И восстанет мгла. Ввосьмидесятые

— Это ее дело, — завернувшись в одеяло, отрезала Надежда, защищая младшую сестру. — Молодая еще — двадцать лет, пожить для себя хочет… Что она в жизни видела? Сперва отца-пьяницу, теперь мужа-идиота.

— Вот и пожила, — съязвил Панаров, выключая свет в спальне и отворачиваясь на бок. — В следующий раз башку ей оторвет, покуда не разведутся. Замуж вышла — о семье, о детях думай, а не «для себя»… И сколько она у нас будет торчать?

— Недельки две поживет, потом, если что, к Лизке переедет, — поворачиваясь лицом к стенке, ответила жена. — А там посмотрим…

Но уже меньше чем через неделю в дом Панаровых вошел Нежинский, с темным ликом, горящими нездоровым, шалым блеском аспидными глазами, черной щетиной на впалых, бескровных, восково-бледных щеках и всклокоченными смоляными волосами. Он хмуро поздоровался, молчком прошел в переднюю и безмолвно рухнул на колени пред тетей Наташей, мягко лежавшей на диване, даже не прикрыв за собой дверь в комнату. Это быстро сделала за него Алешина мама. Поэтому мальчик не слышал из задней разговора внутри. Где-то через четверть часа дверь открылась и дядя Артем возник на пороге.

— Ну что, мужчина, немудрено на женщину-то руку поднять? — с неприязненной иронией поинтересовалась Надежда.

Панаров молча вышел во двор, не желая ввязываться в разговор, его не касавшийся.

— Я жизнью своей клянусь, что с нее волос больше не упадет, — не поднимая от пола безумно светящихся глаз, с болью вымолвил Нежинский. — Я себе руку лучше отрублю!

— Вот бы раньше и рубил! — заботливо посоветовала свояченица. — Сладил с девочкой двадцатилетней, герой! Не устраивает — разводитесь. Кто тебя держит? Что она от тебя хорошего-то от свадьбы видела? Даже детей вон не решается заводить.

— Я ее люблю. Я не пью, зарабатываю, все в дом несу, по бабам не таскаюсь… — начал оправдываться зять, но тут же был прерван.

— Знаешь, я бы на всю эту домовитость твою наплевала и развелась, коли к тому только одну вещь добавить — руку поднимает, — выразительно, с презрением отмахнулась Надежда.

— Я же жизнью поклялся, что никогда больше… — заладил было наново Артем, но опять был прерван нетерпеливым жестом.

— Зарекалась лиса курей воровать… — с желчной усмешкой выразила Алешина мама свое отношение к обещаниям Артема.

— Она меня простила! — вдруг злобно выпалил тот.

— А вот я бы ни за что не простила, — заявила Панарова, подбоченившись и вызывающе, безбоязненно глядя вверх, в черные цыганские глаза.

— А я не на тебе и женился, — проронил Нежинский, повернулся и вышел, не попрощавшись, из дома.

На следующий день поутру тетя Наташа наскоро впихнула вещи в чемоданы и засобиралась домой. Синяка на лице уже почти не было видно, лишь небольшое изжелта-бурое пятнышко, которое она замазала тональным кремом и запудрила.

— Смотри, Наташка! Пока ты молодая, красивая, бездетная. Уехала бы в Саратов или Куйбышев, мужика нормального нашла, — дальновидно увещевала ее, провожая, старшая сестра. — Ведь он тебя сейчас быстро обрюхатит, чтоб привязать. А потом уже дороги обратно не будет: дети, возраст…

— Он сказал, что если сегодня до вечера не вернусь, чтоб я Толю завтра утром послала к нам… — невидящими глазами глядя в пространство пред собой, ровно промолвила та. — Его из петли вынуть… Он это сделает, я знаю.

— Веришь ему? — воскликнула Надежда, хлопнув себя маленькой ладошкой по бедру и укоряюще качнув головой. — Да хоть бы и повесился!

— Я решила, я возвращаюсь, — все тем же странным механическим голосом ответила Нежинская.

— Твоя жизнь, — помолчав, заключила Панарова, — иди, сестра…

Дверь хлопнула, и тетя Наташа с двумя чемоданами пошла на автобусную остановку, возвращаясь к мужу.

