И восстанет мгла. Ввосьмидесятые

В глубине души хулиганам из группы было немножко совестно: по канонам мальчишеской чести ябедничать нехорошо, тем более дурно — ложно оговаривать. С возрастом данное чувство теряет остроту, будучи исподволь вытесненным в темницы подсознания разумными и светлыми взрослыми оправданиями. В шесть лет этот процесс только начинался.

Чтобы как-то искупить свой нелицеприятный, бесчестный поступок, будущие дерзновенные покорители космоса и вечной мерзлоты, благородные защитники отечества и угнетенных во всем мире — соль земли советской — стали вдруг предлагать Алеше игрушки, на каковые ранее имели священное право лишь они, и ревниво и неусыпно следили, чтобы никто из послушной свиты — сильных и правых своей принадлежностью к стае — не отбирал их у него. Толстовское наблюдение о том, что мы ненавидим людей за зло, которое им причинили, в детском обществе еще не работало.

Алешина бабушка сдержала данное летом обещание, приехав в октябре в гости — как раз на день рождения внука. Но приехала не одна. Незнакомый пожилой мужчина лет шестидесяти, коренастый, с покрытым седой щетиной широким подбородком, слегка вытянутым лицом и серыми колючими глазами, с безмятежным спокойствием незваного гостя вошел в дом заодно с ней. Мама, видно, была предупреждена о необычном визите заблаговременно, ибо, в отличие от остолбеневшего, замершего на бегу к входной двери сына, удивления не выказала.

— Здравствуйте, мои дорогие, здравствуй, внучек золотой! — смущенной скороговоркой поприветствовала всех баба Маня с порога. — А это дедушка Витя, он тебе гостинцев привез.

Панаровы казенно поздоровались с новым приятелем бабушки и усадили гостей за недавно накрытый стол.

Дедушка Витя, в полинялом и неопрятном кителе железнодорожника, держался с достоинством. Он вынимал и вынимал из зеленого охотничьего рюкзака разные угощения: огромный балык из севрюги, копченых угрей, сушеного окуня, черную икру в пол-литровой банке, домашнюю колбасу, синие жестянки со сгущенкой, банку кофе, бутылку ликера, армянский коньяк, водку… Подобный богатый ассортимент подарков кому угодно придал бы солидной уверенности при сватовстве.

Алеша получил от внезапно объявившегося дедушки большой автокран на вращающейся платформе и был в полном восторге — у кабинки открывались дверки, стрела вытягивалась ввысь, удлиняясь, и позволяла подцепить на крюк и поднять в воздух любую машинку из его невеликого гаража; при езде по паласу внутри крана жужжал малюсенький моторчик.

— Я вот решил — переедем мы с Маней ко мне в Переволоки, на Волгу, — выпив положенные за знакомство и за здоровье хозяев, вольно опершись о спинку натужно заскрипевшего стула и задумчиво потирая хваткими пальцами характерный подбородок, поделился выношенным замыслом дедушка Витя. — У меня там дом свой в три избы, участок двадцать соток. Волга и море Жигулевское под боком — рыбачить и купаться можно. На лето всей семьей будете к нам приезжать — места полно.

О своих видах на будущее он уже успел излить душу в семьях остальных дочерей бабы Мани — слова были умело подобраны, выражения не раз обкатаны, и речь с толком и по делу лилась сама собой.

— Свое на чугунке я отработал, отпахал от звонка до звонка как заведенный. Пенсия у меня хорошая, льготы опять же… Детей нет, бездетный. Кому я все оставлю?.. Вот ей и оставлю, — приобнимая одной рукой за плечи избранницу сердца и опрокидывая другой полный стакан водки на выдохе, подытожил новоиспеченный родственник.

Перспектива была неожиданная, но интересная. Явное несогласие с планами «дяди Вити» изъявляла только средняя дочь, Елизавета, разом терявшая привычный и бесперебойный источник мяса, молока и овощей.

— А с домом что будет, с вещами? Куда она на старости лет сорвется-то? Корова, поросята, огород… Отца могила, наконец, — протяжно перечисляла она с вытянувшейся недовольной миной.

— Дом вам оставим. Будете летом там отдыхать, как на даче. Барахла у меня от первой жены — три шкафа одежей, ладные все, неношеные, дорогие ей покупал, шубу, сапог море, она и ростом такая же была, впору будет… Корова нам не нужна, на молоко денег хватит. Поросят я и сам держу. А к отцу на кладбище дважды в год уж вы, три дочери, сможете, поди, приехать, могилку отеческую прибрать, да? — не особо церемонясь, в упор воззрился дядя Витя на Лизку, и та бледно стушевалась под его колючим безотрывным взором.

