтому, когда последнего в конце концов тоже допросили, его история ничем не отличалась от истории аптекаря.
А по поводу обвинений в хранении циклона Б Капезиус жаловался, что эта проблема возникла только из-за показаний его ассистента-заключенного, покойного Фрица Петера Штрауха; в 1949 году Штраух свидетельствовал на суде над Гунтрумом Пфлаумом, эсэсовцем, отвечающим за борьбу с вредителями в Освенциме. Капезиус писал, что Штраух «сказал, что в аптеке использовался циклон Б безо всяких предупреждений. Штраух умер, а [его показания] меня преследуют». Капезиус намекнул Герберу, что это их лучшая защита.
«Я рассказал, что циклон Б не хранился в аптеке, и что мы за ним не следили и мы его не выдавали. И что наша работа вообще не была связана с <…> циклоном Б. <…> Все их слова я опроверг, потому что ничего нашего там никогда не хранилось. Прошу и тебя ответить на этот вопрос».
Капезиус предположил, что когда Гербера будут допрашивать, а этого не избежать, лучше будет сосредоточиться на работе вне Освенцима, а не на том что они делали в лагере.
«Про нас я сказал, что свободное от работы время мы проводили в гостях у Армина Румпа, аптекаря из [города] Освенцима, который переехал из Буковины, из Ватра-Дорны. И что мы с доктором Шацем иногда ездили на ферму Штоффелей; сейчас они живут в Мюнхене».
В письме он похвастался, что отказался признаться в участии в отборах. А когда прокуроры сказали, что у них есть противоречащие этому показания свидетелей, он ответил, что «значит, они просто врут. Мои свидетели легко оспорят их показания».
Капезиус не мог отправить письмо, составленное для собственной выгоды, не пожалев в нем себя. Он жаловался: прокурор Кюглер «подходит ко мне, говорит что бесполезно выставлять себя честным и порядочным человеком, рассказывать, что помогал заключенным при каждой возможности; он сказал, что это здесь ни при чем и никак мне не поможет». Капезиус был расстроен, что Кюглер, узнав о его встрече с докторами Франком и Шацом после войны, стал давить на то, что Капезиус не упомянул этого на допросе. «Он думает, что я что-то скрываю. Что мы, например, поделили между собой украденные золотые зубы».
Капезиус старательно составил письмо, чтобы привлечь внимание Гербера. В конце послания он раскрыл, что прокуроры спрашивали о Гербере на «первом допросе». И добавил: «Единственный компрометирующий момент – период с 1 июля по 15 октября 1944 года, когда проводились депортации из Венгрии, потому что Герман Лангбайн утверждает, что видел таблицу распределения обязанностей, где якобы есть наши имена».
Всю эту информацию он передавал не просто так. Он хотел подорвать авторитет Лангбайна. Капезиус сказал Герберу, что, по его мнению, Лангбайн, «старый коммунист», «убрал своих из списка убитых инъекциями <…> и заменил их евреями».
Затем он попросил о помощи.
«Если тебе что-то об этом известно, обвинительное заявление очень поможет, хоть с ними ничего такого и не произойдет, потому что срок давности убийства истекает 20 июня 1960 года. Но все же, их репутация в Франкфурте будет подорвана».
Письмо Капезиуса спровоцировало команду Бауэра внести Гербера в расследование, но в 1960 году Гербер не был в приоритете. Прокуроры по-прежнему надеялись найти хоть одного офицера высокого ранга, способного привлечь интерес общественности. В ноябре команда Бауэра совершила прорыв, арестовав Роберта Мулку, бывшего оберштурмфюрера, прослужившего правой рукой Рудольфа Хёсса, печально известного коменданта Освенцима. Бауэр нашел Мулку по чистой случайности за несколько месяцев до этого. В начале сентября младший прокурор прочел в одной из франкфуртских газет, что на Олимпийских играх в Западной Германии в соревновании по гребле бронзовую медаль получил некий Рольф Мулка. «Мулка» не похоже на типичную немецкую фамилию, поэтому прокурор решил проверить родственников Рольфа. Его отцом оказался бывший эсэсовец, хозяин импортно-экспортной компании в Гамбурге (два года спустя Рольф Мулка отказался от карьеры, чтобы помогать отцу в суде)[426].
