Аптекарь Освенцима. Неизвестная история Виктора Капезиуса

В военные годы Дюбуа занимался управлением Министерства финансов США, под его началом шла борьба за поиск, блокировку и конфискацию нацистских финансов. Он был прекрасно знаком с Farben, с мириадами ее филиалов, фирм-призраков, зарубежными трастами и партнерами. Поэтому он принял решение строить дело на аргументе, что компания сговорилась с Гитлером «вести войну на стороне нападения». Чтобы это доказать, Дюбуа опирался на огромное количество довольно сомнительных документов, корпоративных чертежей, патентов, детальных служебных отчетов.

Многие наблюдатели посчитали эту стратегию провальной. Некоторые коллеги Дюбуа были с ними согласны. Эммануэль Минскофф, младший прокурор, утверждал, что «надо было начинать с Освенцима»[330]. Но Дюбуа был непреклонен. А несколько недель спустя менять стратегию уже было поздно, когда судья Джеймс Моррис сказал во время заседания:

– Уважаемый прокурор, эта организация, насколько мы видим из документов, была крупной химической, торговой и промышленной компанией, таких много в мире… Я совершенно не понимаю как документы такого типа влияют на материал обвинения. Этот процесс затягивается массой контрактов, протоколов и писем, которые имеют слабое отношение хоть к какому-нибудь доказательству по этому делу[331].

Обвиняемых не волновало, с чего начнет прокурор, они в тайне избрали стратегию не признаваться ни в каких преступлениях. Даже те, кто занимался управлением в Освенциме, были готовы утверждать, что ничего необычного не видели. Этот аргумент будет повторять целое поколение немцев, убежденно доказывая, что ничего не знало о массовом убийстве евреев.

Суд продолжался, и временами казалось, что каждый обвиняемый старался в своем незнании превзойти предыдущего: с каждым разом они знали все меньше и меньше. Отто Амброс, предложивший место строительства моновицевского комплекса, клялся, что ему и в голову не приходило, что нацисты будут использовать рабский труд заключенных ближайшего лагеря[332]. В меморандуме Амброс описал посещение Освенцима: «Институт концентрационного лагеря – это ужасно. Это просто пытка заключенных». Дюбуа представил этот меморандум в опровержение показаний Амброса. Но Амброс продолжал утверждать, что «под пыткой я имел в виду бритье голов [заключенных]».

Также Амброс отрекся от переписки, в которой хвастался «многообещающей новой дружбой с СС», утверждая, что не знал об отборах на платформе и массовых убийствах, пока не начался Нюрнбергский процесс. А голодание рабочих в Моновице он объяснил «несправедливым распределением еды на кухне». А что насчет крематория, который он увидел при входе во время одного из визитов? «Мне сказали, если вдруг кто-то из заключенных умрет, его там кремируют. На этом все».

Прокуроры показали Амбросу многочисленные отчеты о случаях зверского обращения СС с рабочими при строительстве Моновица. Амброс утверждал, что слышал об этом впервые, несмотря на то что посещал лагерь 18 раз:

– Я всего лишь химик. <…> Разве можно ожидать, что химик будет читать все отчеты о строительстве?

Что насчет документов, на которых Амброс указан руководителем проекта?

– Я был руководителем бизнеса, но только на бумаге.

Фриц тер Меер, директор моновицского химзавода, сказал, что «не помнит» упоминал ли Амброс Освенцим и пленников, которых можно использовать как рабов[333]. Тер Меер заявил, что в 1943 году во время совместного с Амбросом визита с инспекцией в Аушвиц-III (Амброс там был уже в третий раз) он не заметил никаких сторожевых вышек. Он даже не мог описать условия работы, потому что «находился в лагере в послеобеденное время, когда почти все эти люди [заключенные] работали и находились вне территории».

Видел ли он основной крематорий Освенцима? Да, ответил тер Меер: «Мне сказали, что там кремировали трупы в случае смерти заключенных»[334]. А огромный дымоход Освенцима? «Ничего такого не помню».

Кристиан Шнайдер, глава персонала Farben и управляющий производством синтетического топлива подробно рассказывал о строительной конференции, которую он посетил в Моновице в январе 1943 года. По его словам, все заключенные «выглядели весьма прилично». В какой-то момент Шнайдера отвели в большую комнату, где «персонал и иностранцы обедали вместе. Я попробовал пищу. Было вкусно». Шнайдер утверждал, что не видел ничего, что отличалось бы от других комплексов Farben в Германии. «Если бы что-то было не так, я бы запомнил», – сказал он на суде[335].

Генрих Бютефиш – один из главных специалистов Farben по синтетическому топливу, именно от него исходил первый официальный запрос Гиммлеру об использовании труда заключенных Освенцима[336]. Помимо высокого поста в концлагере, Бютефиш был оберштурмбанфюрером СС. Он слово в слово повторял то же, что его коллеги: он несколько раз посещал Моновиц и ближние лагеря, и рабочие всегда выглядели здоровыми, сильными и сытыми. Он ничего не помнил об обращениях по поводу отсутствия возможности стирки одежды для тысяч работников, а строительство морга объяснил «чисто санитарными целями». Он не мог вспомнить, сколько раз посетил Освенцим, а его документы военных лет были якобы утрачены[337].