Без толики сомнения он ожидал, что и старшая дочь после вялой — для видимости, для порядочности — обороны дозволит ему легкую победу, емко и нерасторопно продолжая расписывать преимущества их счастливой совместной жизни у него в доме.

— Стареть будем вместе, помогать друг другу, жить душа в душу. А то я бобыль бобылем, да и она зимой сидит одна в своей Пелагеевке. Дорогу до весны заметет — случись чего, прихворнет, как вы узнаете и поможете за пятнадцать-то верст? — вложил дядя Витя нотку легкого попрека в поставленный зычный волжский голос. — А в Переволоках медпункт свой с фельдшером, да и до города по трассе рукой подать, коли вдруг что.

— А вы и расписываться будете? — практично полюбопытствовала Надежда.

— А то! Конечно, будем, — напористо махнул тот рукой, угадав ее невысказанные мысли. — Вот переедем и у меня распишемся!.. Хотите, и свадьбу сыграем.

— Ну, свадьба в вашем возрасте — это лишнее, — невольно вздернув плечом, не сдержав легкой брезгливости, отметила старшая дочь. — Расписались — и живите.

— А что возраст? — обиделся дедушка Витя, выпятив грудь и выпрямив спину. — Во мне здоровья — как в мужике сорокалетием. Я в октябре в Волге плаваю, а зимой снегом растираюсь.

— А как насчет этого дела? — с язвительной улыбкой кивнула Надежда на очередной до краев наполненный стакан в руке будущего отчима.

— С этим делом все нормально, — с промелькнувшим в глазах недовольством поставив на стол на полпути засекшуюся чарку, уверил тот. — Знаю когда, знаю с кем и знаю сколько… Вы в Переволоки приезжайте, на хозяйство мое посмотрите, соседей поспрашивайте. Мне бояться и таиться нечего. Я безмала пяток лет со смерти жены один живу. Пьянчуга опустился бы и сдох иль по миру пошел. У меня внутри стержень стальной закала твердого. Мне на железке, знаешь, какую кличку мужики дали? Чеканом прозвали… Будет время, расскажу как-нибудь, чего я за свое житье-бытье перевидал.

Алешиному папе новый родственник, видимо, показался вполне симпатичным, нормальным, да и на личную жизнь тещи ему было, по большому счету, наплевать. Он не был высокого суждения о ее уме, что выкинутый фортель — брачный союз в шестьдесят с лишком лет — только подтверждал.

— Пойдем, дядь Вить, покурим, что ль? — после очередной стопки, отломив капельный кусочек балыка, занюхав и быстро зажевав, предложил он с приязнью.

Невзирая на пол-литра в крови, двужильный Чекан бодрячком встал из-за стола и трезвой уверенной поступью вышел во двор с будущим зятем.

— Дядь Вить, а на хрен тебе на седые колена все это надо? — угостив сигареткой, прикурив сам и затянувшись, слегка сощурив при этом серые, чуть навыкате, глаза, без обиняков да излишней дипломатии вопросил Панаров.

— Ты знаешь, сынок, — форсируя семейные отношения, задушевно ответил тот, выпуская через нос плотные струи дыма, — коленки-то седые, а вот бабу еще охота. Особенно после баньки. Всяких шалав залетных водить не хочу. Опоят да вынесут из дому все. А Маня еще вам, молодым, фору даст. Я к сестре своей двоюродной в Пелагеевку ездил, к Аксютке — соседка ее, там с ней и сошелся… Да и кому я все оставлю? У меня на сберкнижке — десять тышш, — доверительно понизив голос, возвестил Чекан, твердостью «ш» только усиливая впечатление от солидности суммы.

Через неделю сестры со своими мужьями собрались вместе на совет у Панаро-вых — обговорить нежданный-негаданный залет в голове пожилой матери.

— Да что вы головами-то качаете — путный мужик! — маслянисто улыбаясь, миролюбиво заявил Борька. — На Волгу будем ездить, рыбачить… Правду ведь говорил: вот что случись с ней, с одной, зимой — ведь до весны не узнаем!.. Все равно ее рано или поздно в город придется перевозить… Иль ты к себе ее хочешь забрать? — нежданно обернулся он к супруге.

Та, видно, не была готова к подобному повороту разговора.