Мулка стал арестантом самого высокого ранга. Но идеальным подсудимым был бы самый высокопоставленный эсэсовец, последний комендант Освенцима, пропавший после войны штурмбанфюрер Рихард Баер. Если он был жив, ему должно было быть 49 лет. Но Баер пропал после войны, и никто не мог напасть на его след. Только в конце 1960-х годов, после того как фотографии Баера были опубликованы в немецких газетах с целью его обнаружить, команде Бауэра удалось сдвинуться с места. Лесничий поместья Отто фон Бисмарка, внук легендарного политика, объединившего Германию в XIX веке, подумал, что его коллега может на самом деле быть Баером. Этот человек жил под именем Карла Ноймана и был довольно замкнутым. Стоило зайти разговору о войне, Нойман ничего о себе не говорил, только о том, что служил поваром у главы люфтваффе Германа Геринга.
В декабре прокурор Иоахим Кюглер отправился в Дассендорф, небольшой городок у именья Бисмарка, и прямо в лесной чаще арестовал Ноймана. После нескольких часов он наконец признал, что и правда является тем самым пропавшим комендантом Освенцима[427]. Арест Баера стал победой для прокуратуры: наконец-то им удалось найти высокопоставленное лицо и сдвинуть процесс с мертвой точки. По забавному стечению обстоятельств, это произошло в годовщину ареста Капезиуса. От его изначальной уверенности не осталось и следа, и убеждение в том, что его дело закроют до конца года, улетучилось.
К началу 1961 года команда Бауэра арестовала 13 бывших эсэсовцев, служивших в Освенциме. Семь отпустили под залог, но Капезиус был в числе тех, кого освобождать не собирались. Весной Бауэр начал подготовку предварительного расследования (нем.
Одиннадцатого апреля Бауэр и его команда (и многие немцы) были прикованы к экранам и газетам, когда суд над Эйхманом наконец начался в Иерусалиме. Обвиняемый в преступлениях против человечества, военных преступлениях и причастности к преступной организации, Эйхман был посажен в специальную (пуленепробиваемую) стеклянную клетку. Речь в свою защиту он произносил необычайно сухо и безэмоционально; рассказал, как с помощью его продуктивной работы поезда отвозили миллионы невинных на смерть. Ханна Арендт, писатель и философ, рожденная в Германии, делала репортаж из зала суда для «
Через два дня после начала процесса Капезиус явился в франкфуртский районный суд в сопровождении адвоката Фрица Штейнакера. На этом слушании, 13 апреля, Кюглер попытался добиться от Капезиуса разъяснения некоторых моментов. Первым на повестке дня был циклон Б, который, по утверждению Капезиуса в 1959 году, он не охранял и не распространял. Капезиус начал с того, что повторил свои прежние слова: яд не хранился «в моей аптеке и не находился под моим присмотром. <…> Если свидетели утверждают обратное, они ошибаются»[430]. В ответ на новые улики, указывающие, что он расписался за 20 ящиков отравы, Капезиус внезапно заявил, что это было для комиссии Красного креста, приехавшей в Освенцим, и что в ящиках хранился заменитель овальтина (овальтин – молочный ароматизатор из сахара и сыворотки –
Кюглер перешел к отборам; Капезиус знал, что у прокурора множество показаний свидетелей, которые были знакомы с аптекарем задолго до того, как увидели его на платформе в Освенциме. Капезиус повторил, что говорил всегда: «Я ни разу не участвовал в отборе на платформе». Затем добавил новую деталь, которая продемонстрировала тщательную подготовку со стороны Штейнакера: адвокат научил клиента излагать события в наиболее благоприятном для себя свете. Капезиус утверждал, что иногда, когда он оказывался на станции, «вещи заключенных уже успевали оттуда убрать. <…> В таких случаях нам приходилось ждать разрешения увезти багаж. Иногда во время ожидания я разговаривал с знакомыми врачами. Я знал по имени около 3 тыс. еврейских врачей из Румынии благодаря работе на
В несколько несвязном монологе Капезиус в очередной раз описал, как главный врач лагеря назначил его против воли участвовать в отборе, и как его друг, доктор Фритц Кляйн, якобы занял его место на платформе за взятки в виде алкоголя.
