Аптекарь Освенцима. Неизвестная история Виктора Капезиуса

Глава 12. Приближение конца

В ноябре 1944 года к Генриху Гиммлеру пришло осознание поражения в войне. Глава СС приказал прекратить массовые убийства. В последний раз циклон Б использовался в Освенциме 2 ноября. В конце месяца десятки тысяч заключенных Освенцима и других польских лагерей смерти отправили (пешком) на запад, в немецкие лагеря смерти подальше от приближающейся советской армии. Тысячи людей, больных и слабых, умерли во время этих маршей. Почти все 4500 евреев из Моновица, отправленные пешком в Берген-Бельзен, были убиты нацистами, когда попытались скрыться в близлежащем лесу при бомбежке авиацией союзников.

Нацисты в Освенциме приступили к уничтожению улик. Первого декабря команда из 200 заключенных (около 100 из них были женщинами) начала разносить крематорий. Нацисты торопились избавиться от как можно большего количества улик, чувствуя приближение дня, когда им придется покинуть лагерь. К январю стало понятно, что эвакуировать всех заключенных невозможно. Их было слишком много. В концлагерях тогда было около 600 тыс. пленников, и около 250 тыс. были по сути рабами фабрик вроде Farben[249].

На второй неделе января Farben отправила домой немецких сотрудников. В субботу, 13 января, союзники сбросили 96 бомб на Моновиц; атака длилась 15 минут без перерыва. Это означало, что эвакуация прошла вовремя. Несколько ключевых сотрудников еще оставались и следили за уничтожением документов и разрушением производства, чтобы русские не смогли им воспользоваться.

Капезиус и его коллеги тем временем тоже готовились к отъезду. У каждого были свои приоритеты. Менгеле, например, пришел к врачам-евреям и объявил, что все что можно взять с собой, необходимо срочно собрать, в том числе его столик для препарирования. Затем он зашел в кабинет антрополога (заключенной) доктора Мартины Пузыны. Именно там с сотен близнецов снимали мерки, и оттуда их отправляли на медицинские пытки.

– Он пришел в мой кабинет ничего не сказав, – рассказывала врач. – Взял мои документы, положил их в коробки и вынес на улицу, где его ждала машина[250].

Большинство остальных эсесовских врачей, как в агонии, яростно уничтожали документы о проведенных экспериментах. Капезиус же старался собрать как можно больше золота. Его главный помощник Сикорский заметил, что в аптеке «стояли чемоданы, набитые зубами». В эти безумные последние дни Капезиус удивил Сикорского:

– Ты заключенный, а я – офицер СС. Через два месяца все может быть наоборот[251].

Сикорский ничего ему не ответил. Когда он проверил чемоданы, «золота в них уже не было»[252].

Капезиус уговаривал друзей, Штоффелей, бежать на запад. Он рассказал, что немецкая армия на востоке уже отступает. Во время сильной метели 15 января Штоффели отправились в Бальд-Тёльц в Баварии[253]. Капезиус бежал из лагеря через три дня, 18 января, вместе с четырьмя ассистентками-заключенными, в том числе с Евой Ситрон-Бард. Они отправились в Водзислав-Слёнски, средневековый город на юге Польши, прямо на границе с Чехословакией. Там, по словам Капезиуса, он оставил Еву и двух других девушек на ткацкой фабрике, где они снова стали заключенными работницами[254]. Целью аптекаря было добраться до Маутхаузена, крупного концлагеря в 19,3 км от австрийского города Линца, куда его перевели на службу. Герхард Герберт, эсэсовский аптекарь из Освенцима, был переведен туда месяцем раньше.

– Он работал там до самого конца, – позже утверждал Капезиус. – Я ничего не делал в Маутхаузене[255].

Документы не указывают сколько именно времени он там провел, но известно что в апреле (или раньше) он уехал в Берлин, где вышел на службу на Центральную медицинскую станцию[256].

Несмотря на отчаянные последние попытки скрыть следы преступлений, «окончательное решение» в Освенциме воплощалось с таким размахом, что нацисты были просто не в состоянии уничтожить все улики перед бегством. Продвижение Красной армии к середине января продолжалось. Люди, которые еще были в лагере, слышали, как русская артиллерия непрерывно била по ослабевшим немецким войскам. Нацисты не сомневались, что русские потерявшие миллионы солдат, и их военнопленные, к которым относились не лучше, чем к евреям, будут жестоко мстить. Эти опасения были настолько серьезны, что оставшимся эсэсовцам приходилось выбирать: сохранить свою собственную шкуру или выполнять указание Гиммлера уничтожить все улики их преступлений. Оставшиеся в лагере эсэсовцы рано утром 19 января разбудили заключенных и отправили их собирать трупы, пролежавшие уже больше недели. Днем эти же узники вытащили из хранилища «Канада» все, что могли унести – там были сотни чемоданов, которые даже не обыскивали на предмет драгоценностей. А ночью эсэсовцы подожгли трупы и склад[257].

Когда Красная армия вошла на территорию лагеря 27 января, бойцы обнаружили около 600 незахороненных тел и почти 15 тыс. заключенных. Они были слишком больны, чтобы проделать путь на запад. Даже закаленные русские солдаты были потрясены видом полумертвых, похожих на зомби, тощих, как скелеты, заключенных. В первые дни после освобождения сотни погибли из-за недоедания и болезней. В Моновице почти половина из 800 брошенных там узников погибла в течение этих нескольких дней[258].

В «Канаде» русские нашли жуткие, леденящие кровь свидетельства преступлений, совершенных в Освенциме: 837 тыс. женских платьев, 370 тыс. мужских костюмов, 44 тыс. пар ботинок и почти 8 тонн волос[259].

Когда до штаб-квартиры Farben во Франкфурте дошли вести, что русские взяли Моновиц, Фриц тер Меер, министр вооруженных сил и директор Farben, приказал уничтожить все бумаги компании[260]. В Освенциме оставалось слишком много вещественных доказательств, которые также необходимо было ликвидировать. В панике сотрудниками была выброшена сотня (!) тонн документов, прямо из окон, в большой двор. Часть бумаг сожгли в огромных кострах, часть вывезли грузовиками в ближайшее хранилище Рейхсбанка[261].

Несмотря на попытки нацистов скрыть преступления, союзники захватили штаб Farben, где также было хранилище, полное документов. Но это было не единственное место, где оставались архивы компании, содержащие ключевую информацию. В Людвигсхафене англичане и американцы обнаружили важнейшие документы закопанными в ближайшем лесу. Farben не успела также разрушить свою продвинутую химическую лабораторию в Оппау, и союзники перевезли ее в Англию на экспертизу[262].