— Почему хочу — куда мы ее, самим развернуться негде, — растерянно и недовольно промямлила она, с упреком косясь на неделикатного мужа. — С твоими телевизорами поломанными в каждом углу… Бардачина везде, и места нет.

— Ну вот! А тут у мужика дом свой, больничка под рукой, магазины в деревне… — торжествуя, подвел итог невозмутимый Пегий.

— Водку он больно лихо в башку запрокидывает, — неодобрительно, с сомнением покачала головой Надежда. — Боюсь, сопьются они там вдвоем в Переволоках. За пятьсот верст ведь не уследишь…

— Так путейцы на железной дороге все отродясь пьют — и пить умеют, — подал голос Артем, из-под черной челки на глазах коротко взглянув на Надежду. — Ты знаешь, что такое — на путях зимой в минус тридцать день-деньской?.. Там без водки не выживешь. Я бы и то поддавать начал… Но и закалка путейская потом на всю жизнь. Толька вон говорил: его уж пошатывало, а Чекан — огурец огурцом, выносливый.

— Ладно, увидим, жизнь покажет, — неопределенно заключила Панарова.

Помолчав мгновение, с угрозой дочерней ответственности в голосе добавила:

— Узнаю, что пьют вдвоем — поеду и заберу обратно.

Мнения Наташки, как младшей, никто не спрашивал. Дедушка Витя враз проникся к ней отеческими чувствами и наделил подарков больше, чем другим дочерям.

Артем, не скрывая, радовался заманчивой перспективе иметь дом на Волге и доступ к запасам копченой, вяленой и сушеной рыбы от нового тестя.

Алеша в награду за свое молчание о летних приключениях получил то, о чем давно лелеял несбыточную мечту — роскошнейший набор-конструктор из сотен ценных металлических и пластиковых деталей, с пухлой инструкцией по сборке десятков разных моделей всего, что ездит, плавает и летает. За такое сокровище стоило пострадать — весь страх, все слезы и все отчаяние заплутавшего в лесу ребенка почти забылись, изгладились, выветрились из памяти либо укрылись где-то глубоко внутри и почти не вспоминались. Это случилось как бы не с ним.

Детский разум умеет жить не прошлым иль будущим, а здесь и сейчас, предавать забвению само время и искренне наслаждаться негаданными радостями, что жизнь подчас приносит в шесть лет.

Глава 20

Едва новобрачные попрощались с родителями Алеши, отправившись в свадебное путешествие в Переволоки — вдвоем обживать нехитрый быт вдовца, как вот уже внук обнимал вторую бабушку, приехавшую с дедом из Новиковки погостить у старшего сына. Обнимать было непросто — бабушка отличалась благородной полнотой, так что он, скорее, преданно распластался с раскинутыми в стороны руками на ее необъятном животе.

Родители Панарова жили в области, где довелось родиться Ленину, и это служило кому-то достаточным основанием забрасывать туда почаще, чем соседям, дефицитный ширпотреб — ходовой, хоть и нередко залежалый где-то на складах не по воле товар. Вновь подарки, снова кремово-сладкое и жирное сгущенное молоко, которое Алеша помещал на самую вершину пирамиды всех лакомств, существующих на свете, опять растворимый кофе, шоколадное масло, конфеты в разноцветных фантиках, пахучая копченая колбаса…

Внук получал от бабы Веры невообразимо чудесные дары на дни рождения: пластмассовые модели военных кораблей, пассажирских самолетов, космических спутников, почти неотличимые от настоящих, с жидким клеем в тюбике и описанием, как эти чудеса собрать; многостраничные книжки-раскраски в глянцевых обложках; наборы тонких фломастеров всех возможных цветов и оттенков.

За все эти бесценные радости с внука взималась довольно умеренная дань. При заминках в застольных разговорах Вера Андреевна грузно поворачивалась к нему с неизменным улыбчивым вопросом: «Лешенька, а какую бабушку ты любишь пуще всего?»

Чуть поколебавшись для приличия, Алеша всегда отвечал: «Тебя, бабуля!»

Было в том ответе на две трети благодарности за обретенные вожделенные дары и на треть — заурядного желания сделать приятное. Хотя внуку было чуть-чуть неловко за тщеславную бабушку Веру, не совсем честным путем вымогавшую не просто дань детской любви, а первенство в соревновании, о сути которого Алеше было невдомек.

Он чувствовал, что все-таки чуток предает бабу Маню, у которой провел столько времени летом и приобрел столько полезных знаний. Но ведь она сейчас далеко, и мальчик, приучившийся с выгодой помалкивать, не расскажет ей о своих признаниях, немножко неискренних и немножко вынужденных.