Трое обвиняемых, Генрих Хёрляйн, Вильгельм Манн и доктор Карл Вурстер, были учеными Farben и в военные годы возглавляли Degesch, главное производство циклона Б. Их показания почти не различались между собой. Они вспоминали «тучи насекомых на востоке», но не смогли припомнить, что при продаже СС с канистр с ядовитыми веществами удалялись предупреждающие этикетки. Они, как бизнесмены из управления Degesch, утверждали, что не очень интересовались научной стороной производства, несмотря на то что Манн был директором по фармацевтике, Херляйн – руководителем химических исследований Farben, а в прошлом руководитель фармацевтических лабораторий Bayer, Вурстер – главой химического производства Освенцима. Они не вспомнили, что в 1943 году производство циклона Б составляло 70 % бизнеса Degesch и что 90 % проданного яда попадало в этот лагерь.

Дабы посеять сомнения в аргументах прокурора, защита предоставила 386 аффидевитов, в том числе подписанные судимыми нацистами из Освенцима, подтверждающих, что подзащитные не владели информацией и не одобряли страшных преступлений, совершаемых там[338]. Двоих уже признали виновными в использовании рабского труда – фельдмаршала Эрхарда Мильха и корпоративного титана Фридриха Флика, – и они дали показания, что обвиняемые действовали исходя из «ответственности перед законом», потому что отказ исполнять приказы нацистов карался арестом и тюремным заключением[339].

Прокурор Дюбуа резюмировал главную мысль защиты Farben.

– Директора Farben ничего не знали [об Окончательном решении]. Двое выбравших место строительства [Моновица] и тот, кто управлял стройкой, ничего не знали. Тот, кто добывал заключенных у Гиммлера, ничего не знал даже после переезда в Освенцим. Директор, ответственный за персонал в Освенциме ничего не знал. Пятый, шестой, седьмой и восьмой директора Degesch, главного поставщика в Освенцим циклона Б, тифозных вакцин и медицинских препаратов, тоже ничего не знали[340].

Пока шел затянувшийся процесс над Farben, Капезиус решил, что пришла пора нанять адвоката, доктора Рудольфа Пандера из Штутгарта[341]. В военные годы адвокат Пандер служил подполковником в Абвере, немецкой разведке; 1942–1943 годы он провел в Бухаресте[342]. В 1945 году он попал в заключение к американцам, выложил все что знал и получил достаточное понимание ситуации перед освобождением в 1946 году. Пандер вернулся к юридической практике и быстро получил репутацию умного адвоката, который хорошо разбирается в тонкостях процесса денацификации.

Седьмого октября 1947 года он выступил перед новым трибуналом. Адвокат настаивал, что с точки зрения закона Капезиус должен быть оправдан и что изначально суд пришел к верному решению в оправдательном приговоре. Согласно Пандеру, отмена решения была ошибкой, потому что Министерство приняло Капезиуса за боевого офицера. Каждый задействованный в медицинской сфере, утверждал он, в процессе денацификации попадает под действие статьи 39, часть III и относится к исключениям[343].

Через два дня Капезиус дал показания перед пятью новыми судьями. Он хорошо знал сценарий. Он прошелся по всем пунктам, подчеркнул лютеранскую веру и указал на отсутствие членства в нацистской партии. Что касается военного периода, Пандер рекомендовал избегать упоминания Освенцима – верная стратегия. На вопросы Капезиус ответил, что «после обучения 1 сентября 1943 года прибыл на центральную медицинскую станцию в Берлине, где был назначен аптекарем и ответственным за «утилизацию препаратов». Там он пробыл, по его словам, до конца войны, а точнее до апреля 1945 года.

Суд не располагал анкетой, заполненной Капезиусом в октябре 1946 года, в которой он признался в службе в Освенциме. Никто из судей даже не спросил, направляли ли Капезиуса в лагерь[344].

Последний этап денацификации Капезиуса наступил в тот же день, 9 октября 1947 года, когда трибунал во второй раз его оправдал. Вердикта лучше не составил бы даже сам Пандер. «Рассматриваемое лицо доказало», что было «призвано на службу в СС силой», соответственно, «не могло считаться членом преступной организации». Слова Капезиуса о том, что он не мог считаться полноправным членом СС, так как относился к «третьему расовому типу (восточному)», приняты не были. Приняв остальную ложь Капезиуса, суд заключил, что он «активно не участвовал в деятельности СС, не был частью полевой полиции или тайной полиции». Его «единственной» работой была «медицина в Центральной медицинской клинике в Берлине», где он исполнял долг «подготавливая медикаменты для отрядов солдат»[345].

В августе, после того как американцы отпустили его, Капезиус залег на дно в Штутгарте. Вооруженный официальным сертификатом денацификации, он имел полное право свободно работать, и вскоре стал помощником аптекаря в штутгартской «Аптеке Райтельсберга»[346]. Это был небольшой семейный бизнес, владела им женщина по имени Моника Рафф. Она была рада видеть, что Капезиуса официально оправдали по всем пунктам, впрочем, как и многих других немцев, ее не интересовало, чем ее сотрудники занимались во время войны[347].

Пока Капезиус потихоньку выстраивал жизнь заново, 28 мая 1948 года завершился суд над Farben. Он длился 152 дня, было допрошено почти 200 свидетелей, подписано 3 тыс. аффидевитов, представлено 6 тыс. улик. Стенограмма занимала целых 16 тыс. страниц. На фоне этого процесса каждый день усложнялись отношения с Советским Союзом и развивалась холодная война. Коммунисты захватили власть в Чехословакии и установили блокаду Западного Берлина в ту же неделю, когда завершился судебный процесс. Это усилило во многих чувство, что расследование нацистских преступлений через 3 года после окончания войны было роскошью, которую немцы больше не могут себе позволить. Западной Германии надлежало превратиться из наказуемого врага в сильного союзника.