Солдаты, находившие бумажный «клад», нередко были разочарованы, они предпочли бы найти не бумаги, а пропавшие сокровища Европы и предметы искусства, награбленные нацистами. Команда английских и американских прокуроров и сыщиков, которые занимались расследованием военных преступлений с 1943 года, радовалась находкам. Они понимали, что любой документ, уцелевший после приказа Гиммлера «уничтожить бесследно», станет неопровержимым доказательством для привлечения к ответственности виновных – от охранников, которые заталкивали евреев в газовые камеры, до директоров компании, которые подписывали приказы об использовании рабского труда, – за все преступления Третьего рейха.

К апрелю американская армия добралась до Нюрнберга, а Красная армия подступала к Берлину: 11 апреля американцы освободили Бухенвальд, 15 апреля англичане вошли в Берген-Бельзен. Два дня спустя Капезиус бежал от наступающей Красной армии и отправился на север от Берлина в Фленсбург или Хузум в земле Шлезвиг-Гольштейн[263]. Он ехал с другими офицерами СС из центрального медицинского офиса, в одном составе с Гиммлером.

– К концу я был совсем рядом с ним, – вспоминал он годы спустя[264].

Третья армия генерала Джорджа Паттона добралась до Флоссенбюрга 23 апреля и меньше, чем через неделю, освободила Дахау. Через день после этого события Гитлер застрелился в бункере.

Глава 13. «Арестован автоматически»

Пятого мая американская 11-я танковая дивизия освободила Маутгаузен. В тот же день британские солдаты схватили Капезиуса неподалеку от Фленсбурга[265]. Два дня спустя Германия сдалась, признав поражение, и война кончилась.

Пока Советская армия и союзники вели последние ожесточенные сражения, тыловые подразделения активно готовились к потоку более чем 5 млн немецких военнопленных и до 10 млн беженцев. Шло переоборудование военных бараков, школ, даже тюрем и бывших концлагерей в смешанные центры содержания[266].

Капезиуса перевели в центр содержания заключенных 2375, один из пяти лагерей, которые англичане в спешке организовали в Зедельгеме на западе Бельгии. Там 23 мая Капезиус узнал, что глава СС Генрих Гиммлер покончил с собой вскоре после ареста – проглотил капсулу цианида, которую спрятал во рту.

Союзники едва справлялись с этим колоссальным количеством людей и не успевали оформлять военнопленных и беженцев. Приоритетом было скорейшее возвращение беженцев на родину. Но проще сказать, чем сделать. Многие не хотели возвращаться в страны восточной Европы, многим заключенным концлагерей попросту некуда было возвращаться. Их семьи убили, дома конфисковали, общины уничтожили.

Следующим приоритетом было каким-то образом найти среди миллионов военнопленных тех, кто принимал непосредственное участие в геноциде, учиненном Третьим рейхом. Отделить эсэсовцев от рядовых немецких солдат было важной задачей. Союзникам приходилось всех военнопленных раздевать до пояса и проверять наличие маленькой татуировки с обозначением группы крови ее обладателя. Для Капезиуса и почти миллиона других эсэсовцев татуировка, прежде означающая их принадлежность к элитному отряду нацистов, превратилась в метку Каина. Военнопленных с такими татуировками помещали в тщательно охраняемую часть лагеря и допрашивали жестче других. Из-за огромного наплыва пленных многие из них провели немалую часть года под стражей[267].

Попав в заключение, Капезиус заполнил шестистраничную анкету (Frageboden) из 131 вопроса, которые вместе составили англичане и американцы. Каждый немец старше 18 лет был обязан ее заполнить. Конечно, была надежда, что анкета поможет вычленить негодяев из числа разработчиков «окончательного решения», никто ни на секунду не сомневался, что многие будут врать. Поэтому все вопросы и ответы перепроверялись в документах нацистской партии, немецком военном архиве, записях разведслужб, полиции, гражданских документах, публикациях и даже среди информаторов[268]. Поскольку ответы были на немецком, результативность англичан и американцев зависела от количества сотрудников, владеющих немецким языком и имеющих возможность погрузиться в это дело. Неудивительно, что работа вскоре встала. К концу 1945 года у англичан и американцев на руках было около 17 млн анкет. Почти 10 млн из них, заполненные военнопленными вроде Капезиуса, даже не были еще рассмотрены[269].

Фритци Капезиус не знала жив ли ее муж, пока не получила в 1945 году от него открытку, переданную через Красный крест. Фритци была счастлива получить весточку, хотя слова о том, что он работал в Освенциме, покоробили ее, ведь она «слышала ужасные вещи об этом месте»[270]. Фритци, которой на тот момент было 38 лет, считала вести о том, что ее муж в плену, лучшими новостями с окончания войны. В Румынии, находившейся во власти коммунистов, Фритци уже не была женой уважаемого и успешного бизнесмена. Наоборот, новое правительство экспроприировало собственность тех, кто сотрудничал с нацистами. Apotheke zur Krone (Королевскую аптеку), семейный бизнес Капезиуса, отобрали. Из хозяйки Фритци превратилась в простую сотрудницу. Ее с тремя дочками переселили в маленькую квартиру, а вскоре она уже гладила рубашки в местном кооперативе, чтобы как-то зарабатывать на жизнь[271].

В феврале 1946 года Капезиус, все еще находясь в заключении, познакомился с некоторыми этническими немцами. Он описал их «саксами из Трансильвании, провинциалами, служившими сторожами в Освенциме и Берген-Бельзене». Они спрашивали, не знал ли кто-нибудь аптекаря из Освенцима.

– Когда эту группу к нам привели, – вспоминал Капезиус, – они рассказали, что оберштурмфюрер доктор Фритц Кляйн был с ними в Берген-Бельзене. Их вместе судили в Берген-Бельзене[272].

В сентябре 1945 англичане провели первый суд по военным преступлениям; обвинялись 45 эсэсовцев, женщин и несколько капо, которые в основном работали в Берген-Бельзене. После трехмесячного процесса 31 человека признали виновными. Друг Капезиуса, доктор Кляйн, печально прославившийся после обнародования послевоенного фото, на котором он запечатлен на фоне небольшой горы трупов в Бельзене, был повешен 13 декабря 1945 года. Через два месяца после казни Кляйна и десяти его коллег в лагерь 2375 перевели несколько немцев, и все они жаждали пообщаться с Капезиусом. Известно, что одним из этих мужчин был 28-летний этнический немец из Румынии по имени Георг Крафт, который присоединился к СС в то же время, что и Капезиус, в 1943 году. Крафт служил охранником в Бухенвальде и Бельзене, возможно, еще и в Освенциме, хотя он и отрицал слова очевидцев, которые утверждали, что он там был[273].