Василий Архипыч души не чаял во внуке, хотя особой взаимностью не пользовался.

— Ну-ка, Лешенька, перечисли мне все республики Советского Союза со столицами, — давал он ему несложные задания из географии, взирая на него умиленно. — …Молодец, а теперь страны Южной Америки со столицами… Умница, а какие моря омывают нашу родину?

Для Алеши эти вопросы не представляли затруднений: карта мира висела на стене напротив его койки, и однажды, едва научившись читать, с трудом разобрав самое длинное название крупными буквами наверху, он потерпел досадное фиаско в попытке щегольнуть знаниями перед воспитательницей детсада.

— А я знаю, какой океан самый большой, — гордо заявил он, почему-то соединив в сознании размер надписи с размером обозначаемой ею сущности, непроизвольно повторив ошибку философов-номиналистов, на свой лад неглупых людей, вроде сабинского стоика Варрона.

— Какой? — равнодушно, лишь для виду поинтересовалась Софья Петровна.

— Северный ледовитый океан, — отчетливо, врастяжку, почти по буквам изрек начинающий эрудит. — Правильно?

— Нет, неправильно, — отрезала женщина, не пояснив опешившему ребенку, в чем он сплоховал.

После досадной оплошности Алеша методично день за днем проштудировал все надписи на карте в спальне.

— Толька, это будет гений! — восклицал, будучи в изрядном подпитии, восхищенный дедушка. — Ломоносов! Вернадский! Лобачевский!.. Он всю географию знает, читает, пишет, считает. Это в нашенскую породу. Твой двоюродный дед — тот был голова!

Вера Андреевна не соглашалась, что ум внука унаследован исключительно по мужской линии.

— Мой дед купцом был до революции. У него усадьба с собственным прудом с карпами была и дом двухэтажный. Все отняли потом… А твои, поди, на конюшне хвосты гребнем костяным чесали.

В бабушке и в старости чувствовалась порода. В Новиковке Алеша засматривался на старинный фотопортрет в рамке под потолком, с которого ему улыбалась ослепительная светлоглазая белокурая киноактриса. Говорили, что глаза и брови у него — «в бабку Веру».

— Верно вас раскулачили! — кипятился сухощавый дед плебейских корней на родовитую супругу. — Кровь народную пили, в Париже жили, а люд бесправный читать-писать не умел и лучину жег!.. А сейчас? В космос летаем!

— Да мы и нынче лучину и дрова жжем — газ до сих пор нам не провели, — к слову подметила сноха, неодобрительно поглядывая на то, как маловато закусывает муж, налегая в пару со своим отцом все больше на водку. — А ведь в городе благоустроенном живем — заводы повсюду.

— Не все сразу, не все сразу, — неохотно сбавлял обороты свекор. — Войну вон какую выиграли… Вся Европа на нас навалилась! Да не будь Сталинграда, не по-драпай немец — и Америка бы с Японией навалились чуть позже… Только выправились после потопа, нынче великое возрождение начинается. Лишь бы воли хватило… Сталин! Вот гений был! Как он всех просчитал и Россию спас! Теперешнее племя в Москве — не чета ему.

— Вот только давайте без Сталина! — раздраженно попросила Надежда. — Полстраны в жерновах перемололо, невесть сколько народу в лагерях лес валило да каналы копало! Сейчас хоть за просто так не сажают и не расстреливают.

— И тогда за дело сажали! — снова уверенно возвысил глас Василий Архипыч. — Да жалко — дурка Никита повыпускал раньше времени. Вот сейчас их гнилое семя подрастет, и увидите, куда они страну заведут!

— А семя тех, кто их сажал, тоже подрастет? — с легкой иронией переспросил Анатолий. — Они-то, думаешь, куда надо заведут? Раньше их тоже неслабо прореживали. А после Берии как-то поуспокоились с селекцией. Или, может, вывели нужный сорт? Ждем первый урожай…

— Мичурина на них нет — вот в чем беда, — согласившись коротким кивком, со значением вымолвил дед, дрожащей рукой осторожно поднимая полный стакан. — Мельчать будут, вырождаться. И сдадут все к черту американцам.

— Ну, отец, ты уж совсем в фантастику ударился, — возразил, усмехаясь, Панаров, выпив на секунду позже старшего и забросив в рот кусочек соленого огурца. — У нас самая большая армия, ракеты, ресурсы… Кто с нами что сделает?