Судьи были готовы вынести вердикт через 2 месяца. Настал решающий момент: закончится ли эра преследования немецких предпринимателей, ответственных за нацистские преступления?

Верховный судья Кертис Шейк огласил решение, принятое большинством[348]. Двумя пунктами обвинения (первым и четвертым) были ведение агрессивной войны и заговор. Всех оправдали по обоим пунктам. Вторым пунктом были кража собственности и пособничество депортациям из оккупированных стран, оправдали 14 обвиняемых из 23. Третьим пунктом – и главным обвинением – было использование рабского труда и массовое убийство; суд не посчитал аргумент «подчинения закону» основательным, и пятерых наиболее тесно связанных с Освенцимом – Крауха, Амброса, Дюррфельда, Бютефиша и тер Меера – признал виновными[349].

Прокуроры были поражены, что десяти обвиняемым удалось избежать какого-либо наказания. Среди них был доктор Вильгельм Манн, военный председатель Degesch, главного поставщика циклона Б, который лично контролировал спонсорство Farben медицинских экспериментов Йозефа Менгеле. Еще больше обвинители поразились, услышав наказания. Поскольку Дюбуа считал, что на смертную казнь никого не отправят, он просил тюремное заключение от 20 лет до пожизненного. Но самым долгим сроком стали 8 лет – Амбросу и Дюррфельду. Пятеро обвиняемых в военных преступлениях получили меньше 2 лет. И суд дал обвиняемым поблажку, засчитав время, проведенное в ожидании вердикта, за часть отсиженного срока. Дюбуа и его команда покинули зал суда в ярости.

– Такое наказание годится хулигану, укравшему курицу, – пробормотал он[350].

Глава 16. Новое начало

Капезиус пристально следил за процессом над директорами Farben, одновременно составляя план своей новой жизни. В 1949 году он съехал с маленькой квартирки и перебрался в трехкомнатный кондоминиум, приобретенный за 50 тыс. дойчмарок (205 тыс. долларов в 2015); жилье находилось на Фрулингштрассе, престижном районе Гёппингене в 48 км от Штутгарта. Внимательного читателя может удивить, что Капезиус, оторванный от семьи и сбережений в Румынии, получающий минимальную зарплату в скромной аптеке, располагал достаточными для всего этого финансами. Он рассказал американцам, англичанам и немцам, которые занимались его денацификацией, что лишился состояния (20 тыс. рейхсмарок) «в результате румынской оккупации после войны»[351]. К счастью для него, никто не спрашивал, откуда у него деньги. Немецкие прокуроры позже пришли к заключению, что воссоединение Капезиуса, доктора Франка и доктора Шаца (освенцимских стоматологов) в Гёппингене состоялось, потому что им удалось вернуть золото, украденное из лагеря, и разделить добычу между собой[352]. Капезиус планировал использовать это золото, чтобы начать новую жизнь после войны. Ему это удалось. В 1950 году в Гёппингене он получил аптекарскую лицензию от Баден-Вюртемберга и купил мясную лавку за 150 тыс. марок. Вскоре он принялся переделывать ее в современную аптеку[353]. «Рыночная аптека» (Markt-Apotheke) распахнула двери для покупателей 5 октября того же года[354].

Капезиуса устраивала скорость, с которой он восстанавливал состояние. Но его поразило насколько стремительно изменилась судьба директоров Farben. Через пару месяцев после открытия Markt-Apotheke передовицы немецких газет писали, что Карл Краух, руководивший компанией в годы войны, был освобожден уже через пару лет из 8, к которым был приговорен. А вскоре вышли на свободу все приговоренные вместе с ним: американский верховный уполномоченный Джон МкКлой удовлетворил немецкие прошения о помиловании и смягчил приговоры около 70 % осужденных нацистов[355]. Орда журналистов накинулась на директоров Farben, не успели те выйти из Ландсбергской тюрьмы. Фриц тер Меер с улыбкой сказал:

– После взятия Кореи американцы стали такими дружелюбными[356].

Так он саркастично намекнул на противостояние в Азии между США и коммунистическим Китаем из-за Корейского полуострова.

Капезиуса радовал факт, что, несмотря на проигранные дела, карьеры этих ученых и бизнесменов не пострадали в новой Германии, при том что изначально союзники запретили военным преступникам продолжать работу в их прежней индустрии. Карл Краух стал директором (прибыльная должность) Chemische Werke Hüls AG, бывшее дочернее предприятие Farben, сыгравшее ключевую роль в организации производства синтетического каучука в компании. Германн Шмиц, бывший исполнительный директор Farben, стал председателем Rheini Steel и директором берлинского банка. Генрих Бютефиш занял пост директора Ruhr-Chemie. Фриц Гаевский, управляющий Agfa для Farben в военные годы, стал председателем трех немецких химических компаний подряд. Вильгельм Манн и Генрих Хёрляйн, бывшие управляющие Degesch, присоединились к совету директоров Bayer. Кристиан Шнайдер, руководитель топливного производства Освенцима, стал консультантом нескольких европейских химических консорциумов и получал неплохую зарплату. Отто Амброс, избравший место постройки Освенцима, стал председателем Chemie Grünenthal и директором шести самых престижных химических фирм Германии. Макс Ильгнер, который управлял службой технической разведки Farben, стал успешным политическим лоббистом в Бонне[357].