Когда Кюглер перешел к обвинениям в снабжении доктора Рёде эвипаном, что привело к смерти заключенных, в словах Капезиуса снова чувствовалась хорошая подготовка адвокатов. Теперь аптекарь утверждал, что Рёде только принес в аптеку кофейные зерна и говорил о «лекарственном рецепте». Но он настаивал на неосведомленности, что «препараты будут использоваться на заключенных»[432]. После ареста в 1959 году он рассказывал другую историю: «Он [доктор Рёде] сказал мне, что хочет провести ряд экспериментов, <…> было очевидно, что доктор Рёде проводил эти эксперименты на заключенных»[433].
В конце слушания Штейнакер – безрезультатно – попросил освободить его клиента под залог в 100 тыс. дойчмарок (25 тыс. долларов). Капезиус надеялся, что хотя бы после этого он наконец выйдет из тюрьмы, где провел почти 1,5 года, но позже отметил, что был «сокрушен» решением судьи, признавшим его склонным к побегу.
Вернувшись в камеру, Капезиус угрюмо продолжил следить за судом над Эйхманом. Немецкая пресса освещала процесс со всех сторон. Одним из основных аргументов против Эйхмана были массовые депортации венгерских евреев в Освенцим весной 1944 года. Показания переживших эти депортации ничего хорошего ни Капезиусу, ни его адвокатам не сулили.
Защита и обвинение Эйхмана изложили аргументы 14 августа 1961 года. В том же месяце Бауэру удалось добиться того, чтобы Хайнц Дюкс – уважаемый судья с идеальной репутацией – выступил в деле следственным судьей. Таким образом, его расследование преступлений Освенцима вошло во вторую фазу. По немецкому закону, когда прокуроры убеждены, что собрали достаточное количество свидетельств, они должны передать все документы независимому судье[434]. Дюксу предстояла тяжелая задача самостоятельно проводить расследование без полиции и прокуроров. Ему пришлось просмотреть более 50 толстых папок с показаниями свидетелей, документами и вещдоками. Не успев закончить это, Дюкс самостоятельно взял сотни интервью у свидетелей[435].
Но не успев с головой погрузиться в дело, как его вызвали двое знакомых судей из Франкфурта. Он вспоминал дальнейшие события: «Они подумали, что моя нагрузка уменьшится, если я откажусь от юрисдикции Франкфуртского областного суда хотя бы в отношении некоторых обвиняемых, коих было невероятное множество. Я приму это решение и могу быть уверен, что судебная администрация меня поддержит в случае чего. Было очевидно, что стояло за их предложением, и это была не забота обо мне, а попытка встать на пути расследования, которое наконец обнародует структуру немецкого лагеря смерти более чем через 15 лет после окончания войны»[436].
Дюкс вежливо, но твердо отказался. Он продемонстрировал особый энтузиазм в новом деле, причем настолько, что адвокат попытался отстранить его за «предвзятость», но безуспешно. Были случаи, когда министр юстиции отказывался помогать в общении со свидетелями за Железным занавесом[437].