— Если опять война — то никто, — утвердительно ответствовал тот. — А вот ежели по-другому, изнутри — сдадут все к черту… Ленин нам новый нужен. И Сталин. А их нет и не будет.

— Как же Америка-то без Лениных и Сталиных цветет и пахнет? — поинтересовалась Надежда, пододвигая поближе к мужу тарелку с котлетами. — И мы так же проживем, покуда наверху чуть-чуть про народ думать начнут. Не про Африку с Кубой, а про своих.

— Про Америку, дочка, мы, может, много чего не знаем, — миролюбиво вставила Вера Андреевна. — Может, у них там, изнутри-то, все еще хуже, чем у нас? Вот они и грозят всем бомбой. Кто ведь сильный, тому незачем, чтоб его боялись.

— Все равно, отец, даже изнутри не сдадут, не успеют — долго ли они высидят?.. Кончат как те, что от поляков в Смутное время там засели, — помолчав и поразмыслив над словами Архипыча, заключил Панаров.

— Сынок, а долго и не надо!.. Испробованный метод — одеяла в подарок… Чума иль еще мор какой. И вместо Дикого Запада — Дикий Восток… Колесо совершит еще один полный виток.

— Да, отец, по-моему, такие мысли — от таблеток твоих, аккуратнее бы ты с ними, — недоверчиво заключил спор Анатолий, вставая из-за стола покурить во дворе.

Застолье завершилось как всегда. Василий Архипыч, окончательно опьянев, решительно и с пафосом запел зычным, бархатистым баритоном «Артиллеристы, Сталин дал приказ». Дедушку никто за столом не поддержал, и его уложили спать в передней — впрочем, ненадолго. Он целую ночь, словно разбуженный зимой шатун, задумчиво блуждал впотьмах, колобродил по комнатам, что-то глухо бубнил под нос, громогласно заговаривал со спящими за перегородкой сыном и снохой, с кашлем, поминутно давясь, жадно и без разбору поглощал всю пищу, что находил в холодильнике, в два-три прихода испивал целый бидон ледяного молока и несколько раз норовил во весь голос завести песню из своего богатого военного репертуара, на первой же строфе прерываемый благоразумным сонным шипением бабушки Веры с дивана.

Это-то превыше всего и не нравилось Алеше — все движения дедушки происходили за утлой стенкой с дверным проемом, завешенным шторкой, так что он слышал из спальни каждый звук и до утренних сумерек не мог заснуть.

Панаров тоже осоловел от водки, выпитой почти без закуски, ибо «или я ем, или я пью», и что-то невнятно бормотал своей матери заплетающимся языком, по-детски склонив голову к ней на плечо. Трезвыми оставались лишь Надежда, целый вечер прикладывавшаяся губами к одной и той же рюмочке, да Вера Андреевна, пившая наравне с мужчинами, но никогда не пьяневшая.

Ее второй сын, Владимир, высокий, хорошо сложенный блондин с красивыми голубыми глазами, «не в Панаровскую породу», как любила она подчеркнуть с многозначительной улыбкой, отслужив армию во внутренних войсках, устроился работать в милицию в области, в Саратове, женился на симпатичной, под стать ему, ладной фигурой и ростом, медновласой Софье и родил сына Вадика, двоюродного брата Алеши.

Из-за того, что младший больше походил на нее, Вера Андреевна, видно, и любила его сильнее. Денежные переводы с пенсии неизменно отправлялись именно в его семью. Надежда имела тому свое объяснение: «Я все время ору, лаюсь, чтоб она моего не спаивала, а Сонька с ними пьет и привечает ее. Алкаши они там все…»

Тусклое серое утро после вчерашнего застолья началось с того, что бабушка достала потертый коричневый кожаный кошелек с хромированной защелкой, вынула трешку и попросила: «Толик, сбегай в магазин за кислушкой».

Тот с готовностью исчез и воротился с авоськой, растянутой почти до пола зелеными бутылками с дешевым сухим вином.

Поправив здоровье, Вера Андреевна отправилась «промять ноги», взяв с собой внучка. Алеше не очень нравились подобные прогулки вдвоем — во время них заново велись лицемерные разговоры на тему его любовных предпочтений по отношению к бабушкам.

После трех дней вынужденного гостеприимства Надежда, как обыкновенно, не вынесла, и загостившиеся бабушка с дедушкой в замешательстве, торопливо и с неудовольствием, засобирались в обратную дорогу домой. Панаров, обиженный нехлебосольностью жены, взял на заводе «за свой счет» и, надувшись, молчком покидал в сумку свою одежду из шифоньера.