Что касается самого конгломерата: до 1949 года включительно Farben находилась под надзором союзников, а в 1951 году компания официально распалась[358]. Так совпало, что в том же году один из выживших евреев подал первый гражданский иск против компании с требованием репарации за рабский труд, что в итоге вылилось в выплаты 5855 жертвам сумм от 1,25 тыс. до 8,5 тыс. долларов (8,8–60 тыс. долларов на 2015 год).

В результате роспуска Farben появились четыре крупных компании[359]. Bayer практически сразу стала одной из десяти крупнейших фармацевтических компаний мира; Agfa – ведущим производителем фотоаппаратов; BASF выделялась как крупнейшая химическая фирма во всем мире; а Hoechst, научно-химический конгломерат, оказалась одной из самых прибыльных немецких компаний. А кто сможет управлять этими компаниями лучше, чем бывшие директора Farben, освобожденные от наказания за военные преступления? Фриц тер Меер, единственный признанный виновным по двум обвинениям, занял пост всемогущего председателя Bayer[360]. Карл Вурстер стал руководителем BASF и президентом немецкой Ассоциации химической промышленности. А Фридрих Йене, главный инженер Farben, занял пост председателя Hoechst.

Тем, кто добивался справедливости и стремился осудить руководство Farben, было горько это наблюдать. Дюбуа позже очень расстраивался из-за того, что страх американцев и англичан перед Советским Союзом привел к принятию обществом «этих немецких предпринимателей, которые совсем недавно носили серые формы офицеров»[361].

Возвращение директоров Farben к власти придало смелости Капезиусу и его коллегам по СС, их постигло ложное чувство безопасности, уверенность, что для бывших нацистов худшее уже позади. Капезиус перестал каждый день бояться, что ему предъявят обвинения за службу в Освенциме, сосредоточился на бизнесе и на переезде семьи в Германию. Целеустремленность привела к успеху. К 1952 году он заработал достаточно денег, чтобы открыть Косметический институт (Institut für Cosmetologie), современный спа-комплекс в Ройтлингене, небольшом городке неподалеку от Штутгарта. Слоганом института было «Будьте прекрасны с терапией от Капезиуса»[362].

После того, как он написал Фритци обо всех своих достижениях, это укрепило ее веру, что амбициозному мужчине, в которого она когда-то влюбилась, хватило талантов и работоспособности обеспечить себе процветание и в новой Германии. Это лишь вопрос времени, как она говорила друзьям, и скоро семья воссоединится в Западной Германии[363]. По крайней мере она надеялась, что это случится как можно скорее, потому что за грехи известного отца-нациста уже начали расплачиваться дети: 17-летнюю Мелитту исключили из школы машиностроения (Политехнического университета Тимишоары) по «политическим причинам»[364].

Капезиус казался окружающим просто еще одной из множества историй успеха в Гёппингене на фоне экономического бума Германии 1950-х. Виртшафтсвундер (экономическое чудо) той эпохи: доходы и покупательная способность среднестатистического немца практически удвоились. Нация восстанавливала из руин разбомбленные города, разрушенную инфраструктуру. Капезиусу работало на руку негласное правило, которому следовали немцы: не спрашивай, кто чем занимался в годы войны.

К середине 1950-х годов аптека Капезиуса приносила доход в 425 тыс. дойчмарок (более 100 тыс. долларов на тот момент) в год, и в ней работали 15 человек[365]. Он вернулся к любимому хобби – охоте, снимал домик в Австрии и отправлялся на сафари в Африку. Новые друзья в Гёппингене считали его очаровательным, он быстро обрел популярность в светских кругах. Капезиус входил в теннисный, конный, охотничий и даже музыкальный клубы. Он написал петицию в Красный крест, где ссылаясь на соображения гуманности, просил помочь его жене и дочерям уехать из Румынии. Конечно, иногда Красному кресту и удавалось воссоединить семьи, разделенные железным занавесом, но Капезиус рисковать не хотел. Поэтому он вложил неизвестное количество денег в так называемую программу «выкупа семьи» – легальную схему, когда высокопоставленные коммунисты, которым постоянно не хватало денег, за взятки позволяли людям эмигрировать на запад. Он понимал, что процесс может затянуться, но не сомневался, что рано или поздно его родные приедут.

Капезиусу помогало держаться на плаву и некоторое смещение позиции Западной Германии по отношению ко Второй мировой войне. Общественное отношение к военным преступлениям сильно изменилось с тех пор, как Союзники провели ряд судов, плохо кончившихся для некоторых коллег аптекаря. Появились негативные настроения среди обычных немцев, которые считали, что подобные обвинения в военных преступлениях не более чем политическая месть победителей[366]. Американцы с англичанами передали немцам полный контроль над юрисдикцией в мае 1955 года. И одним из первых распоряжений новой власти были освобождены приговоренные менее чем к трем годам заключения (и отбывающие этот срок) бывшие нацисты[367]. С этого момента ответственность за преследование фашистских преступлений по закону лежала исключительно на западногерманских судах и прокурорах. Но многие судьи, служившие Третьему рейху, вернулись на свои места. Ни один судья «народного суда» не был обвинен в преступлениях.

Год спустя немецкий парламент (бундестаг) аннулировал две основные криминальные категории – преступления против человечества и военные преступления, совершенные с целью геноцида, – на которые полагались союзники во время судебных процессов. Бундестаг постановил, что эти законы были изобретены американцами и англичанами постфактум, и никто не должен нести наказание по статьям, не существующим на момент совершения преступления[368]. Первый послевоенный канцлер Германии, Конрад Аденауэр, считал, что интегрировать бывших нацистов в общество лучше, чем не допускать их к жизни в новой Германии. Он включил в свой кабинет некоторых бывших членов НСДАП, в том числе Теодора Оберлендера, сторонника «этнической чистки», который был лишен министерского портфеля в 1960 году после приговора восточногерманским судом к пожизненному заключению за военные преступления[369].