Капезиус быстро понял зачем Крафт и его друзья его искали.

– Доктор Кляйн дал им одно задание: где бы они ни были найти доктора Капезиуса, освенцимского аптекаря, его земляка из Ройсмаркта, – рассказывал Капезиус годы спустя в третьем лице. – Они должны были сказать ему, что [Кляйн] спокойно ожидает собственной смерти, что он, Кляйн, просто рад, что его ходатайство в Освенциме сможет его, доктора Капезиуса, защитить.

Также Крафт сообщил Капезиусу, что Кляйн просил передать: Ева Ситрон-Бард, любовница аптекаря, пережила войну. Кляйн видел ее в Бельзене, и когда она заболела тифом, он делал все, что мог, чтобы достать ей еду и лекарства.

– Он сделал это по доброте, как последнюю услугу доктору Капезиусу, потому что знал, что доктор оценил бы это[274].

Вскоре после этой встречи англичане перевели Капезиуса в Нойенгамме на севере Германии, бывший концлагерь, который англичане превратили в большой изолятор. 17 апреля 1946 года англичане выпустили декрет, согласно которому все призванные на службу в СС этнические немцы, вроде Капезиуса, считались обыкновенными немецкими солдатами. Это означало, что принадлежность к Ваффен-СС больше не являлась автоматической причиной заводить расследование или продолжать держать в заключении. Пять недель спустя, 25 мая 1946 года, англичане, не зная сколько крови было на его руках, отпустили Капезиуса[275]. Он пробыл в лагерях чуть больше года.

Освобожденный и счастливый Капезиус перебрался в Штутгарт. Город еще только-только восстанавливался после потери 70 % зданий в бомбежке союзников. Там аптекарь под своим настоящем именем снимал маленькую квартирку в доме 48 по улице Бисмаркштрассе[276]. Хотя Капезиусу не терпелось вернуться в Румынию к жене и дочкам, эту идею пришлось отбросить: он узнал, что суд Клуж-Напока, столицы его родной Трансильвании, признал его и еще 184 этнических немцев, работавших с нацистами, виновными в совершении военных преступлений[277]. Суд заочно приговорил его к смертной казни, пока он находился в плену у англичан[278].

Вскоре он узнал от друга семьи как это все произошло. Румынка, пережившая Освенцим, Марианна Вильнер, вернулась домой после войны и вышла на работу рентгенологом в сигишоарской клинике, которой во время войны пользовались немецкие и румынские солдаты. Стараясь поскорее скрыться от советских солдат, нацисты оставили многие документы там, где они лежали. Вильнер рассказывала:

– Я нашла в одном из ящиков два интересных документа: эсэсовскую книгу и румынский военный буклет с фотографией и подписью Виктора Капезиуса. Как только я увидела фотографию, сказала мужу: «Это он проводил отбор в Освенциме».

Она отлично помнила «широкоплечего офицера СС с мужественными чертами лица, который прекрасно говорил по-венгерски». Марианну привезли в Освенцим в июне 1944 года, она вместе с другими женщинами, оказалась на платформе перед эсэсовцем. Он был «дружелюбен и очарователен. Он смеялся, держался бодро, казался счастливым. <…> Все уставшие должны идти на другую сторону [сказал он]. Там был лагерь отдыха. Хороший и комфортный. Там мы сможем встретиться с родными. Многие мои друзья пошли. Я – нет, инстинктивно. Я хотела остаться с друзьями, которые не ушли. Сотня женщин на моих глазах ушла на верную смерть».

Позже в Освенциме студентка, изучавшая медицину, рассказала Вильнер, что «этот офицер родом из Трансильвании, поэтому он так хорошо говорит по-венгерски, это аптекарь Капезиус <…> [она] знала, потому что ее отец тоже был аптекарем»[279].

Вильнер знала – в ее родном румынском городке «все уже были осведомлены, что Капезиус был в Освенциме». Женщина предполагала, что он мог погибнуть. Но все же решила, что правильнее будет «передать документы румынским государственным властям в Сигишоаре». Этого было достаточно, чтобы завести вновь застывшее было расследование, вылившееся в тот самый смертный приговор. Фритци была разбита этими новостями. Она ни на секунду не сомневалась, что ее муж не мог совершить этих преступлений, но знала, что теперь они не могли воссоединиться у него на родине. А коммунистическая власть запрещала гражданам миграцию на запад[280].

Мало того, что в родной стране Капезиуса приговорили к казни, ею, как он выяснил, овладела Красная армия; в середине января 1946 года из Румынии стали депортировать в СССР некоторых этнических немцев. День, когда это началось, этнические немцы назвали «Черным воскресеньем». Жена Капезиуса не могла отделаться от мысли, что все это сильно напоминало, как немцы несколько лет назад собирали евреев на депортацию в Освенцим[281].

По-прежнему один в Штутгарте Капезиус жаждал поскорее вернуться к нормальной жизни – такой нормальной, насколько это возможно. Но сделать это было не так-то просто: он понимал, что бывшему эсэсовцу в послевоенной Германии будет сложно[282]. Было очевидно, что положение не изменится, пока он не пройдет сложный и продолжительный процесс денацификации, учрежденный союзниками. Эта программа должна была усложнить возвращение бывших нацистов к успешным довоенным карьерам.

За пару месяцев до освобождения Капезиусу уже было известно, что денацификационная дивизия союзников передала власть в руки немцев. Закон «Об освобождении от национал-социализма и милитаризма», вступавший в силу весной, породил огромный поток бюрократии, и, соответственно, большой застой. Все немцы были обязаны заполнить бланки прописки (Meldebogen), обтекаемую двухстраничную анкету, намного более приятную, чем Frageboden. Более пятисот новых трибуналов, называемых Spruchkammer (состав суда), взяли на работу свыше 22 тыс. немцев. В Германии были учреждены новые подразделения, так называемые Министерства политического освобождения. Тем временем, недавно назначенным прокурорам приходилось прочесывать сотни тысяч документов, разбирать одно дело за другим, относя каждое к одной из пяти категорий: «Серьезные правонарушители» получали смертельный приговор; «Правонарушители и нажившиеся» могли получить 10 лет заключения; «Мелкие правонарушители» получали условные сроки и запрет на выезд; «Последователи» были оштрафованы, некоторые лишались политических прав. Наконец, «Освобожденные от ответственности» не оказывались под санкциями, но получали важные «Сертификаты денацификации», которые позволяли им вернуться к нормальной жизни в Западной Германии.