Для Капезиуса и его коллег, которые были в центре расследования Бауэра, 1961 год кончился на печальной ноте: 12 декабря трое судей в Иерусалиме признали Эйхмана виновным в совершении военных преступлений и преступлений против человечества. Они постановили, что он перешел черту следования приказам и сыграл одну из ключевых ролей в совершении геноцида. Через три дня на оглашении наказания Эйхман стал первым в 13-летней истории государства Израиля человеком, приговоренным к смертной казни. Хотя в Германии уже не было смертной казни, вести о судьбе Эйхмана ужаснули заключенных по делу Освенцима.
Даже Йозеф Менгеле, скрывающийся в парагвайском тропическом лесу в 10 тыс. км от Франкфурта, сходил с ума от любых новостей о деле Эйхмана. Менгеле вел дневник, пока был в бегах; он подозревал, что это евреи каким-то образом все устроили, чтобы интерес публики вернулся к процессам над нацистами: «Поверить не могу, какую клевету позволяют печатать в немецких журналах. Эти журналы – прямое доказательство того, что в немецком правительстве не осталось ни силы, ни достоинства, раз оно позволяет печатать о себе такие гадости. Политическое вранье побеждает, время и история связаны и порабощены. Все под прикрытием гуманизма и христианства, все говорят о “нашем Боге”. Но за всем этим стоит лишь одно, а именно – ненависть Ветхого Завета ко всему немецкому, то есть героическому и превосходящему все остальное»[438].
Глава 19. «Я ничего не мог поделать»
Капезиус встретил 1962 год в невероятно мрачном настроении. Он провел в тюрьме уже два месяца. Счета накапливались, никто из адвокатов не мог даже предположить, когда Бауэр наконец предъявит официальное обвинение или же объявит, что не обнаружил достаточного количества доказательств, и Капезиус может вернуться домой. Штейнакер и Латернсер были реалистами и часто говорили аптекарю, что второй вариант почти невероятен. Прокурор и его команда потратили на это дело слишком много сил и времени, не говоря уже о том, что после суда над Эйхманом все внимание общественности было направлено прямо на них. Штейнакер говорил, что Капезиуса, скорее всего, будут судить.
С 10 января появилось чувство, что дело наконец сдвинулось с мертвой точки. В сопровождении Штейнакера Капезиуса отвезли в здание суда в Франкфурте. Согласно немецкому закону, подсудимого допрашивают отдельно: сначала прокурор, затем судья. Настала очередь судьи Хайнца Дюкса.
До начала слушания случилось драматичное событие: Капезиус неожиданно лицом к лицу столкнулся в суде с Йозефом Глюком, одним из обвинителей из числа выживших[439]. Глюк был текстильным мануфактурщиком из Румынии, одним из главных довоенных клиентов
Глюка настолько переполняли чувства, что он едва мог говорить. Ухмылка аптекаря показалась ему шрамом. Когда обвиняемого уводили по коридору, Глюк был «настолько ошарашен <…> что разрыдался»[440]. Капезиус же, казалось, не был впечатлен встречей, он хотел лишь поскорее начать слушание. Пока тянулось его досудебное заключение, надежды рушились одна за другой, как и неуместная уверенность, что он каким-то образом избежит обвинительного приговора.
В ответ на каждое обвинение Капезиус просто повторял то же, что говорил раньше, время от времени добавляя свежие детали. Часто он использовал абсолютные категории: «Я никогда не участвовал в отборе на платформе»[441].
Когда судья Дюкс спросил аптекаря о свидетелях, которые идентифицировали его на платформе, его память резко ухудшилась. Об одних он говорил: «Я его не знаю», о других: «Я не помню». Иногда он просто «отрицал» их слова. И предложил свою версию, почему столько людей решили, что видели именно его на платформе: «Полагаю, свидетели могли спутать меня с доктором Кляйном. Он был венгром и говорил по-венгерски лучше меня»[442].