Естественно, все это привело к резкому падению числа расследуемых нацистских преступлений. За четыре года после войны союзники вынесли приговор 4419 нацистам. В 1955 году, когда власть впервые полностью оказалась в руках немцев, был вынесен лишь 21 приговор. Открытых дел становилось все меньше: 2 тыс., 1,95 тыс., а в середине 1950-х – меньше 200[370]. Но проблема заключалась не только в отсутствии новых расследований; даже по тем обвинениям, которые выдвигали в 1950-е годы, в 80 % случаев выносились оправдательные приговоры[371].

Менее серьезное отношение юридической системы к преступлениям нацистов позволило Капезиусу расслабиться. Однако ни он, ни его коллеги, не обвиненные ранее, не подозревали, что ждет их впереди.

В 1956 году Фриц Бауэр, 52-летний юрист, который провел некоторое время в немецком концлагере, после чего его отправили в ссылку и он смог благополучно добраться до Швеции и Дании, был переведен из прокуратуры Брауншвейга во Франкфурт[372]. Бауэр стал первым евреем на должности главного прокурора в послевоенной Германии. Шведский архиепископ Ларс Лилье хорошо знал Бауэра и не сомневался, что тот быстро заявит о себе как о «первом и главном юристе <…> который серьезно отнесся к необходимости систематического преследования и наказания убийц-нацистов»[373].

Хотя Бауэр не делал акцент на том, что он еврей, расследование военных преступлений было для него очень важно. Этот вопрос активно обсуждался немецкими законодательными органами. Вскоре Бауэр обнаружил себя в эпицентре борьбы с коллегами, которые считали сосредоточение на нацистах реакционным и ненужным, а также распространяли слухи, что он нетрадиционной сексуальной ориентации, что на тот момент было незаконно в Германии[374]. Ладислас Фараго, много написавший о Второй мировой войне, так высказывался о Бауэре: «Своим трудом он заработал ярую ненависть бывших нацистов и неонацистов, осуждение тех, кто желал оставить прошлое в прошлом, и скрытую неприязнь некоторых собственных сотрудников. Они относились к нему как к праведному еврею-мстителю, пламенному старому брюзге, который выпускал эмоции там, где надо было сохранять разум»[375].

Бауэр знал, что фрагментарные, сделанные в полсилы и иногда пустые местные расследования не приведут к достойному результату. В некоторых отделениях прокуратуры попросту не хватало людей, что не позволяло тщательно расследовать сложные дела. В некоторых – люди просто не считали нужным этим заниматься, считая подобные дела пережитком. Бауэр боролся за то, чтобы собрать доказательства преступлений в едином центральном офисе и оттуда распределять полноценно расследованные дела по местным прокураторам. И в конце концов, 1 октября 1958 года Министерство юстиции Западной Германии разрешило организовать Центральный офис расследования преступлений национал-социализма в Людвигсбурге[376].

Это казалось безумным и одновременно незначительным бюрократическим шагом. И результат действительно показался не сразу. Но в течение последующих нескольких лет количество расследований увеличилось с 400 до более чем 6 тыс. Одним из дел была постоянно увеличивающаяся в размерах папка с именем «Виктор Капезиус».

Глава 17. «Невинны в глазах Бога»

Бауэр был не единственным, чьи расследования должны были беспокоить Капезиуса и его бывших коллег. Герман Лайнгбайн, бывший заключенный и ассистент врача в Освенциме, поставил цель: добиться справедливого суда над нацистскими преступниками. В лагере он видел все массовые убийства буквально с высоты птичьего полета: из его кабинета открывался вид на вход в первый крематорий, что позволяло видеть, как заключенных загоняли в газовые камеры, а после убийства их трупы растаскивали члены зондеркоманды. В 1952 году Лангбайн стал сооснователем Международного комитета Освенцима (International Auschwitz Committee, IAC), на тот момент самого крупного объединения людей, переживших заключение в концлагере. Он без устали искал свидетелей в более чем 12 странах, брал у них показания, разыскивал скрывающихся нацистов, временами и вовсе походя на шпиона. К концу 1950-х годов он собрал крупнейший в мире частный архив свидетельств преступлений, совершенных в Освенциме. Он хотел судить преступников на чьих руках кровь невинных. Одним из нескольких десятков лиц в списке Лангбайна был Капезиус.

Череда событий свела Лангбайна и прокуроров в 1958 году. Первого марта штутгартский прокурор получил письмо от Адольфа Рёгнера, капо из Освенцима. Рёгнер писал, что Вильгельм Богер, садист, офицер СС, создавший инструмент (назвав его в свою честь), которым заключенных жестоко избивали, жил в Штутгарте, ни от кого не скрываясь, и работал руководителем на фабрике по изготовлению самолетных деталей. В последний раз Богера видели в 1945 году: он сбежал из поезда, везущего его на суд в Польшу.

Прокуроры отнеслись к письму скептически. Рёгнер до этого был арестован несколько раз, давал ложные показания о преступлениях нацистов и на момент отправки письма находился в тюрьме за лжесвидетельство[377]. Поначалу письму не придали значения, потому что главный прокурор считал не только что Рёгнеру нельзя доверять, но что он просто «мстительный психопат». Однако показания все же взяли. Полиция заключила, что детализированное описание Освенцима он почерпнул из огромной домашней библиотеки и попросту жаждал привлечь к себе внимание. Следователи сомневались, есть ли смысл идти по двум другим наводкам Рёгнера: он дал имена эсэсовцев из Освенцима, которые жили в Германии, не скрываясь.

Написал Рёгнер не только штутгартскому прокурору. Он поступил умно и послал письмо Лангбайну и IAC. Когда Лангбайн спросил прокуроров, что принесла его наводка на Богера, они поспешили провести тщательное расследование, чтобы не показаться безразличными к жертвам Холокоста. Лангбайн переживал не только из-за того, что расследование будет вестись в полсилы, но и из-за того, что Богеру станет об этом известно, и он снова скроется от закона.

Летом Лангбайн попытался ускорить процесс, снабдив полицию почти дюжиной показаний. Но арестовали Богера только 8 октября 1958 года. Согласно немецкому закону, когда человека подозревают в серьезном преступлении, и он может попытаться скрыться от закона, прокуроры имеют право заключить подозреваемого под стражу до начала суда. Это относилось и к криминальным процессам[378].

– Я не чувствую за собой вины, иначе я бы бежал, – сказал Богер после ареста.

Его жена рассказала немецкому журналисту, что жила вместе с мужем в Освенциме.

– Не могу поверить, что он делал ужасные вещи, в которых его обвиняют. Как он мог убивать детей? Он же сам отец[379].

Тем временем, Фриц Бауэр получил от франкфуртского журналиста документы, обнаруженные пережившим Освенцим. В документах значились 37 фамилий эсэсовцев, которые убивали тех, кто пытался бежать из лагеря. На основе этих документов Бауэр начал собственное расследование. Он написал заявление в Федеральный суд в Карлсруэ с просьбой дать его команде эксклюзивное право судить всех виновных в преступлениях Освенцима, вне зависимости от того, где в Германии был задержан обвиняемый. Прошение одобрили, и штутгартский файл Богера был передан Бауэру в Франкфурт.

В апреле 1959 года Бауэр заказал арест трех эсэсовских офицеров, служивших под Богером в гестапо: Пери Броада, Клауса Дылевского и Ганса Штарка. Все они проживали в Западной Германии, не скрывая настоящих имен. Расследование нацистских преступлений продолжилось в июне, когда судья в Фрайбурге публично предъявил обвинение в убийстве доктору Йозефу Менгеле[380]. Лангбайн долго этого добивался.

В следующем месяце Бауэру снова пришлось много перемещаться. Двадцать первого июля он арестовал Освальда Кадука, унтер-офицера, которого немецкий еженедельник Der Spiegel назвал «одним из самых грубых, жестоких и бесчеловечных» эсэсовцев в Освенциме[381]. В 1947 году советская армия приговорила Кадука к 25 годам каторги, но в 1956 году его выпустили. Когда Бауэр его нашел, он работал медбратом в больнице в Западном Берлине. В тот же день арестовали двух других нацистов: Франца Гофмана, бывшего главу охраны Освенцима, и Генриха Бишоффа, капо.

Проделанная Лангбайном и Бауэром работа сподвигла многих присоединиться к новым попыткам представить нацистских преступников перед судом. В конце 1959 года Всемирный еврейский конгресс призвал всех переживших Освенцим поделиться своими историями. Бауэр опубликовал письмо в дюжине ведущих международных газет с целью найти больше очевидцев[382]. Вскоре выжившие, желающие поделиться своими историями, завалили письмами как прокуроров, так и IAC.

Задержание бывших нацистов стало громкой новостью в Германии. Богер жил (и позже был арестован) в Штутгарте, где поселился Капезиус после войны. Гёппинген, где располагалась его аптека, был в нескольких минутах от города. Можно представить, как Капезиус забеспокоился в связи с последними событиями. Но настоящий страх поселился в нем после того, как в апреле Бауэр убедил молодых прокуроров Иоахима Кюглера и Георга Фридриха Фогеля начать официальное расследование преступлений Капезиуса. Расследование, как позже признался Кюглер, было «невероятно сложным»[383].

Аптекарь Освенцима узнал об этом летом, когда получил от полиции повестку на допрос[384]. Полицейским казалось, что Капезиус не представлял угрозы. Он жил в открытую и попыток бежать не предпринимал. Потому что повинен он ни в чем не был, по его же словам. Даже друзья были уверены, что у него нет повода для беспокойств[385].

На деле же Капезиус переживал куда больше, чем казалось со стороны. Он обратился к Гансу Эйслеру, другу шурина, с просьбой найти несколько эсэсовцев, служивших в Освенциме, и несколько бывших заключенных, которые работали в аптеке, в надежде, что их речи его оправдают. Капезиус считал, что их показания ему помогут. Эйслер поклялся никому ничего не рассказывать. Капезиус сказал ему, что, если информация всплывет, он будет все отрицать (что в итоге и произошло)[386]. Аптекарь дал Эйслеру внушительную сумму – 50 тыс. дойчмарок (около 12 тыс. долларов, что в четыре раза превышало зарплату среднестатистической работающей семьи в США).

Дела Эйнслера сразу не заладились. Он отправился к Фердинанду Грошу, бывшему заключенному и аптекарю Освенцима, который до войны был клиентом Капезиуса, работая фармацевтом в Тыгру-Муреше. Грош рассказал Лангбайну, что Капезиус «проводил в аптеке часы напролет»[387]. Возможно, этот свидетель, который однажды назвал себя «протеже Капезиуса», обязан ему жизнью[388].