К сожалению, хоть это и было неизбежно, некоторые немцы, управляющие новыми трибуналами были государственными служащими в Третьем рейхе. У союзников не было выбора, поскольку к началу 1946 года нетронутыми оставались почти миллион кейсов. Чтобы ускорить застывший процесс, некоторые бывшие нацисты были поставлены принимать решение, достойны ли денацификации их земляки.

На протяжении всего года издавались законы с целью уменьшить количество активных дел. Во-первых, все рожденные после 1 января 1919 года (кому на момент окончания войны было меньше 26 лет), автоматически освобождались от ответственности. Инвалиды получали амнистию. Последним исключением стали все, зарабатывающие меньше 3600 рейхсмарок в год при нацистском режиме. Поскольку Капезиус не относился ни к одной из этих групп, он был вынужден приступить к официальному процессу денацификации.

Четвертого июня 1946 года, через 10 дней после освобождения, Капезиус заполнил Meldebogen. Это был первый шаг на пути к полноценному слушанию. В трех пунктах он солгал; ответил, что не был частью Ваффен-СС или какой-либо нацистской организации. А что касается проведенного в Освенциме времени, он утверждал, что был не там, а служил «военным чиновником» в берлинском медицинском штабе[283]. В его военной книжке есть запись от 16 августа 1943 года: «Назначен на замену солдата, переведен в Zentralsanitätslager (центральный медицинский лагерь) для медиков СС и полицию Берлин-Лихтенберга». Хотя ему не пришлось предъявлять подтверждающую документацию, Капезиус был готов это сделать[284].

Ложь аптекаря совершенно не удивляет. Всем было известно, что у трибунала денацификации дел было невпроворот. Это, по мнению Капезиуса, означало, что они физически не смогут перепроверить получаемую информацию. И он знал, что придется представлять собственные интересы в суде. Находясь в заключении у англичан, он услышал много полезного от тюремных адвокатов. Заключенные приходили и уходили, принося с собой последние новости о работе адвокатов, пытающихся обобщить лучшие аргументы по денацификации.

Вооруженный этой информацией, Капезиус связался с бывшими коллегами с просьбой отправить письма, которые он мог бы использовать в защите собственных интересов в суде. Эти письма, целью которых было выставить кого-то в лучшем свете, были настолько распространены в Германии, что получили специальное название: Persilschein, в честь популярного в Германии стирального порошка (Persil), слово буквально переводится как «персиловый билет». Это показывало, как эти письма могли очистить человека от любых ассоциаций с нацистами. Чтобы получить Persilscheins, Капезиус написал всем и каждому, от своего румынского пастора, до начальников Farben/Bayer[285].

Более того, ему было прекрасно известно, что фальшивые Persilscheins были популярным товаром на черном рынке. Подпольные брокеры продавали хвалебные письма с подписями, их цена варьировала в зависимости от того, насколько серьезны обвинения. Продавались даже фальшивые сертификаты денацификации для тех, кто хотел обойти Spruchkammer стороной, и был готов рискнуть, надеясь, что никто никогда не усомнится в подлинности их документов. Капезиусу рисковать не хотелось. Возможно, этот вариант устраивал технократа низкого уровня или солдата, который торопился вернуться к простой работе в немецкой провинции. Но Капезиус был профессионалом, он хотел возобновить работу фармацевтом. Он надеялся, что золото, украденное в Освенциме, однажды позволит ему открыть собственную аптеку. Но было очевидно, что этого не произойдет, пока он не будет официально прощен. В любом случае, он не мог бы жить спокойно, зная, что его в любой момент могут разоблачить. Он не хотел жить в Германии в постоянном стрессе, мечтал вернуться к жене и дочкам.

В следующем месяце, июле, Капезиус навестил Штоффелей в баварском городке Бад-Тёльце; они не виделись с окончания войны[286]. Он жаловался на ограничения, повешенные на него из-за службы в Ваффен-СС, и на Spruchkammer, называя его долгим и вообще ненужным. Капезиус поделился со Штоффелями надеждой, что процесс денацификации пройдет быстро, поэтому уже отправил документы в Технический университет Штутгарта, чтобы изучать там электротехнику[287].

Однако его жалобы на денацификацию летом отошли на второй план. Во время поездки в Мюнхен 21 августа один поляк, переживший Холокост, Леон Чекальский, узнал Капезиуса на центральном вокзале[288]. Чекальский был политзаключенным в Освенциме. Он, заключенный 2955, прибыл в лагерь в августе 1940 года и работал цирюльником. Проведя там несколько лет, Чекальский с легкостью мог опознать бо́льшую часть служивших эсэсовцев, хоть и не зная, в каких именно поступках они виновны. Заметив Капезиуса, Чекальский подбежал поближе убедиться, что ему не показалось. Утвердившись в своей правоте, он обратился к американскому полицейскому (вся южная Германия находилась в американской оккупации)[289]. В тот же день Капезиуса задержали и сообщили об этом в штаб Корпуса контрразведки США в Мюнхене[290]. И если англичане решили (в своей части Германии), что члены Ваффен-СС больше не подлежали аресту лишь за этот факт, американцы не спешили следовать их примеру.

На следующий день Капезиуса перевели в Дахау. Армия США разбила бывший концлагерь на две части: в одной был центр временного заключения для нацистов, в другой – центр переселения беженцев. Новое учреждение окрестили «Civilian Internment Camp Dahau». Там Капезиуса зарегистрировали, он сдал отпечатки пальцев. Два агента CIC, Виллард Цирольд и Эрих Цигер, уже взявшие показания Чекальского, готовились допросить Капезиуса. Им удалось заполучить копию анкеты, заполненной 2 месяца назад, когда он только приступил к процессу денацификации. Чекальский назвал агентам ранг Капезиуса – штурмбанфюрер – и его должность – первый аптекарь. Агенты сразу же отметили, что в анкете Капезиуса не было информации ни о Ваффен-СС, ни об Освенциме.

Капезиусу приказали раздеться до пояса. Это впервые публично обнажило его эсэсовскую татуировку с обозначением группы крови, что было отмечено американскими агентами в отчете об аресте. Татуировка послужила вещественным доказательством показаний Чекальского – задержанный как минимум был членом СС[291]. Причиной официального ареста Капезиуса агенты указали «фальсификацию данных в Frageboden».