Прослеживалась тщательная подготовка со стороны Штейнакера, когда Капезиус стал развивать идею о том, что он противился Эдуарду Виртсу, приказавшему заниматься отбором. Теперь он утверждал, что с Виртсем не было смысла спорить:
– Я сам человек гражданский. Вся моя военная выучка в Румынии – это всего лишь месяц базовой подготовки. И единственное, что я делал, был аптекарем. Полагаю, что Виртс не считал меня офицером СС[443].
Он добавил новый поворот в историю, чтобы показать, как был раздавлен приказом проводить отбор на платформе. Рассказывал, что, вернувшись в аптеку, поделился с аптекарем-заключенным Юрачеком, что подумывает о дезертирстве[444]. Остановило от этого шага только то, что в тот же день доктор Кляйн пожалел его настолько, что согласился занять его место на платформе. Возможно, Штейнакер сказал Капезиусу, что его предыдущие показания – будто Кляйн заменил его просто за бутылочку шнапса – не очень правдоподобны. Так что теперь аптекарь рассказывал, что предложил Кляйну нечто большее, а именно все свои купоны (нем.
Судья Дюкс указал, что слова Капезиуса не сходятся с его предыдущими показаниями. Изначально он и вовсе не упоминал Кляйна, а когда его попросили назвать, какие офицеры его заменили, он ответил: «Даже одного имени не вспомню»[446]. Теперь же он предложил целых два сценария, как и когда он якобы упрашивал Кляйна заменить его на платформе.
Штейнакер был смекалистым адвокатом, он знал что судья и прокурор будут цепляться за все нестыковки. Поэтому он тщательно проработал с Капезиусом все возможные ответы. Обвиняемый, не запинаясь, объяснил, что его предыдущие показания принимать во внимание не надо: он дал их, находясь «в состоянии шока от внезапного ареста, не мог объясниться адекватно». Более того, он сказал судье, что Кюглер обманом заставил его подписать признание под присягой, которое Капезиус не мог прочесть, потому что «не понимает стенографии». «Просто невероятно, что я подписал признание 4 декабря 1959 года», – настаивал Капезиус. Он думал, будто всего лишь «подписывает то, что сказал Кюглер»[447].
– Я не упомянул доктора Кляйна при первой даче показаний, потому что боялся подвергнуть опасности его дочерей в Румынии, – рассказывал Капезиус журналисту позже. – Я назвал его по имени, когда стало известно, что никаких последствий не будет[448].
В ответ на обвинения в присвоении личных ценностей людей, отправленных в газовые камеры, он снова говорил, что все это клевета. Он признал, что 1500 чемоданов были доставлены со станции в его аптеку, но заявил, что единственная личная вещь, которую он забрал себе, были «хорошие кофейные зерна»[449]. Каждая строчка в отчетах, свидетельствующая, что он украл что-либо ценное, была, по его словам, «ошибочной» или «сомнительной». Капезиус вновь уверял, что ничего не знал о хранении в аптеке фенола, которым эсэсовцы убивали заключенных. Якобы ему стало известно об этом только из книг и газет, вышедших после войны[450]. В любом случае, как сказал он судье Дюксу, за фенол отвечал его ассистент, заключенный Фриц Петер Штраух. Штраух, разумеется, был мертв. Этот же аргумент Капезиус использовал, отрицая участие в смертоносном эксперименте доктора Рёде. Эту микстуру «[также] изготавливал Штраух <…> этим занимался Штраух»[451].
Капезиус был уверен, что продемонстрировал потрясающий актерский талант, увиливая от вопросов, искажая факты, прикрываясь провалами в памяти и переводя стрелки на мертвых коллег-эсэсовцев и заключенных ассистентов. Штейнакер же был не очень доволен. Он считал, что Капезиусу все же не удалось адекватно представить версию о том, что вся его деятельность в лагере была не более чем выполнением приказов.
После разговора между адвокатом и подсудимым, состоявшегося 24 января, Капезиус снова оказался перед судьей Дюксом, поразив всех:
Поделиться книгой: