И восстанет мгла. Ввосьмидесятые

— А жить на что?.. Я-то уж знаю, как тяжело учиться, когда родители не помогают, — поддала себе сил картинами из собственного прошлого Панарова. — Стипендию получишь — половину за жилье отдашь, из одежды нужно что-то купить. Кроишь-кроишь копейки… А потом неделю до следующей выплаты — на хлебе да на луке репчатом… Так себе желудок и испохабила, — в ее голосе стеклом зазвенела жалость к себе юной. — Надо им хоть сберкнижки завести — будем с зарплаты каждый месяц отчислять, и в шестнадцать лет получат по тысяче рублей.

— Заведи… Я что — против? — волей-неволей согласился Алешин папа. — Сомневаюсь, правда, что прок от этого будет. О хрущевской реформе с «фантиками» в шестьдесят первом слышала сама, поди, от родителей…

— Ежели вообще не копить — хуже будет, — категорично подвела черту мама. — Надо делать то, что в твоих силах, а там — как жизнь сложится…

Так разговор, начинавшийся с таинств крещения, заканчивался вопросами, далекими от религии и онтологии бытия.

Как бы то ни было, тетя Лиза добросовестно исполняла роль названной крестной и регулярно дарила Алеше в дни рождения недешевые подарки, словно античная матерь Матута, баловавшая детей своих сестер.

Коркуновы давно трудились на «Маяке Октября», оба работали «на вредном», и достаток их семьи был выше, чем у Панаровых: большой дом в четыре комнаты с кухней и газовым обогревом, с котлом и трубами вдоль стен, своя баня, мотоцикл, плита с духовкой, стиральная машина, магнитофон, красивая мебель и посуда, масса дорогих игрушек у Владика — единственного ребенка в семье.

Пегий, малорослый, но жилистый муж Лизки, работящий деляга со вздыбленными волосами, будто клоками выгоревшими на солнце, слыл за почти непьющего, воздержанного — то есть выпивал лишь «по праздникам» в компании — и починял на досуге любую технику, был мастером на все руки и недурно тем подкалымливал по вечерам и в выходные.

Алеше его о год младший брат был не по душе: тот рос мальчиком избалованным, капризным, подчас впадавшим в истерику, чуть что не по его, к тому же страдал постыдным ночным недержанием. Зато игрушки у него были — высший класс, и Панаров вдоволь ими наслаждался, бывая с родителями в гостях у хлебосольной крестной.

Глава 17

Для бабушки всякий приезд средней дочери, больше всего походившей на покойного мужа, становился огромным событием.

Вместительная коляска «Урала» с горой набивалась пузатыми стеклянными банками с топленым маслом, густой сметаной, свежим рассыпчатым творогом, жирным молоком, разносортным вареньем, домашней тушенкой, салом, отборными овощами и зеленью, молодой ранней картошечкой, растянутыми авоськами со спелыми наливными яблочками — всем изобилием, что могла дать преданная душой и телом, беззаветно любящая деревня испокон веков голодному городу.

— Вот еще грибочков возьмите… Свежие, сушеные, соленые… — суетливо расхваливала она богатый лесной сортимент. — И ягодок мы с Лешенькой много собрали давечась — не все сварила, специально вам ведерко свежих в сенях оставила… Берите-берите, родные.

— Вам самим-то останется? — походя, неуверенно интересовалась Елизавета, споро укладывая в люльку угощения. — Алеша, небось, хочет…

— Мы завтра еще насбираем… Полно их в этом году, — беззаботно махнув ладошкой, улыбчиво заверила ее баба Маня. — А вы как поживаете?

— Да денег все не хватает… Воду хотим домой провести: надоело в колонку ходить, спина ноет, раскалывается, — привычно запричитала, заохала дочь, выпрямившись и для наглядности отведя руку назад, потирая натруженную поясницу. — Надо пятьсот целковых — это только на волокиту, на разрешения всякие, на траншею, трубы там… А где наскрести? Борьке вроде подняли в этом году — в спеццех экспериментальный перевелся, а все равно не хватает… Газ провели, плиту новую купили, уголок кухонный, диван в зал, стенку… А еще Владьку надо одевать, самим одеться, — слегка переигрывая со складками житейской озабоченности на челе, драматично перечисляла Лизка.

— Я вчерась на почте пенсию получила, сейчас принесу, — засуетилась мать. — Мне-то здесь деньги к чему?

Она второпях убежала в переднюю, порылась в шкатулке, припрятанной в массивном сундуке на самом дне, и через минуту воротилась с завязанным в узелок невзрачным ситцевым носовым платочком, который с размаху вручила своей средненькой под не слишком искренне звучавшее «ну зачем, не надо, — сама-то как будешь?..»

Алеше стало немножко тревожно: не забыла ли бабушка в наплыве материнской любви обещания, данного внучку?.. Еще его удивляло, отчего ни тете Лизе, ни дяде Боре не приходило в голову ни субботним вечером, ни в воскресенье с утра подсобить бабе Мане на огороде, натаскать воды в емкие дубовые бадьи, полить грядки, почистить у коров и поросят… Он ведь освоил и мотыгу с кривым черенком, и тяжеленную ведерную лейку, и худой проржавевший ковш с вонючим навозным ведром… Цену труда на земле он стал хорошо понимать и чувствовал, что в битком набитой люльке есть часть и его личных усилий, его времени и его усталости.

Родители не могли воспользоваться плодами его рук, так как мотоцикла не имели и навещали сына, прошагав вдвоем в субботу после работы пятнадцать верст пешком, чтобы в воскресенье вечером вернуться обратно. Велосипед в семье был лишь один, автобус в Пелагеевку не ходил.

Погостить у дочерей в неблизком городе бабушка отправлялась своим, пока еще шибким, ходом со вскинутым на спину большим охотничьим рюкзаком, туго набитым гостинцами. Разумеется, много гостинцев на всех в рюкзак не впихнуть, да и трудно ей было нести сей груз на плечах. Часть поклажи по пути выгружалась у Лизки, затем у младшей — Наташки, так что до семьи Панаровых в «батожке» из плодов летнего трудолюбия и усердия мальчика доходило мало что.

Алешиной маме это казалось несправедливым — ведь именно она всякий год осенью отправляла в деревню грузовик с дровами на зиму, выписывая их на свое имя по льготной цене в леспромхозе. Хоть и льготная, цена была чувствительной для семейного бюджета, и Надежда дивилась, что сестре не приходило в голову возместить часть расходов.

«Оба в горячем, мотоциклами мясо с картошкой от матери возят, а за дрова ни копейки не могут дать», — упрекала она Лизку за глаза, при встречах никогда не осмеливаясь предложить ей поделить расходы.

О Наташке разговор даже не заводился: на десять лет старшая Панарова считала ее, двадцатилетнюю, почти ребенком. К тому же она жалела сестру, неудачно, по ее мнению, вышедшую замуж за неровню, «старика» Артема, старшего на семь лет, которого не очень-то любила. Совершила поспешный шаг из обиды, дуреха, из мести, назло одному бессердечному белокурому красавцу с чувственными полными губами и серо-зелеными глазами с поволокой, что вскружил, задурил голову, клялся в любви, замуж звал, на руках носил, а потом вдруг в один день взял да и женился на дочери секретаря горкома и быстро бесследно канул из жизни юной дурочки, начав многообещающую семейно-партийную карьеру.

Артем обожал синеокую красавицу-жену и был ревнив, понимая, что воспользовался минутным порывом и жаждой жеста со стороны несчастной обманутой Наташки. Единственным, что в нем импонировало маме Алеши и одновременно вызывало недоверие и даже немного неприязнь со стороны его папы, было то, что Нежинский не пил. Вообще не пил. Даже пиво.

Соглашаясь с профессором Воландом, Алешин папа не доверял непьющим людям. Как любой человек, ощущая себя самым нормальным, добрым и душевно богатым, воспринимая свои теплые, дружеские отношения со спиртным как неотъемлемую часть этого внутреннего богатства, он подозревал, что мужчина совсем непьющий недобр и ненадежен, как фундамент дома с глубокой трещиной внутри, и рано или поздно здание, возведенное на нем, нелепо осядет на один бок, покорежится, а затем и рухнет. Находиться подолгу рядом с ним не стоит.

Артем повсюду сопровождал свою молоденькую златовласую смешливую супругу, всегда был подле нее, и у застолий наигранно отшучивался от навязчивых предложений не артачиться, не ерепениться, не кобениться («ну одну рюмку — и все») со стороны как мужской, так и женской части компании.

— Я знаю, где у вас тут топоры стоят… Как выпью — буянить начну, — дурашливо грозился он, хмурясь и стряхивая со лба густую черную челку. — Не смотрите, что худой. Это меня просто жена не кормит… Да и за руль мне завтра — утром в семь в трубку дышать.

Нежинский работал водителем бортового грузовика на «Маяке» и был вполне доволен своей, на первый взгляд, не ахти какой прибыльной работой. Будучи в уговоре с начальником одной из бригад охраны, в вечерние и ночные смены он вывозил с завода хрусталь в количестве, которому бы позавидовал и сам усатый Фролин.

Не все было его: большую часть он отдавал старшим — мастерам и начальникам цехов, обеспечивавшим «неучтенку» так, чтобы ОБХСС ничего не обнаружил при регулярных проверках. От заниженного на бумаге веса шихты, засыпавшейся в печи горячих цехов, через «своих» выдувальщиков и прессовщиков, производивших по ночам сверх нормы из той, «лишней», шихты цветники, графины, вазы, салатницы, плафоны, фужеры, стаканы, конфетницы и другие «чаплашки», через «своих» полировщиков и рисовщиков, доводивших товар до кондиции, до неминуемых «своих» контролеров и учетчиков, фасовщиков и шоферов, переправлявших несуществующие по отчетности изделия за территорию без особого риска — в смену «своей» охраны.

Ну или почти без риска… Начальникам охраны нужно давать свой квартальный план — и подчас график смен негаданно менялся в самый последний момент. Водители не всегда успевали получить сигнал об опасности и, случалось, попадались, влетали. Кто-то отделывался штрафом, кто-то — увольнением. Такие, как Артем, вывозившие редко, но по-крупному, нешуточные партии товара, рисковали реальным тюремным сроком.