После нескольких часов допроса Капезиус наконец признал, что солгал в анкете. Агенты настаивали на письменной документации показаний, поэтому напечатали на немецком страницу под диктовку Капезиуса. В декларации, впервые обнародованной в этой книге, Капезиус изложил свое военное резюме: в туманной форме, но все же правдивое. Он признал: «Первого августа 1943 года я отправился в центральный госпиталь Ваффен-СС в Берлине. <…> Меня повысили до звания гауптштурмфюрера. В ноябре 1943 года я уехал в госпиталь при Дахау на 3 недели, после чего вернулся в Берлин. В феврале 1944 года меня назначили первым аптекарем в концлагере Освенциме. Я проработал там до 20 января 1945 года. В ноябре 1944 года меня повысили до звания штурмбанфюрера».

И этого было достаточно. Американцы с англичанами считали ранг штурмбанфюрера причиной для автоматического ареста. Тем не менее Капезиус пытался преуменьшить свои «заслуги» в СС: «Подчеркиваю, что не являлся членом отрядов СС “Мертвая голова”».

Изложив, как оказался в заключении англичан в мае прошлого года, Капезиус сделал важное признание, которого ждали и требовали на допросе CIC: «Признаю, что скрыл принадлежность к Ваффен-СС и ранг во время заполнения Fragebogen»[292].

Попавшись на такой наглой лжи, Капезиус был пристыжен и забеспокоился. Он не представлял, что с этой информацией могут сделать американцы.

Глава 14. «Какое преступление я совершил?»

Проведя в заключении у англичан больше года, Капезиус был огорчен новым ограничением свободы, теперь уже в лагере американцев. Несмотря на это, прекрасно понимал, что ему повезло намного больше, чем многим представителям Третьего рейха, в том числе его бывшим начальникам и коллегам. Доктор Эдуард Виртс, встретивший Капезиуса в Освенциме, повесился, находясь в заключении британцев (незадолго до смерти Виртс отправил жене письмо, в котором были слова: «Какое преступление я совершил? Я правда не знаю!»)[293]. Энно Лоллинг, глава департамента лагерной гигиены, отправивший Капезиуса на работу в Освенцим, застрелился, прежде чем его успели арестовать. Коменданта Рудольфа Хёсса англичане схватили в предыдущем году, но перед казнью через повешенье он поведал трибуналу жуткую историю о том, что происходило в лагере. Англичане повесили Йозефа Крамера, ответственного за главный центр убийств Освенцима. Казнь Эрнста Кальтенбруннера, главы Службы безопасности рейха, и Ганса Франка, губернатора области, на которой располагался Освенцим, назначили на следующий октябрь.

Судьбы врачей, с которыми Капезиус работал, сильно разнились. Йозеф Менгеле и Вильгельм Кёниг бежали от преследований закона. Фритца Кляйна повесили, доктора Гельмута Феттера, управляющего экспериментами Farben/Bayer, тоже казнили. Казнь доктора Вернера Рёде, проводившего эксперимент с эвипаном при помощи Капезиуса, назначили на следующий месяц. Карл Клауберг, который проводил медицинские эксперименты и хвастался Капезиусу, что «его метод стерилизации достиг совершенства», находился в советской тюрьме и ожидал суда[294]. Ганс Мюнх ожидал суда в польской тюрьме. Стоматолог Вилли Франк и сержант СС Йозеф Клер сидели в американских застенках, ожидая окончательного решения – достаточно ли улик, чтобы их судить. Ирма Грезе, охранница СС, которую Капезиус назвал «какой-то извращенной сукой», была повешена англичанами.

Но у некоторых коллег Капезиуса дела были лучше. Стоматолог и его хороший друг Вилли Шац, был отпущен англичанами девятью месяцами раньше и нашел работу в стоматологической клинике в Ганновере. Отмар Фрайхерр фон Фершуэр, немецкий профессор, управляющий выдающегося Института им. кайзера Вильгельма, куда регулярно отправляли человеческие образцы из Освенцима, выплатил штраф в 600 рейхсмарок (240 долларов) и вернулся к карьере декана Мюнстерской медицинской школы и председателя Немецкого антропологического общества. Друг Капезиуса Роланд Альберт подделал бумаги на выписку и дал взятку австрийскому адвокату с хорошими связями, чтобы убедиться, что его эсэсовские документы будут «потеряны»[295]. Он по-тихому собрал семью и перебрался в живописный городок Куфштайн в Тирольских Альпах, где стал частным преподавателем религии.

Капезиус, разумеется, не знал, что на самом деле победители ругались между собой, потому что не могли определиться насколько агрессивно надо заводить дела на разных военных преступников. Намерения прокуроров и следователей столкнулись с проблемами политики и логистики. Изначально Сталин хотел избежать судов и потребовал расстрела 50 тыс. высокопоставленных нацистов для символической демонстрации справедливости. Но англичане с американцами были непреклонны: казнь должна была произойти только после судебного процесса, на котором у обвиняемых есть возможность защищаться. Англичане с американцами победили в споре, и в 1946 году начался ряд судов, главным образом в Нюрнберге, на юге Германии. Но даже после принятия этого решения продолжались споры, кого именно надо обвинять и судить. Конечно, главных военных СС судить было нужно, но не все считали, что на немецких бизнесменах лежала вина. Был найден компромисс: в главном нюрнбергском суде одним из обвиняемых был Ялмар Шахт, не военный, магистр финансов Третьего рейха.

Пытаясь определиться кого обвинять в военных преступлениях, англичане с американцами быстро оказались в новой холодной войне. Советский Союз вместе с немалой частью Европы и восточной Германией оказались по другую сторону Железного занавеса. Бытовало мнение, что для регулировки власти Сталина была необходима сильная и как можно скорее реанимированная Германия. Американцы и англичане, не видевшие необходимости в судебных разбирательствах, считали, что невозможно засадить за решетку главных немецких бизнесменов и политиков, надеясь, что страна сама себя отстроит и найдет силы сопротивляться влиянию СССР и коммунистической экспансии. Хоть это был и неприятный аргумент, он имел достаточные основания: многие бизнесмены, судьи, даже некоторые правительственные бюрократы процветали в годы Третьего рейха, а теперь должны будут вернуться на эти должности в уже новой республике Германии. Среди простых немцев, некоторых англичан и американцев было распространено мнение, что процесс денацификации зашел слишком далеко и превратился в некое коллективное наказание.