— Дочк, ты таблеточки мне не забыла купить? — заискивающе полюбопытствовал Василий Архипыч, мелко трясущимися руками застегивая пуговицы на несвежей рубахе.

— Не забыла, коробки уже свекрови передала, — неприязненно ответила Панарова. — Меня скоро в аптеке на заметку возьмут.

— Вот и ладненько, вот и умница! — суетливо похвалил ее свекор и заспешил прочь из комнаты.

Алеша не дивился хмурому отъезду отца. Уже случалось, что мама снаряжала ему полный чемодан вещей вперемешку с пожеланием, чтобы тот никогда не возвращался. Поначалу мальчик очень пугался — он не хотел оставаться без папы. На очи наворачивались слезы, в горле застревал ком, было горько и необъяснимо, отчего папа не замечает его, не обращает на него внимания и уходит насовсем, даже не попрощавшись, не обняв, не сказав напоследок, что любит.

Через неделю, однако, папа возвращался — осунувшийся, синюшный, небритый, с тем же охровым чемоданом из грубоватой искусственной кожи. Следовал шумный ритуал встречи — с притворным удивлением, наигранным неприятием, обличением запойного пьянства семьи непробудных алкоголиков, обвинением свекрови в спаивании собственного сына — постепенно к ночи утихавший, после чего родители спали вместе.

Со временем Алеша свыкся с повторявшимися на один лад семейными драмами и понял, что ни в словах, ни в решениях взрослых не бывает ничего окончательного и бесповоротного. Озадачен он был лишь кажущейся искренностью фраз и эмоций — в детсаду для него представлялось большой морокой изобразить в театральных сценках понарошку плачущего кота иль зубасто рассерженного волка.

Взрослые были сложнее, чем Алеша себе представлял поначалу.

Глава 21

Дальнейшая жизнь подтвердила, что поводов для тихого изумления взрослые предоставят ему еще много. Недели через две после очередного возвращения блудного отца из Новиковки, придя домой под вечер от Павлушки, где он замечательно провел время, играя с дядей Гошей в стрелковый тир, искупавшись в чистой срубовой бане, топившейся по-белому, сообща с другом и его папой, испробовав с хохотом мягкого дубового веника на жарком березовом полке и душистого липового чая со свежими домашними «мадденками» и луговым медом в просторном сосновом предбаннике, Алеша неожиданно обнаружил в передней тетю Наташу, безотрадно сидевшую, сжав ладони узкими коленями и ссутулившись, в углу разложенного и наспех застеленного цветастой простыней дивана. Поблизости, у стены, стояло два габаритных чемодана.

Обычно тетя Наташа заливисто смеялась и щебетала в гостях, в этот же раз она едва заметила вошедшего племянника, утирая батистовым платочком горючие слезы с влажно-сапфировых глаз.

— Тетя Наташа, здравствуй! — вежливо обратил на себя внимание мальчик. — Ты к нам в гости пришла?

— Алеша, тетя Наташа немного устала, и неможется ей, — услышал он скорбный глас мамы за спиной. — Иди на кухню, вымой руки, сейчас кушать будешь… Она у нас поживет.

Из приглушенных разговоров родителей, полных намеков и недомолвок, до Алеши дошло, что дядя Артем выгнал тетю Наташу из дома — или она сама от него ушла. Причины он не разобрал.

— Дурак ревнивый, совсем одурел, спятил! — полушепотом ругалась возмущенная мама за дверью в родительской спальне. — Этого спускать нельзя. Раз поднял руку — потом во вкус войдет. Разводиться надо, пока не поздно, с такими замашками.

— Хвостом ей меньше вертеть нужно было, блюсти себя, — размеренно шептал папа. — Не давала бы повода — не бил бы. На заводе все всё друг о дружке знают. Слухи дошли, намекнули ему людишки — вот и вспылил, приревновал.

— Что значит — намекнули? Он ее застал? — почти в голос вскрикнула Панарова и, спохватившись, враз перешла на шипение. — У него доказательства есть? Нет… Домыслы одни. А мало ли что там говорят. Не надо было жениться моложе себя, чтоб не ревновать потом. Ровню бы нашел!.. Сам ей до свадьбы проходу не давал.

— А чего она ему не рожает? — резонно вопросил Анатолий. — Было б чем дома заняться — детьми — на шашни бы времени не оставалось.