– Я [Эйслера] прогнал, – позже вспоминал Грош. – Случайно ли, специально ли [Капезиус] сохранил мне жизнь – не знаю, но нельзя забывать, что он отправил тысячи людей в газовые камеры, а такое преступление ничем не искупишь[389].

Капезиус посоветовал Эйнслеру пообщаться с более дружелюбными людьми, вроде Штоффелей и Румпов, его друзей, этнических немцев, в доме которых он часто проводил выходные во время службы в Освенциме. Эйслер съездил к Штоффелям и свозил их на охоту в австрийском заповеднике Капезиуса. Эйнслер попросил их «попытаться вспомнить и обязательно записать все, что произошло»[390].

Четвертого декабря 1959 года Виктор Капезиус приехал в свою аптеку, как обычно, за несколько минут до открытия в 9.30 утра. Сначала он не обратил внимания на двух мужчин, которые стояли снаружи. Однако мужчины его буквально тут же окружили и, представившись следователями офиса Бауэра, взяли аптекаря под стражу.

Он был поражен. Как ни странно, арест шести эсэсовцев, служивших с ним в Освенциме, не представлялся ему поводом для беспокойства. Он настолько убедительно отрицал собственное участие в преступлениях, что сам поверил, что судьба Богера и других его не коснется.

Следователи доставили Капезиуса в здание суда в Гёппингене, где его уже ожидали старший судья, доктор А. Трукенмюллер, и прокурор Иоахим Кюглер. Судья сообщил Капезиусу основания для ареста. В их числе было обвинение в том, что он «вместе с эсэсовским доктором Менгеле проводил в Освенциме отборы на платформе и внутри лагеря, а также отвечал за поставку и сохранность смертоносного циклона Б и фенола». Кроме того, суд собирался выяснить, участвовал ли Капезиус в смертельных экспериментах[391].

Капезиус имел право хранить молчание. Кюглер спросил, будет ли он давать показания под присягой, и аптекарь, хоть и не при адвокате, был достаточно самоуверен, чтобы согласиться. Но сказать «да» его заставила не только гордость. Несмотря на то, что это был первый раз, как он публично говорил о времени проведенном в Освенциме, у Капезиуса были годы, чтобы тщательно продумать, что он может рассказать в такой ситуации. Он знал, что его показания сейчас (с некоторыми вариациями правды) станут основой его защиты в суде. Показания были тщательно продуманным и поставленным танцем, позволяющим преуменьшить его роль в лагере смерти, освободить от личной ответственности и смешать ответы с достаточным количеством отрицаний и сомнений в достоверности обвинений.

Сначала Кюглер спрашивал, чем Капезиус занимался до войны, где учился и работал, про Farben/Bayer, про послевоенное заключение у американцев и англичан. Он делал это с целью расслабить Капезиуса. Рассказывая о причислении к Ваффен-СС, он повторил то же, что говорил на процессе денацификации 12 годами ранее: «это было не по моей воле». Шесть недель подготовки СС он, по рассказу, провел, занимаясь лишь «фармацевтической работой, в том числе ознакомился с работой администратора». На то, что его на короткий срок перевели в Дахау, он сказал, что «ничего в лагере не делал», только поставлял медикаменты отрядам Ваффен-СС «когда получал подобный приказ»[392].

Когда речь зашла об Освенциме, отметил, что в 1944 году был назначен там главным аптекарем после смерти предшественника Адольфа Кромера, произошедшей через два месяца после его прибытия; покинул лагерь он к Рождеству 1944 года[393].

Кюглер попросил Капезиуса объяснить, чем именно тот занимался в лагере. Описывая свои аптекарские обязанности, тот подчеркнул, что главной из них было «предоставление медикаментов работающим в лагере эсэсовцам и заключенным». Это означало, что ему часто «приходилось развозить лекарства на машине с платформы Биркенау <…> где уже лежала груда чемоданов и приборов. Там офицер в форме передавал вещи мне»[394]. Иногда он не ездил за вещами сам, а отправлял двух младших офицеров.

Капезиус хватался за любую возможность сказать о себе хорошее:

– Я делал все, что мог, чтобы сотрудникам-заключенным было комфортно. Мне удалось добиться для них больших порций еды, их обеды в тайне готовились на чердаке[395].

Также он рассказал сомнительную повесть: похвастался, что тиф в Освенциме был вылечен именно благодаря ему. И случилось это потому, что доктор Виртс, главный врач, весной 1944 года отправил его в Берлин навестить в Центральном военном госпитале друга, доктора Йозефа Беккера. Виртс, по словам Капезиуса, «приказал привезти в лагерь 70 ампул для лечения тифа», но они с Беккером приписали к приказу три нуля, и Капезиус вернулся с 70 тыс. ампулами.

– За четыре года тиф превратил жизнь в лагере в ад, – говорил Капезиус. – Эпидемия поразила и заключенных. Ампулы распределили между лагерями по мере необходимости… и два месяца спустя болезнь была искоренена[396].

Капезиус знал, что никто не сможет опровергнуть его историю. Виртс и Беккер были мертвы, а документация берлинского военного госпиталя была уничтожена в бомбежке союзниками ближе к концу войны. Однако Капезиус старался избегать чрезмерного количества деталей. Из слушания по денацификации он вынес урок: чем точнее его история, тем проще найти в ней противоречия и ошибки.

Кюглер не собирался спускать Капезиуса с крючка. Он пришел в зал суда, вооруженный огромной стопкой файлов и бумаг. Он вытащил оттуда тоненькую книжку «Я была врачом в Освенциме» Гизеллы Перл, заключенной еврейки, работавшей в лагере на Менгеле. В 1948 году Перл написала книгу, где на 189 страницах подробно рассказала об ужасах менгелевских экспериментов в Освенциме. До войны она работала педиатром в Сигете, Румынии, и в книге несколько раз упомянула Капезиуса. Они познакомились в 1943 году во время его работы на Farben/Bayer: женщина была одним из клиентов компании. Перл и ее семью привезли в Освенцим весной 1944 года, она сразу узнала Капезиуса на платформе. Офицера, стоявшего рядом, она не знала, но вскоре выяснила, что это доктор Менгеле, на кого ей предстояло работать. Капезиус и Менгеле стояли перед длинной очередью новых заключенных. Перл и ее брата отправили направо. Отца отправили налево, прямиком в газовую камеру[397].

Кюглер зачитал отрывок из книги:

– Евреи-врачи, выйти из строя! – приказал доктор Менгеле, главный врач. – Мы делаем больницу.

Я вышла из строя, со мной еще несколько человек. Мы оказались прямо перед доктором Капезиусом, рядом с главным врачом. Я тогда только-только оправлялась после неудавшейся попытки самоубийства. Я была обрита, и грязные тряпки, прикрывающие тело, все же не могли скрыть моего слабого и болезненного состояния. И вдруг – я не могла поверить своим глазам – мелькнуло воспоминание: дом, сын прикладывает подбородок к скрипке, муж с гостем (доктором Капезиусом) внимательно слушают его игру. Эта сцена стояла у меня перед глазами, пока Капезиус разглядывал меня с жестокой улыбкой. Потом все пропало. Когда я очнулась – лежала на полу блока. Мне приказали немедленно явиться к доктору Капезиусу.

Он осмотрел меня с головы до пят и снова улыбнулся, заговорил холодным голосом, смеясь надо мной. Меня это так злило, что я едва понимала сами слова. Но вскоре его голос достиг моего сознания.

– Будешь гинекологом, – рявкнул он. – Об инструментах не беспокойся… их у тебя не будет. Твоя аптечка теперь принадлежит мне, как и твои интересные часы… Да, и документы твои у меня, они тебе не понадобятся. Можешь идти.

Больше я его не видела[398].

Рассказ Перл застал Капезиуса врасплох.

– Не помню этой женщины, доктора Гизеллы Перл, – медленно сказал он, немного помолчав. – Но не хочу говорить, что я ее не знал.

Позже Капезиус попытается очернить репутацию Перл, рассказав журналисту, что «Менгеле нужны были эмбрионы [для исследований] <…> Так что Перл провела много абортов, пока не удалось получить живой эмбрион, с которым можно было работать»[399]. Когда Перл «узнала, что мать и ребенка забирали в исследовательский центр и использовали как подопытных кроликов, после чего обоих увозили в крематорий», она «решила, что больше не допустит беременностей в Освенциме. <…> Ночью, на грязном полу, грязными руками. <…> Сотни преждевременных родов, и никто не знал, каково мне было уничтожать этих малышей, но если бы я этого не делала, и мать, и ребенок были бы жестоко убиты»[400].

Капезиус снова замолчал и попытался вернуть самообладание. Только что сказав, что он не знал Перл, теперь он клялся, что «ничего у нее не отбирал. Я точно знаю, что никогда ничего не забирал у заключенных, к тому же часы для личного пользования». Он все отрицал.

– Я никогда не участвовал в отборе на платформе Биркенау, – утверждал он. – Бывало, что я видел на платформе заключенных, как я уже говорил, когда приезжал за чемоданами. Иногда я оказывался там во время проведения отбора и издалека слышал приказы «налево» и «направо». Но сам я никогда в этом не участвовал[401].

Затем Капезиус изложил главные аргументы защиты: он всеми силами сопротивлялся приказу проводить отбор на платформе Биркенау.

– Да, доктор Виртс сказал, что я тоже должен принимать участие в отборе. Это было, если память мне не изменяет, в конце лета 1944 года. Я помню, он объяснил эту необходимость тем, что все завалены работой, не хватает рук [потому что в лагерь привозили сотни тысяч евреев из Венгрии]. Когда я пояснил доктору Виртсу, что не хочу в этом участвовать, и это не часть моей работы, он разозлился и сказал, что он здесь верховный судья, может в любой момент меня пристрелить и ему ничего не будет. Я не стал настаивать на своем, потому что боялся быть убитым. Отношения у нас были не очень, еще и потому что я не участвовал в пьянках, которые устраивали эсэсовцы. Я ездил со всеми в Брикенау, но мне всегда удавалось улизнуть. Все свое время я посвящал медикаментам[402].

– Доктор Капезиус, мне сложно поверить вашим словам, – ответил Кюглер. – Раньше вы говорили, что чемоданы с медикаментами выдавались офицером в форме. И, раз ваша помощь требовалась на платформе в связи с прибытием огромного количества заключенных, сложно представить, что вам удалось избежать судьбы ваших коллег-врачей. Как вы это объясните?

– Здесь нет противоречия, – поспешил ответить Капезиус. – Некоторых врачей работа в лагере, в том числе обязанность проводить отбор, вгоняла в депрессию, и они начинали много пить. Они были готовы на все ради бутылки шнапса. Вот я и давал им алкоголь в качестве взяток.

– Можете назвать этих врачей?

– Даже одного имени не вспомню. Возможно, доктор Рёде или доктор Менгеле. У кого-то из них была широкая грудная клетка, такой высокий мужчина, просто великан.