Разведка союзников в первую очередь была обеспокоена не привлечением нацистов к ответственности, а обнаружением тех, кто поможет бороться с Красной угрозой. В ходе послевоенной операции «Скрепка», например, американцы завербовали более 700 нацистских инженеров и ракетостроителей. Британская и американская разведки обнаружили, что соревнуются с Советским Союзом, у которого была подобная программа (операция «Осоавиахим»), в вербовке нацистов, которые специализировались на химическом оружии, баллистике, медицине, науке и криптографии[296]. Некоторых ученых отвозили на допросы в США и Великобританию. Кто-то, как изобретатель ракеты «Фау-2» Вернер фон Браун и доктор Герман Беккер-Фрейзен, в последствии осужденные за военные преступления, пошли работать на NASA. Кто-то нашел тайную работу в Вашингтоне и Лондоне. А некоторых отправили, так называемыми «крысиными тропами», в Южную Америку и на Ближний Восток[297].

Капезиус к ним не относился. Его фамилии не было в списках нацистов, обладающих полезной информацией, которых можно было использовать в новой Холодной войне. Аптекарю Освенцима пришлось защищаться самостоятельно. Союзники не собирались предоставлять ему карточку «бесплатного освобождения из тюрьмы».

В Дахау Капезиуса больше беспокоила его собственная судьба, чем громкие политические новости. Позже он рассказывал Штоффелям, что американцы «напечатали его фотографию везде, где было можно, с подписью: “Кто знает эсэсовского аптекаря доктора Виктора Капезиуса, работающего в Освенциме, и кто может дать показания против него?”»[298]. Как выяснилось после изучения ранее засекреченных американских документов, они нашли аптекаря в американском «Списке подозреваемых в военных преступлениях» и присвоили его делу номер[299].

В сентябре CIC распространило «анкету» с целью получения дополнительной информации о Капезиусея[300]. Тем временем, штаб Третьей армии приказал перевести его в Флак-Казерне, Людвигсбург (в 257 км), бывшие немецкие военные бараки, которые американцы переименовали в Центр содержания гражданских лиц № 74. Неподалеку располагался Штутгарт, где Капезиус когда-то снимал квартиру и где ему предстояло отстаивать свою денацификацию перед немецким трибуналом. По причинам, не указанным в секретных документах армии США, Капезиуса перевели обратно в Дахау всего месяц спустя, 14 октября. Хотя он и находился в заключении у американцев с августа, перевод в Дахау был отмечен как новый «автоматический арест»[301]. Поэтому 17 октября он заполнил новую шестистраничную анкету, содержащую 131 вопрос. Здесь впервые раскрывается его анкета.

Капезиус сам заполнял ее от руки. Он снова признался, что солгал о принадлежности к Ваффен-СС и своем ранге, указал, что был штурмбанфюрером и старшим аптекарем в Освенциме[302]. На вопрос, приносил ли он клятву верности какой-либо организации, он ответил: «Да. Ваффен-СС». В разделе «Доход и ресурсы» он указал, что 9 тыс. рейхсмарок, заработанные в Освенциме, значительно превышали его довоенную зарплату в Farben/Bayer. Поставив подпись и дату на последней странице, Капезиус приписал: «Детали выше указаны по памяти, без рассмотрения письменных документов. <…> Предоставляю их согласно возможностям и по совести»[303].

Ответы сослужили ему добрую службу: 8 ноября первый лейтенант Эрих Мальгут из штаба Девятой пехотной дивизии, ответственной за работу Дахау, отправил двухстраничный отчет и рекомендационное письмо заместителю главы штаба Военных сил США в Европе. В «Заключении» Мальгут написал следующие важные слова: «Субъект не представляет угрозу безопасности»[304]. Позже Капезиус рассказывал Штоффелям, что американцы хотели построить дело против него, но не могли, поскольку «не было ни одного достаточного для этого показания»[305].

К Рождеству 1946 года Капезиуса перевели обратно в Людвигсбург. Там ему официально позволили начать процесс денацификации, находясь под стражей. Он уже начал собирать копии Persilschein, свидетельствующие о его положительном характере. В канун праздника он заполнил двухстраничный Meldebogen. Эта анкета была уже не для американцев, а для немецкого трибунала. Он выслал ее в качестве замены июньскому документу, в котором скрыл принадлежность к СС. Однако в новой анкете по-прежнему отсутствовал важный пункт, в котором он признался американским агентам месяцами ранее. Теперь здесь подтверждалась служба в СС и его ранг, его военная деятельность значилась как «аптекарь», но одного важного слова по-прежнему не хватало – «Освенцим»[306].

Через три дня он заполнил новый подробный Frageboden, уже четвертую за последнее время анкету. Ее он также отправил немцам напрямую. Снова указал службу в Ваффен-СС и ранг, и снова в 29 вопросе не указал истинного ответа, который уже дал американцам. В октябре он написал, что был «первым аптекарем в Освенциме, под началом доктора Виртса» в 1944 году. В новой анкете он заменил это на «аптекарь, Центральная станция, Берлин, под началом штурмбанфюрера Веле»[307].

Это был рисковый шаг. С одной стороны, Капезиус знал, что одно слово «Освенцим» будет красным флагом для немецкого трибунала. Само нахождение там, тем более в качестве офицера СС, могло уничтожить его путь обратно к нормальной жизни. С другой стороны, он также знал, что военнопленных было слишком много, чтобы американцы, управляющие центром содержания, успевали читать все переписки заключенных. Ему было известно, что они проверяли лишь некоторые случайные письма. Если они прочтут его новую анкету и сравнят ее с той, что он заполнял в октябре, могут повторно обвинить в «фальсификации данных в Frageboden». А этот шаг, тем более сделанный прямо под носом союзников, лишил бы его свободы на очень долгое время. Но, очевидно, он считал, что лучше так рискнуть, чем обнародовать «Освенцим» перед немецким трибуналом.

Третьего января 1947 года Капезиус отправил четырехстраничное письмо, написанное от руки, общественному прокурору Людвигсбурга. Это письмо раскрыло суть главного аргумента защиты Капезиуса: убеждение, что законы денацификации на него не распространялись. Он сказал, что его заставили стать «иностранным членом Ваффен-СС», подчеркивая, что обучался медицине, а не военному делу. Также он указал, что, согласно нацистскому расовому закону, он не мог считаться полноправным членом СС, будучи румыном. Он не имел номера СС, не вступал в нацистскую партию, и все, что он хотел делать как аптекарь – это «помогать больным и не предавать клятвы Гиппократа». Также Капезиус подчеркнул, что был главой церковной группы в Бухаресте и отказался покидать церковь, хотя СС на этом настаивало. Он попытался надавить на жалость, сказав, что «все потерял» в Румынии от рук коммунистов, и что вся его семья – родители, жена, дети – жила там в режиме «чрезвычайного положения».

«Мне не повезло стать военнопленным», – резюмировал он, указав, что американцы держали его в заключении из-за фактической принадлежности к Ваффен-СС, фактора, который англичане давно решили не учитывать. Разумеется, он не упомянул, что американцы арестовали его, потому что он был опознан бывшим узником Освенцима, и что после допроса американцы выявили в предыдущих опросниках ложь о службе в лагере смерти[308].

К письму Капезиус приложил несколько рекомендательных Persilscheins, свидетельствующих о его положительных качествах. Он имел право предоставить еще несколько писем до официального слушания[309]. Дабы убедить всех, что он в первую очередь – хороший румын, он предоставил Persilscheins от Карла Хайнца Шулери, друга детства и священника в подразделении, где они вместе служили. Преподобный Шулери сказал, что Капезиус «не покинул церкви ради службы в Ваффен-СС». Более того, Капезиус «поддерживал контакт» с пастором и сохранял «христианский взгляд на мир» на протяжении войны. Двое бывших коллег по Farben/Bayer подтвердили «полное удовлетворение» работой Капезиуса и отметили, что «он работал старательно и исполнял все, о чем его просили»[310].

Также он, как ни удивительно, заполнил еще одну огромную анкету, второй Frageboden меньше, чем за неделю, и выслал ее письмом 3 января. Ответы в ней не отличались от предыдущей. Он не был уверен, должен ли опросник идти в комплекте с его собственным письмом и свидетельскими показаниями. Дабы не затягивать процесс денацификации, Капезиус снова пошел на риск и отправил анкету, в которой не только не указал службу в Освенциме, но и солгал, отметив гораздо более безобидную должность в Главном медицинском управлении в Берлине.

Капезиус был доволен уже тем, что запустил процесс приближения к денацификации: 12 февраля 1947 года было открыто слушание по его делу в Министерстве политического освобождения в Вютермберг-Бадене. Людвигсбургский прокурор поделился восьмистраничным резюме по делу против Капезиуса с армией США. В резюме перечислялись обвинения против Капезиуса, такие, как сокрытие службы в Ваффен-СС и ранга. Об Освенциме – ни слова.

Второго мая общественный прокурор шокировал Капезиуса обвинительным актом (Klageschrift): ему было предъявлено обвинение самой серьезной категории – в тяжких преступлениях. Это могло караться смертной казнью. Хоть обвинение и оказалось неожиданностью для Капезиуса, он несколько успокоился, прочитав резюме прокурорского расследования; категория обвиняемого в тяжком преступлении была ему присвоена автоматически ввиду принадлежности к СС и чина[311]. На самом деле, обвинительный акт гласил: «Предположительно его деятельность подпадает под какую-либо статью из категории [тяжкие преступления], но вина не является доказанной»[312].

Капезиус сразу понял, что делать. Он сам изложил суть в письме прокурору четыре месяца назад. Двенадцатого мая, всего через 10 дней после обвинения, он составил в свою защиту письмо на четырех страницах машинописного текста. Это была более ясная и детальная версия предыдущего послания. Из него ясно следовало, как основательно Капезиус подковался в законодательстве за почти 2 года англо-американского заключения. Иногда его тон скорее походил на тон юриста, нежели аптекаря: например, он ссылался на Статью 39, пункт 3 закона о денацификации как оправдательную, поскольку она «касается всякого, кто был принужден к оказанию медицинских услуг».

Капезиус сосредоточился на конкретном параграфе, защищающем военных преступников, и настаивал, что закон на него не распространяется, так как он этнический немец, но румын. Он подчеркнул, что не вызывался на службу в Ваффен-СС добровольно, а был призван. Ему впервые удалось выстроить достойный аргумент: из-за ограниченной коммуникации в его родной Румынии он ничего не знал о преступной природе СС, когда стал членом организации. И добавил (без каких-либо подтверждений), что «по причине расы» не имел права служить в СС-Тотенкопф, элитных отрядах СС «Мертвая голова», управлявших лагерями смерти[313].

Более того, он утверждал, что повышение в ноябре 1944 года в чин штурмбанфюрера было не наградой за «преданную службу», а всего лишь автоматическим продвижением, которое нацисты предусматривали для всех румынских этнических немцев, как компенсацию за потерю собственности и сбережений в результате переворота в Румынии против Третьего рейха ранее в том же году. Это повышение было, как «транквилизатор» для него, потерявшего семью за линией фронта коммунистов.

Он рассказал, что американцы допросили его в Дахау, и «оправдали» по всем пунктам. Капезиус очень постарался донести до суда, что вырос в мультикультурном обществе и поэтому симпатизировал людям любых национальностей и мнений. В неуклюжих попытках преуменьшить вину приводил примеры, как он учился или работал под руководством евреев. Описывая учебу в Венском университете, он отметил, что получил хорошие оценки и отзывы от научного руководителя, профессора доктора Рихарда Вазицки. «С 1938 года доктор Вазицки преподает в Америке. Он покинул Вену, потому что его жена попадала под “Нюрнбергский закон”». И «аполитичная природа [их] работы» в Farben подтверждалась докторами Алехандро Бардену (прежняя фамилия – Ротбарт) и Морицом Шеерером, они оба «были вынуждены покинуть фирму [в 1939 году] <…> из-за Нюрнбергского закона»[314]. Капезиус, разумеется, не упомянул, что не знал, где тогда находились Бардену и Шеерер. Они, румынские евреи, скорее всего подверглись массовой депортации и оказались в Освенциме в 1944 году.

Всячески выпячивая свои добродетели, Капезиус говорил, что не только был воспитан в лютеранстве, но и оставался добрым верующим христианином всю войну. И чувствовал связь с церковью, как он говорил, даже если не ходил по воскресеньям к мессе. И отметил, что все трое его дочерей крещены.

Несмотря на обилие деталей, он по-прежнему не указал, чем занимался на службе в СС. Было очевидно, что Капезиус аптекарь, но он избегал упоминания места, где работал в военные годы. Он не собирался говорить об Освенциме, если его не спросят об этом напрямую[315].

Капезиус в очередной раз отправил свои Persilscheins. Было письмо от доктора Коха, в котором он описывал добрый характер аптекаря и его хорошие отношения с бывшими коллегами по Farben, которые были евреями[316].