Алеша недопонял то, что ему удалось подслушать. Но где-то в душе чувствовал, что тетя Наташа поступила правильно. Даже ежели мама была права и дядя Артем не повесился бы. Она и сама не смогла бы с безразличием предоставить другому человеку свободу выбирать — жить иль умереть из-за нее. Жертвовать собой легче.

Настолько глубоко, конечно, мальчик еще не задумывался.

Скоро тетя Наташа забеременела, как и предсказывала Алешина мама, и родила девочку. А потом, с небольшим перерывом, еще одну…

Глава 22

Сестренка Леночка подрастала, но не становилась спокойнее, в полтора года продолжая занимать все мамино внимание, капризничала, плакала, плохо ела и часто болела, словно бы все еще мстила за неправедные помыслы об аборте.

Если брат был дома, ее тут же вверяли его неохотным заботам, что означало стараться развлекать, забавлять, терпеливо играть с ней, показывать цветные картинки в детских книжках, аккуратно кормить с ложечки, убаюкивать в кроватке. Леночка быстро привязалась к старшему братику и косолапо семенила мелкими шажками за ним повсюду, как хвостик, комично и неуверенно перебирая короткими ножками.

Но Алеша изнывал от скуки, проводя с ней время, и при первейшей возможности с облегчением удирал к друзьям на улицу, на вожделенную свободу.

— А я знаю, где у отца ружье взаправдашнее спрятано! — с гордостью огласил Павлушка, собрав друзей у себя во дворе. — Хотите посмотреть?

Конечно, они хотели! Забравшись по высокой приставной лестнице на кровлю, Павлушка отворил дверь чердака, и компания проникла внутрь, в пылищу и опилки, в паутину и горький скипидарный запах смолы.

— Помогите мне убрать в сторону вот эти доски, — указал он на штабель длинных сосновых тесин.

Вскоре из-под досок был извлечен холщовый мешок, в котором оказалась завернутая в тряпье старая берданка, доставшаяся дяде Гоше, может, еще от отца иль даже от деда, нигде не зарегистрированная. Иначе каков смысл был ее прятать на чердаке?

Внушительные размеры и суровая тяжесть истого оружия так восхитили ребят, что они даже не стали искать патроны, которые наверняка были где-то поблизости.

— Давайте играть в войну — в немцев и партизан! — мгновенно почувствовал прилив вдохновения Алеша. — Только нужно еще две винтовки или автоматы.

Настоящих винтовок и автоматов на чердаке больше не оказалось, зато у Павлушки в комнате нашлись игрушечные, вырезанные рукастым отцом из дерева.

— Кто будет немецким фашистом, а кто — русским партизаном? — ровно, с обличьем дошлого игрока в покер уточнил Панаров.

И Павлушка, и Степа в один голос заявили, что хотят быть партизанами.

— Ну ладно, я буду фашистом, — великодушно принял на себя неприятную миссию внутренне торжествующий Алеша. — Но за это буду играть вот этим ружьем.

Ребята с радостью согласились.

Чуть позже вся троица с криками бегала вперегонки по улице: отважные партизаны пытались, хаотично отстреливаясь, скрыться от немецкого солдата, неотступно преследовавшего их с дробовиком наперевес.

Партизан спасли две половины свежего сруба бани, что возвышались у палисадника Панаровых. Можно было укрыться за бревнами либо внутри срубов, устроив засаду на немца, как и положено заправским партизанам. Немец, однако, попался хитрый, предусмотрительный и осторожный и не спеша приближался к опасным срубам, приставив приклад к правому плечу и сосредоточенно целясь пред собой, готовый выстрелить в любую секунду на первое подозрительное движение.

На дороге, что серела асфальтом в стороне, метрах в двадцати, показался «уазик» патрульно-постовой службы. Милиционеры с удивлением заприметили настоящее оружие в руках ребенка и притормозили. Из дверей машины вылезли двое и направились прямиком к вооруженному фашисту.

Тот впопыхах забыл опустить берданку и, резко развернувшись, направил ствол на представителей власти. Они озадаченно остановились, замерли, не доходя, метрах в шести.

— Дробь или картечь? Как думаешь? — с деланным равнодушием предположил младший по званию, не сводя внимательных глаз с направленного на него дула.

— Это твое ружье? — с дружелюбной, располагающей к себе улыбкой, но чуть напряженно спросил старший. — Дай-ка, я посмотрю, — медленно и осторожно протянул он руку к Алеше, сделав шаг вперед и слегка вспотев.

