И восстанет мгла. Ввосьмидесятые

— Вот Алешка вырастет — я Томку за него отдам, — огласил вдруг, как о давно решенном вопросе, ее сын. — Пойдешь, Томка?

— За Алешу?.. Конечно, пойду, — пристально глядя на раскрасневшегося от замешательства мальчика, с таинственно заигравшей на губах улыбкой ответила девушка. — Я не спешу, обожду, пока он подрастет.

— Она уж старухой будет беззубой, когда Алешка вырастет, — с присущим ей чувством такта вставила Козляева.

— Какая же старуха? — возмутилась баба Шура. — На десять лет разнятся всего.

— Не десять, а одиннадцать, — не сдавалась педантичная в вопросах бабьего века Тонька. — Ей уж через год рожать будет пора.

— Вот вы и рожайте через год! — молнией вспыхнула Томка. — А в столице и татарки могут быть актрисами. Я туда и маму заберу. И Алешу… Да, Алеша?.. Поедешь со мной?

Застеснявшийся ребенок посчитал за лучшее молча ретироваться в другую комнату под смех взрослых, бросив отряд солдатиков на милость неприятеля…

Никогда впредь после этого застолья не видел Алеша дядю Витю с севера. Баба Шура стойко переносила постигшее ее горе-кручину, молча, без слез бедовала. Недолго по возвращении в Сибирь сын погиб на буровой. Случилась какая-то авария со взрывом, тело не нашли либо не смогли опознать, чтобы привезти несчастной матери.

Алеше запала в голову блажь, зароненная взрослыми шутливая мысль о женитьбе на ослепительной тете Томе — он грезил поскорее вырасти и стать взрослым. Мальчик старался не подавать виду, что рад ее приходу, с махровыми полотенцами в руках, в коротком цветастом бязевом халатике, из-под которого выглядывали ровные загорелые бедра, что так хотелось потрогать. Как-то раз он даже осторожно заглянул снаружи в темное оконце бани, но успел разглядеть лишь чью-то руку, спешно задернувшую занавеску, — Тамара всегда мылась вдвоем с матерью.

— Мам, а когда я вырасту, я правда смогу пожениться на тете Томе? — словно бы ненароком, вроде даже к месту в разговоре на кухне, вопросил он однажды свою маму.

— Нет, конечно! Зачем тебе старуха? — рассмеялась та, потрепав ему волосы на макушке. — Ты себе молодую найдешь.

— Она не старуха, она молодая и красивая, — непокорно впервые вступился за любовь мальчик. — Как наша тетя Наташа, только не светлая, а черная.

— Я гляжу, ты на взрослых теть засматриваешься, — погрозила ему пальцем Надежда. — Вот, доходилась с тобой в общую баню… Рано тебе еще о женитьбе думать. Вначале школу окончи, в институт поступи. А вот там уж будешь себе невесту искать.

— А если тетя Тома меня будет ждать? — на всякий случай уточнил позицию мамы Алеша.

— Она уж внучат будет нянчить к тому времени, — уверенно предугадала та. — По глазам видно, что ей невтерпеж. Будто не татарка, а цыганка какая.

— Замуж невтерпеж? — переспросил забеспокоившийся жених.

— Замуж, замуж… Хватит на взрослые темы разговаривать, — решительно завершила дискуссию о своих видах на сноху Панарова. — Иди лучше проверь, как там Леночка — не проснулась?..

Глава 24

Пару дней спустя после отъезда соседа на север Панаров в охотку колол дрова на дворе.

Двухметровые бревна были распилены «Дружбой» на аккуратные чурбашки высотой по полметра, ровные, почти без комлей и сучьев, так что махать сплеча тупоносым колуном на длинном топорище было одно удовольствие. Полешки разлетались в стороны с первых ударов, раз или два чуть не задев Алешу, что носил их в сарай и складывал в свежую поленницу.

Ему нравилось помогать отцу, чувствовать себя почти взрослым мужчиной, да и работа была несложной. Следовало выложить в линию на земле несколько поленцев поровнее вдоль предыдущей поленницы, чтобы новая не рухнула, а затем складывать друг на друга холодные, пахнущие березовым соком либо смолой ряды свеженаколотых дров, докуда хватало роста, перекладывая их время от времени новой продольной линией, так что концы поленьев всегда торчали немного кверху. Потом уж, когда высоко — не добросишь, оставалось просто перетаскать в сарай то, что наколол папа, который в перекурах доводил начатую поленницу доверху, докидывал до самой балки, несущей крышу сарая.

Внезапно до ушей Алеши донесся странный звук с улицы откуда-то перед домом — высокий женский голос: то ли крик негодования на чужих псов, нагло забежавших в палисадник, то ли испуганный визг, вопль животного страха.

Он не успел ничего понять, как во двор впорхнула до смерти перепуганная, с выпученными глазами, тетя Тоня, жена Козляева, и с разбегу бросилась на широкую грудь Панарова.

— Тольк, спасай! Он за мной с ножом гонится! — выдохнула она, схватив его за фуфайку. — Как свинью зарезать хочет! Дочь мою пожалей!

— Вы что оба, охренели? — брезгливо отцепил от себя скрюченные пальцы Анатолий и отступил на шаг. — Куда я полезу в ваши дела?

Хлопнула дверь сеней снаружи, и Тонька, по-мышиному пискнув, скрылась в сарае и задала стрекача на огород.

Во двор вошел вусмерть пьяный, раскрасневшийся, в расстегнутом ватнике, Козляев.

— Где эта сука, Толян? — спокойно, даже как-то буднично, поинтересовался он у Панарова, загородившего ему путь. — Она к вам забежала.

— Ты че, придурок, с ножом по порядку носишься? — кивнув на финку, что держал в руке Козляев, не менее буднично вопросил Алешин папа.

— Я ей башку отрежу! — уже злее, видно, оскорбившись на «придурка», пообещал Семен, повысив голос. — Где она?

— Вот дома бы и резал, — благоразумно посоветовал Анатолий. — Че упустил-то?.. Теперь уж поздно. Нож убери и спать иди.

— Тольк, ты не лезь, ты не знаешь, — придвигаясь ближе и не опуская ножа, предупредил Козляев. — Ее в лесу с этим сукой, с татарином, видели, я все знаю. Приедет со своих северов — я его завалю! А сейчас эту паскуду.

— Здесь ты никого не завалишь, — в упор глядя на Семена, ровно возразил Панаров. — В себя приди. Видишь, пацан вон стоит. Домой иди. Вернется — делайте у себя, что хотите. Мне на вас обоих насрать.

— Ты ее защищаешь, что ль? — изумленно поднял брови Козляев, будто лишь сейчас осознав новую, неожиданную мысль. — Может, как мудак Фролин, тоже ее по углам обжимаешь? Я ведь все знаю… С дороги уйди, а то Надька щас вдовой станет!

Козляев, прижав финку рукояткой к правому боку у пояса, хищно осклабился, наклонился вперед, весь как-то ссутулился, словно идя на кабанчика, и двинулся на Анатолия.

Алеша совершенно не понимал, что происходит и что ему делать, стоял как вкопанный и собирался зареветь.

Панаров расставил пошире ноги, как дровосек Ходлера, легко подбросил в руке и поудобнее перехватил топорище.

— Щас тебя колуном промеж рогов охерачу, козья морда! — возвестил он о своих планах Козляеву.

В этот момент во дворе раздался испуганный рев Алеши.

То ли перспектива получить топором в лоб, то ли слезы ребенка подействовали на ревнивца. Он заткнул нож за пояс, и исступленный блеск в его глазах поутух.

— Ну смотри, Тольк, я ведь тебе не прощу, — пригрозил Семен, тряся указательным пальцем с грязным ногтем. — Ты не думай, что я по пьяни. Пожалеешь, вот увидишь… Потом не обессудь.

— Спать иди, придурок, — опустив топор, приказал Панаров.

Козляев громко вздохнул, медленно развернулся и ушел восвояси, потупив голову. Через минуту с огорода воротилась Тонька, распираемая чувством благодарности.

— Спасибо, Толенька, спасибо! Век не забуду! Он ведь чуть меня не зарезал, — по-бабьи запричитала она. — Хорошо — пьяный, убежала… Дочь бы сиротой оставил.

— Ты зачем меня в свое блядство замешала? — презрительно попрекнул ее, отодвигая в сторону благодарные руки, Панаров. — Бежала бы к Фролину.

— Далеко, боялась — догонит, — плаксиво призналась Козляева. — Да и дверь у него вечно заперта. А ты мужик настоящий… Можно, я у вас переночую?

— А завтра что?.. Жить останешься? — иронично поинтересовался Анатолий.

— Завтра я все решу, — коротко пообещала Тонька, нахмурившись и перестав всхлипывать.

Переночевав в передней на диване, что ради нее не стали и раскладывать, Антонина ушла из дома рано утром. Она направилась прямиком в районный отдел милиции, где работал ее троюродный брат.

В конце рабочего дня у заводской проходной Козляева поджидал милицейский «уазик», и Семен канул бесследно.

Домой он воротился лишь недели через три, с землистым, понурым, заросшим щетиной лицом, прихрамывая и придерживая что-то рукой в правом боку, заметно осунувшись и постарев. Жена его совершенно не страшилась.

С тех пор Козляевы не собирались за одним столом с Панаровыми.

Как-то невзначай Алеша заслышал краем уха возмущенный голос Фролина в разговоре с отцом: «Вот тварь! Она ж его чуть не убила! Калеку с братцем из мужика сделали. В больнице в Саратове валялся — все внутри мусорами отбито. Я б такую в лес по грибы отвез и закопал там. Живой».

Анатолий промолчал. Он только что сошелся с Фролиным на условиях, на которых с завтрашнего дня под аванс будет выносить для него через «вертушку» хрусталь…

Социализм неумолимо приближался, дотягивался к дому Панаровых воздушной веткой газопровода. Все шло по плану — нужно было лишь вовремя платить.

Глава 25

С ранним ноябрьским снегом в жизнь Алеши и его друзей пришли перемены — Павлушка оповестил ребят, что уезжает с мамой.

Дядя Гоша был уволен с завода по статье за прогулы, не выходил из запоя и добавлял в водку бензин — из экономии.

В доме Павлушки всякий вечер опивались вусмерть и засыпали вповалку, приткнувшись на замусоренном полу кухни, незнакомые грязные мужики, случайные собутыльники отца — не выпроводить, да и мужа не выселить. Маме стало невмоготу, она не выдержала и подала заявление на развод. Заводской отдел кадров предоставил ей с сыном комнату в общежитии.

Алеша со Степой молчком стояли в сторонке и смотрели, как хмурые мужчины затаскивают в бортовой грузовик холодильник, шкафы, посуду, коробки с вещами. Павлушка стоял подле них и тоже смотрел. Дети еще не знали расставания, не понимали окончательности, безысходности слова «навсегда» и впервые изведали, как загадочный взрослый мир внезапно меняет их привычную жизнь.

Павлушка за свой краткий век не видел ничего другого, с чем бы мог сравнить тот неуютный бедлам, ледащий, убогий быт с отцом-алкоголиком, с опустившей руки матерью, с грязью и балаганом в доме, с пустым холодильником на кухне. Он не представлял себя без дома с чердаком, без двора с баней, без турника, без высокой черемухи у изгороди, без мрачных елей в палисаднике, без истеричной пожилой Найды, без друзей и игр втроем. В том новом, дотоле неизведанном мире, куда его, не испросив, увозили, будет лишь один островок привычного и надежного — мама.

Как волчата, которых достали из глубокой лесной норы чужие бессердечные руки, покорно принимали дети то, что их безвозвратно разлучают.

Глубинное чувство, что происходит нечто бесповоротно-неправильное, грустное, плохое, чему они просто не в силах воспротивиться, немыслимость загадать вперед, как ни завтра, ни послезавтра — никогда больше не сойдутся они вместе, было непомерно новым и всеобъемлющим, чтобы как-то реагировать, действовать, говорить. Они даже не попрощались как следует.

— Пока, — буркнул Павлушка, залезая в кабину грузовика на коленки к матери.

— Пока, — отозвались, не сдвинувшись с места, Алеша со Степой.

Это слово знаменовало расставание ненадолго, скорую встречу после непродолжительной разлуки. Встреча не состоялась. Алеша впредь не свиделся с другом.

Дядя Гоша вроде и не заметил отъезда жены с сыном. День за днем он неизменно беспробудно напивался, бесприютно валялся в грязи и снегу под чужими заборами иль в канавах, не в силах доволочиться домой. Занимал у знакомых «до получки», хотя на порядке все знали, что он нигде не работал, сбирал чинарики да пустые бутылки. Найда скоро сдохла — исчахла то ли от тоски, то ли от голода.

С приходом зимы в доме дяди Гоши стало холодно, почти как на улице. Дрова подошли к концу, а денег выписать новые у него не было. На ночь изможденный нуждой и беспробудным пьянством дядя Гоша уходил спать в баню, которую протапливал всяким хламом, что подбирал днем на помойках.

В бане его и нашли. Угоревшим и успевшим окоченеть на морозе.

Сухопутная парка Морта во сне перерезала нить почившей души отставного моряка, мичмана Тихоокеанского военно-морского флота.

Бывшую супругу и сына на похоронах не видели.

Глава 26

Зима приходила в благодатный край, где жил Алеша, быстро и бесповоротно — и опять, опять снега… Уже на исходе ноября снег ложился основательно и не таял до середины апреля. Редко случалось, что он почти беззвучно, с едва уловимым шорохом падал с серого неба пушистыми кружащимися снежинками, в дремотной тиши и безветрии творя сказочную сонную атмосферу из детских сказок, приглушая все доходившие извне звуки и будто светясь изнутри.

Гораздо чаще снег вихрился, колол лицо бесчисленными ледяными иголками, беспощадный ветер остро швырялся в заиндевевшие окна стеклянной крошкой, свистел и завывал диким зверем в трубе, сухой студеный воздух обжигал, ежели нос не был укутан от вихря в шерстяной шарф.

Позже, дня через два-три, посветлевшее небо поутру алело, рдело малиновокрасной полоской на востоке, в белесую голубизну поднималось розоватое солнце, в спешке проскальзывая, вычерчивая краткий путь над самым горизонтом, и после четырех заново темнело.

В такие дни, вернувшись с работы, протопив галанки, накормив свиней и отужинав, отец Алеши рано уходил в спальню и ложился читать. Дом был полон книг и разных журналов, что по дешевке выписывала Надежда, пользуясь своим положением в профкоме. «Юность», «Молодая гвардия», «Роман-газета», «Новый мир», «Вокруг света», «Техника — молодежи», «Человек и закон» и даже «Крокодил», не считая трех-четырех газет, скрашивали ему длинные однообразные вечера.

Занимательные вещи Панаров читал и за ужином, поставив разворот журнала либо книжки на кухонный стол, уперев корешком о пластмассовый контейнер с сухими макаронами и прижав края страниц солонкой и перечницей из того же набора.

— Читать за едой вредно — желудок испохабишь, — по-матерински строго наставляла его жена. — Дай вкус еды не почувствуешь.

— Еще вреднее — не читать, — не отрываясь от страниц, отвечал тот. — Обратно на ветку захочется. Ты бы Лешку в библиотеку записала. Детские книжки от всяких там Барто с Маршаком ему уже неинтересны, «Мурзилка» тоже для дурачков, а то, что дома на полках стоит, еще рано… Развивать его надо.

Так Алеша впервые за руку с мамой очутился в книжном святилище. Обилие высоких и длиннющих полок с бесчисленными книгами повергло его в шок, необходимость на скорую руку выбрать одну-две вызывала в душе почти болезненное чувство. Мама торопилась в магазин, поэтому он быстро, почти наугад, вытащил с ближайшей полки самую объемистую книжку. Это была книжка о жизни муравьев.

— Какой у тебя умный мальчик растет — биологом будет, — одобрительно подметила сухонькая, зябкая библиотекарша в роговых очках с толстыми линзами и серой шерстяной шали внакидку на ссутуленных худых плечах — троюродная сестрица Надежды, родом из той же Пелагеевки. — Ну, пусть приходит, когда захочет. Буду ему книжки по биологии подбирать.

Что такое «биология», Алеша еще не знал.

— Это наука о всяких животных и растениях, — пояснила мама на ходу, спеша в универмаг.

— И о собачках? — на всякий случай уточнил он.

— И о собачках, — подтвердила Надежда, в мыслях уже где-то далеко от библиотеки.

С этой минуты Алеша непоколебимо вознамерился, что станет биологом, когда вырастет. Ему очень хотелось свою собачку.

Пару недель спустя мальчик стал экспертом в семье и в детсаду по части непростой, хлопотной жизни муравьев, их слепой любви к братьям и сестрам и слепой же ненависти к выходцам из других муравейников.

Позже он получил из зябнущих, бескровно-бледных рук библиотекарши истрепанный, видавший виды учебник по служебному собаководству, и немедленно все стены в спальне были завешаны рисунками псов разных пород, больше всего — овчарок.

— Надо ему щенка завести, — заметил как-то отец, разжигая огонь в галанке в передней и оценив стремительно прибывающее количество четвероногих на альбомных листах в спальне.

— У нас на работе у Валерки немецкая овчарка ближе к весне должна ощениться, — согласилась мама. — Попрошу у него кутенка.

Так как после ссоры с Козляевым компания распалась, Новый год решено было отмечать с родственниками — у Лизки с Пегим.

— Смотри там, не напорись! Потом через весь город обратно тащиться, — заблаговременно наставляла Панарова неблагонадежного мужа.

— Когда это ты меня таскала? — браво отвечал тот. — Всегда на своих уходил…

Путь к крестной Алеши пролегал мимо больницы. Панаровы проследовали тесной тропинкой, вытоптанной в снегу, рядом с заколоченным слепым домом погибшего дяди Гоши, завернули направо в сторону черневшего соснами холма впереди, перешли узкую улочку Щорса, где на фоне невзыскательных срубовых домов выделялся один богатый домина из белого кирпича — громадный, с пятью окнами со ставнями на фасаде, со вторым этажом под шатровой кровлей и пристроенным теплым кирпичным гаражом. В гараже стояли новые «Жигули».

Домище высился на месте вымытого оврага, по дну которого каждую весну бежал к реке кипучий грязный поток метра в полтора шириной — почти речушка. Котловину вчистую засыпали, заровняли, для вешнего ручья в земле уложили широкую цементную трубу, под окнами разбили просторный палисадник, а за домом тянулся огород соток на двадцать.

— Вот как люди умеют жить, — Панарова завистливо кивнула головой в сторону особняка. — За год отгрохал на месте оврага. И газ подведен, хоть по плану здесь ветка аж после нашей должна бы тянуться. На лапу, видать, дал, кому надо.

— Не завидуй: все чем-то в жизни платят, и Боксер за этот дом, видно, чем-то кроме денег сторицей заплатил, — попытался успокоить жену Анатолий. — Имущему дастся, а у неимущего отнимется… По мне — так лучше двух здоровых детей иметь, чем как у него, бобыля, и совесть спокойную.

— При чем здесь дети? — почти сердито оглянулась на него Надежда. — Просто кто-то поизворотливее, крутится все время, а иной свою леность добропорядочностью прикрывает — вот и все. В другое время живем, Панаров, людям сейчас не воспрещается жить хорошо. И стремиться к этому. А вот жить бедно становится стыдно. Скоро Лешка подрастет и тебе в глаза это скажет.

— По-твоему, мы худо живем? — возмутился Панаров, поправляя кроличью ушанку, сползшую на слегка вспотевший лоб. — Дом, баня, конюшня, огород, мясо свое… Газ весной проведем. Ребятишки сыты-обуты… Чего тебе не хватает?