Через 10 дней после подробного изложения своей защиты он оказался перед коллегией из пяти немецких судей. Капезиус представлял сам себя, без адвоката, и твердо придерживался созданной им истории. И, как ни странно, никто не спросил, чем он занимался весь 1944 год. Поэтому он мог спокойно говорить, что работал на «Центральной медицинской станции»[317]. В тот же вечер судьи вынесли вердикт: невиновен. Капезиус был в восторге, что все его аргументы были приняты без вопросов[318]. Судьи решили, что он был хорошим лютеранином, который присоединился к СС только потому, что был обязан по закону, и что он не занимался ничем кроме медицинских услуг. Он полагал, что этот вердикт означает его скорое освобождение и сертификат денацификации, после чего наконец можно будет начать жизнь заново. Прошло пять недель и 30 июня капитан Джон Остин представил в американскую армию решение немецкого трибунала[319].

Когда 2 августа 1947 года Капезиус был освобожден из Людвигсбурга, он был уверен, что эта глава его жизни – двухлетняя эпопея с союзниками – наконец закрыта[320]. И он был прав, с американцами и англичанами проблем больше не было. Но в тот же день его потревожили распоряжением Министерства политического освобождения. Это был квази-судебный орган в Германии, созданный союзниками, для наблюдения за нацистскими расследованиями. У министерства были полномочия обыкновенной апелляционной коллегии: право оспаривать решения трибунала[321]. Именно это они и сделали, опровергнув оправдание аптекаря. В новом постановлении поднимался вопрос: действительно ли он подпадает под исключение «оказания медицинских услуг на условиях принуждения». В соответствии с разъяснением суда, это применимо, если «врач, не будучи членом преступной организации, по приказу и под угрозой силы был вынужден проводить медицинские осмотры». В Министерстве политического освобождения полагали, что Капезиус «был призван в Ваффен-СС не для медицинской практики, а для военной службы».

Его дело было направлено для слушания новым судом, которому министерство рекомендовало «запросить оправдательные материалы относительно его политической ориентации. При отсутствии таковых, ввиду его произведения в чин штурмбанфюрера есть основания полагать, что он может подозреваться в совершении тяжких преступлений»[322].

Конечно, он на свободе, но как же ему не повезло! Завершение этой военной главы казалось таким близким, но ему предстоял еще один раунд споров и борьбы.

Глава 15. Никто ничего не знал

Пока Капезиус был поглощен переговорами с союзниками и процессом денацификации, уже через несколько дней после своего освобождения он с огромным удивлением узнал, что его проблемы с законом даже в сравнение не идут с тем, что испытывают руководители его довоенного работодателя, I. G. Farben. Капезиус оказался на свободе как раз вовремя, чтобы следить за шестым из главных судебных разбирательств военных преступлений: начинался Нюрнбергский процесс. Соединенные Штаты Америки против Карла Крауха и других[323].

Вопрос «что делать с Farben» висел над Америкой, Великобританией и Россией как дамоклов меч, постоянно велись напряженные дебаты. Это была четвертая по величине компания во всем мире, практически единственный поставщик препаратов нацистам, получавший от этого прибыль. Защитники Farben, которых было немало, утверждали, что компания была оплотом науки и изобретательства, и что наказывать ученых за преступления нацистов было бы нелепо. Некоторые англичане и американцы им сочувствовали. Громкое меньшинство усложняло проблему, утверждая, что стремление к восстановлению справедливости в первых судебных разбирательствах к 1947 году открыло дорогу еврейской «мстительности»[324]. Джон Ранкин, республиканец и конгрессмен из Миссисипи, назвал затянувшийся фарбеновский суд «позором», и добавил, что в то время, как «остальные страны умыли руки и прекратили участие в этих сатурналиях, расовое меньшинство через 2,5 года после окончания войны сидит в Нюрнберге и не только вешает немецких солдат, но и судит немецких бизнесменов от имени Соединенных Штатов»[325].

Однако те, кто изучил историю Farben и понимал, насколько важную роль она играла в войне, знали, что представление компании в хоть сколько-нибудь невинном свете было бы, в лучшем случае сокрытием преступлений, в худшем – обманом. Бригадный генерал Телфорд Тейлор, заменивший судью Верховного суда Роберта Джексона на посту Главного прокурора США по военным преступлениям, был резок: начальники Farben были «колдунами, которые претворили кошмар “Main Kampf” в жизнь»[326].

Годом ранее генерал Дуайт Эйзенхауэр заказал отчет, который доказывал, что Farben была совершенно незаменима для нацистов, а посему каждое предприятие, занятое в изготовлении военной продукции, должно быть уничтожено, а каждое из оставшихся – изъято и разделено между победителями. Вопрос исполнения этой задачи обсуждался в то же время, что шли суды.

Двадцати четырем руководителям предъявили обвинения в 60-страничном акте, включая «ведение войны на стороне агрессора», «грабеж и разграбление», «рабство и массовые убийства»[327]. Обвиняемыми были председатель Farben Карл Краух, а также Фриц тер Меер, Отто Амброс, Генрих Бютефиш, Кристиан Шнайдер и Вальтер Дюррфельд, все – директора, участвующие в управлении Моновицем. На скамье подсудимых также находились Генрих Хёрляйн, Вильгельм Манн и доктор Карл Вустер, химики, возглавляющие Degesch, производившего циклон Б (Манн был председателем компании в военные годы).

Первый день заседания был назначен на 27 августа 1946 года. В том же зале на втором этаже, в котором годом ранее разворачивались драматичные события основного Нюрнбергского суда над высокопоставленными нацистами. Карл Краух, удостоенный Железного креста за преданную службу Третьему рейху (награда вручалась ему лично Гитлером), оказался на месте, где раньше сидел Герман Геринг. На заседании присутствовали трое известных американских судей[328]. Все 300 зрительских мест были забиты, в галерее для прессы было яблоку негде упасть. Ставки были высоки, ведь обвиняемых могла ждать смертная казнь.

Джошуа Дюбуа, 33-летний помощник Телфорда Тейлора, отметил противоречивость Farben — с одной стороны, блестящие умы, с другой – предъявленные обвинения: «Это история 24 гениев, изменивших весь мир. Самые яркие ученые Европы возглавляли индустрию I. G. Farben. <…> исследователи из I. G. Farben, а вовсе не безумные фанатичные нацисты, являются главными военными преступниками. Если мы не разберемся в их виновности и позволим им избежать наказания, они станут существенно большей угрозой для будущего мира, чем Гитлер, если бы он оставался жив»[329].