Взяв берданку в руки, передернув затвор и заглянув в дуло, с явным облегчением в голосе и уже немного высокомерно он вопросил:

— А где ты живешь?.. Пойдем-ка, сынок, к твоему папке наведаемся.

Мальчик быстро сообразил, что совершил что-то не совсем правильное — видимо, детям не полагается играть с взаправдашним оружием. Привести в дом двух взрослых милиционеров не предвещало ничего доброго.

— Это не мое ружье, мне его поиграть дали, — понурив голову, чувствуя непривычный холодок внизу живота и сухость во рту, нехотя сознался он.

В это время над срубом вынырнули любопытные головы партизан.

— Вон оно что! — удивился милиционер, подмигнув коллеге. — И кто же тебе его дал поиграть?

Панаров чувствовал, что совершает подлость — собирается наябедничать на приятеля. Но обуявший его страх неизвестных последствий, нешуточных неприятностей и горячее желание их избежать, извернуться, выкрутиться были сильнее. Он решился и показал пальцем на Павлушку: «Вот он».

— Ну-ка, вылезай и иди сюда, — строго повелел усатый служитель порядка.

Павлушка, мигом посерьезнев, перелез через бревна, спрыгнул в траву и с опаской, нахмурившись, неспешно подошел к взрослым.

— Твое ружье? — вопросительно обратился к нему милиционер.

— Да, — лаконично ответил тот.

— Где взял? — полюбопытствовал высокий дядя в фуражке.

— У отца.

— А где ты живешь?

— Вон там, — Павлушка указал рукой в сторону своего дома.

— Ну, пошли в машину, поедешь с нами и покажешь, — предложил милиционер.

Двое взрослых крупных мужчин в форме и крохотный, смуглый, почти наголо обритый мальчик удалились в сторону зеленого «уазика» с голубой полоской и мигалкой на крыше, затем машина рывком дернулась и уехала.

Алеша стоял потрясенный, не в силах ничего изречь… Что ждало Павлушку? Наверно, посадят в тюрьму?.. И ведь это он виноват. Он предложил поиграть. Он радовался тяжести настоящего, взрослого оружия в руках, он попался на глаза милиционерам, и он трусливо сдал товарища. Мог наврать, сказать, что нашел ружье в кустах, мог поехать вместе с Павлушкой и признаться, что это была его затея, мог быть просто рядышком с другом в беде… Не сделал ничего. Струсил…

Но ведь так быстро все приключилось! Он растерялся и не успел ничего измыслить, поступил, как было легче всего. С другой стороны, ведь сказал взрослым правду, как и учили поступать воспитательницы в детсаду. Отмолчаться все равно бы не получилось.

Алеша подумал, что все время говорить лишь правду — не совсем хорошо. Нельзя правдивостью прикрывать трусость, нельзя, чтобы из-за твоей правды терпели, страдали друзья. Значит, говорить неправду — не всегда плохо? Почему только взрослые этому не учат?

Все же мальчик испытывал и облегчение, что для него неприятности на сегодня закончились и он может вернуться домой, ничего не рассказывая о случившемся родителям. Хранить секреты и скрывать свои чувства он уже научился.

Для Павлушки день завершился поркой. Берданка была изъята, а дядя Гоша заплатил штраф. Никто из них никогда не упрекнул Панарова в недостойном поведении. Лишь дядя Гоша порой задумчиво на него поглядывал и приговаривал: «Далеко пойдешь, парень». Алеше был невдомек смысл его слов, но он не переспрашивал.

Порка ремнем не стала для Павлушки чем-то небывалым, посему он спокойно, стоически воспринял безвинное наказание и ничуть не обиделся на друга. Или решил не подавать виду.

Глава 23

С приближением зимы мама Алеши забеспокоилась, что запаса дров в поленницах в сарае не хватит на две галанки и недавно поставленную во дворе, метрах в пяти-шести от дома, баню.

Новая баня пахла сосновой смолой, меж ровными венцами выглядывал не сухой, крошащийся мох, как в конюшне — кудрявилась добротная волосистая пакля, узкое оконце было плотно пригнано к пазам, низенькая дверь была обита снаружи, для тепла, старым войлочным одеялом, и острия гвоздей опасно торчали с внутренней стороны, как в воротах средневекового замка, оттого следовало очень осторожно открывать ее изнутри.

Темный предбанник из березового теса стал местом стоянки для велосипеда. На вбитых в бревна и чуть загнутых кверху «ставках» висели ножовки, двуручная пила с широкой разводкой зубьев, узкий металлический рубанок, старые камеры и покрышки. В ящиках на полу лежали топоры разных размеров и молотки, валялись гаечные ключи и россыпи саморезов и гвоздей, рядом стояли стеклянные бутылки с бензином, заткнутые тряпичными шпунтами — не совсем годные соседи для банной печки. В углу поместилась и на днях купленная стиральная машинка — плюгавый оцинкованный бак с мотором — сбывшаяся давняя мечта Надежды.

Алеша принял посильное участие в строительстве, перетаскав на чердак бессчетное число ведер с древесными опилками для изоляции и утепления через тесную дверку с фасада крутой крыши, крытой внахлест черной, лоснящейся липнущим к пальцам гудроном, толью.

Единственным недостатком бани, по мнению Панаровой, была галанка с вмазанным сбоку вместительным стальным кубом бака для горячей воды, ведер на двадцать. Галанку выложил Пегий — знаток многих не своих дел, видимо, лишь в общих чертах освоивший искусство печника. Кирпичные стенки были кривоваты, трубу повело на сторону, поддув был не ахти, тяга слабовата, оттого при топке печурка чадила. Бак нагревался долго, и нужно было сжечь три-четыре охапки дров, чтобы вода в нем загудела, застучала, забарабанила и начала редко, несмело побулькивать.

— Теперь машины две на год надо; столько жечь — денег не напасешься, — сетовала Алешина мама. — Вон, у Лизки дома котел газовый поставили, ванную, трубы и батареи по всем комнатам провели — красота! Дровами баню только протапливают раз в неделю. А так — вечером захотел искупаться, колонку включил — и в ванной кипяток сразу пошел. Живут же люди, — вздохнула она, укоризненно глядя на супруга, лежавшего перед телевизором с книжкой в руках. — А мы все на дровах да на газовом баллоне на кухне.

— Ты в своей Пелагеевке по-другому, что ль, жила? — не отрывая взгляда от страниц, равнодушно заметил Панаров. — По-черному вечно топили и речной водой полоскались.

— А вы-то, голь! — чуть не спрыгнув с дивана, горячо возмутилась уязвленная Надежда. — За всю жизнь своей бани не поставили! В общую как ходили, так и ходят. Я не собираюсь жить так, как жили! Надо жить так, как сейчас люди живут, а не прозябать… В новом году газ начнут вести, будь добр — четыре сотни только на отвод трубы, плюс на разрешения, на горелки в каждую галанку — ищи, где хочешь… Кто у нас мужик в семье? Я или ты?

Панаров неохотно вспомнил про коммерческое предложение Фролина почти двухгодичной давности. Брать в долг было не по душе — да и кто даст такую сумму? А заработать даже в горячем цеху было непросто.

Бортовой леспромхозовский «Урал» вскорости привез целый кузов ладных двухметровых березовых, сосновых, осиновых и дубовых бревен, лесорубы быстро и весело покидали их грудой у палисадника, заполучили законный флакон и уехали.

Панарова выписывала по льготной цене несколько машин дров за год: себе, сестрицам, свекрови и матери до ее отъезда с Чеканом. Знала, что некоторые конторские наживаются, зарабатывают на перепродаже, но весь положенный лимит она использовала на многочисленных родственников, лишь подчас тишком сетуя под нос: «Получают, как само собой… Хоть бы коробку конфет кто подарил».

Ни шоколадных конфет, ни хрустальных конфетниц Надежде не даровали. Старшая дочь в семье должна заботиться о младших и родителям в старости помогать. Уклад патриархальной деревенской жизни в Пелагеевке переносился на сбивавший с пути город, на житье городское с его разными возможностями, потребностями и средствами к их удовлетворению.

Поставив свою баню, семья Панаровых поднялась в глазах соседей и знакомых — к ним теперь можно было напроситься на помывку в субботу вечером. Баня остывала медленно, вплоть до утра — жара углей дубовых дров хватало, и можно было париться хоть всю ночь напролет.

Особенно Алеша любил, когда в гости заодно со своей матерью, бабой Шурой, приходила юная соседка тетя Тома — темноволосая, черноглазая татарка лет семнадцати, яркая, свежая и жизнерадостная, вечно подтрунивавшая над робевшим перед ней влюбленным.

У бабы Шуры, рано овдовевшей несловоохотливой морщинистой женщины лет пятидесяти, круглый год повязанной с подбородком в бессменный теплый бахромчатый платок, было двое сыновей — оба промышляли на вахтах где-то на северах, добывая родине то ли нефть, то ли газ. Старшего из них Алеша видел разок-другой. Будь неженатый либо разведенный, он бывал у матери наездами, всегда один, и от души щедро баловал любимицу-Томку.

В последний приезд из тундры привез ей огромный двухкассетный стереомагнитофон «Сони», ни в какое сравнение не шедший с допотопным катушечником Алешиного отца. Два дня светящийся морем разноцветных огоньков японский монстр красовался и играл незнакомую зарубежную музыку в доме Панаровых — вахтовик нашел достойную компанию «на выпивон» в лице крепкого, широкоплечего соседа.

Баба Шура с Томкой чинно восседали за накрытым столом; Панаровы пригласили и Козляевых. Мудреное татарское имя приезжего на побывку никто не помнил, все его кликали Витьком, как он сам с готовностью представлялся русским. Мало кто из татар в общении не предпочитал откликаться на невзыскательное, неброское имя взамен вычурного настоящего, нареченного муллой словно в шутку или из скрытой неприязни к родителям.

— Вот ты, Витек, че ты поперся на этот север? — испив за встречу первую рюмку и не совсем любезно, по-простому, по-соседски, завязал застольную беседу Анатолий. — Там же зеки одни, холода, ни солнца, ни зелени…

— Тольк, да я там за месяц срубаю, как ты здесь за полгода в горячем, — с по-восточному мудрой раскосой усмешкой ответствовал тот. — Плюс северный стаж для пенсии, путевка на море раз в год, снабжение, техника, шмотки иноземные… Тамарку вон королевой одеваю.

Сестра томно опустила долу согдийские миндалевидные очи с длинными ресницами и лукаво улыбнулась, грациозно покачивая стройной, точеной ножкой под столом. Все это подмечал Алеша, рассеяно играя в солдатики на полу в другом конце комнаты.

— Ну, а здоровье? У вас же там до сорока-то не доживают, — вызывающе дернул носатой головой Козляев. — Или печень отказывает, или туберкулез… Ты вон тоже покашливаешь.

— Это меня на буровой немножко продуло перед отъездом — оклемаюсь, — беспечно тряхнул Витек черными кудрявыми волосами, разливая водку по стаканам. — А не пить там нельзя — быстро с катушек слетишь.

Мужчины снова чокнулись, выпили и задышали ноздрями на закуску на вилках. Вечно голодный Семен с жадностью наворачивал за двоих, Анатолий с неохотой изредка поддевал и забрасывал в рот что-нибудь, не глядя, лишь заметив на себе пристальный взор жены, Витек почти не прикасался к еде, лишь пил.

— Я там тоже не навечно. Вот Томку замуж выдам, стаж выработаю, на дом скоплю и в Крым уеду, виноградник разводить, — мечтательно потянулся он за столом, заново протягивая руку за бутылкой. — Там наши предки раньше жили… Хочешь, Томка, замуж за богатого? — неожиданно обратился он к сестре.

— Перестань, Витя, не смущай девочку, — робко подала голос баба Шура. — Рано ей — только школу заканчивает. Учиться дальше надо.

— Замуж не хочу. Я в Москву хочу, — дерзновенно блеснула угольками глаз строптивая сестрица.

— А чего ты там не видала? — удивленно и недовольно поинтересовался брат. — Там мужиков-то нет — дохляки одни да комсомольцы голозадые — педики через одного.

— Я актрисой хочу стать, в кино сниматься, — потупив взор и внутренне решившись, тихо известила Томка.

— Ага, наглазелась, значит, в зеркало! — захохотал, потирая ладони, Виктор. — Ты много татарок в актрисах видела?.. Они ж бляди все, эти актрисульки!

— Витенька, ну перестань! — опять взмолилась баба Шура. — Здесь дети — Алеша вон слушает.