Но он любил жену и очень любил деньги. Этим последним вызывал коли не ответную любовь младшей, то одобрение и уважение со стороны двух старших сестер. И покамест сабинская покрытоголовая Фортуна по-матерински оберегала его, как Сервия Туллия. До поры Артем вытягивал из ее ящика масличного дерева лишь счастливый жребий.

— Надьк, ты видала, какой он кухонный гарнитур отхапал? — с алчным придыханием в слегка дрожащем голосе вопрошала Лизка. — Чехословацкий!.. С плитой и духовкой, с мойкой и вытяжкой! Какая-то лапа у него там, в верхах, на заводе. Такой и по очереди не достанешь — прям как у секретаря горкома… Воду домой провел, теплый туалет и ванную хочет сделать.

— Откуда только деньги загребает? — недоуменно качала головой Надежда. — Шофер завалящий. Ну ладно — что-то там вывезет через проходную…

— Ты знаешь, сколько у него коробок в сарае? Уйма!.. Он машинами вывозит, лопатой гребет! — понизив глас и чуть присвистывая от волнения, возвестила сестра. — Я один раз случайно заглянула. Там штабеля от пола до потолка! Спросила его — говорит: «не мое, хранится пока, а чье — не твое дело»… Хваткий мужик, и не пьет…

— А пьющие, видать, хваткими и не бывают, — разгладив юбку на коленях, с грустью обобщила Алешина мама свой личный семейный опыт. — Залил в себя, а там трава не расти. Как проспится — книжки читает да телевизор смотрит. Рассуждает, философ доморощенный…

Где-то вдали грандиозная, кипучая и могучая страна с ликованием, бодро и несокрушимо приближалась к финальному акту в драме окончательно и бесповоротно победившего социализма, всего год как в слезах попрощавшись с Олимпийским мишкой, похоронив без лишней помпы Высоцкого и из последних сил, с надрывом раздавая взятые на себя интернациональные долги, гнала вперед, начиная агонизировать, принося на заклание ненадобную бессловесную жертву, последние юные войска советских восемнадцатилетних. С далекого степного Байконура взлетали уверенные в будущем Герои Советского Союза, в по-своему любимой всеми столице ударными комсомольскими темпами строились новые мраморные станции метро, а улица, где жили Панаровы, была включена в план газификации города на следующий год.

В деревне, у поросшей священным деревом Артемиды — ветлой — мелкой речонки, Алеша раз в неделю, исправно, по субботам, мылся с бабушкой в древней крохотной баньке, что топилась каменкой без трубы, по-черному. Мальчик опасливо старался не касаться чистой, усердно натертой царапавшейся мочалкой с хозяйственным мылом розовой кожей локтей и коленок бревенчатых, сально поблескивавших, закоптевших стен, полка над печкой и двери, покрытых толстым, лоснящимся антрацитовым слоем сажи, свисавшей лохмотьями и с потолка, такого низкого, что не стоило никакого труда достать его рукой, лишь слегка подпрыгнув.

Социализм неуклонно, стремительно и триумфально побеждал на планете с разной скоростью и кое-где, поближе к сердцу великого государства, очевидно, порядочно запаздывал.

Глава 18

Из вынужденной деревенской ссылки Алеша воротился совершенно другим человеком: умудренным жизнью, новыми знаниями и полезным опытом, заметно повзрослевшим. По крайней мере, так ему казалось.

С первыми колючими осенними дождями, принесшими прохладу и предвестие близких перемен в воздухе, несмотря на обманчивость еще по-летнему жаркого золотистого полудня и пока едва уловимый грустный полынный запах тления выжженной летним зноем травы да созревших семян в бурых зонтиках аниса, Алеша перешел в последнюю, предшкольную группу детсада.

На утренних занятиях он с интересом обнаружил, что большинство детей в группе не умеет читать и даже не знает всех букв. Впервые в жизни его кольнуло незна-мое приятное чувство превосходства. Он стал время от времени задумываться о том, что непохож на других — окружавших, беспокоивших и подчас попросту донимавших своим присутствием на границах его собственного мира.

Панаров с выражением читал ребятам вслух сказки, стишки и детские рассказы во время послеобеденного тихого часа — шестилетки уже не желали спать днем, и воспитательницы усаживали мальчика на плюгавый детский стульчик у кроватей и давали в руки какую-нибудь книжку.

Умение бегло читать, однако, авторитета в коллективе ему не прибавило. Впрочем, он к этому и не особо стремился. Достаточно было того, чтобы его пореже донимали.

Во время прогулки после полдника Алеша втихомолку играл — как обычно, в одиночестве — в маленьком зеленом фанерном домике.

Извне доносились возбужденные крики, галдеж горластых мальчишек. Они всегда шумливо и безумолчно галдели на прогулках, но в этот раз как-то нахальнее и злее. Все облепили в рядок высокий забор детсада, держась руками за штакетины и вжимая вихрастые головы в зазоры между ними, несколько самых бойких сорванцов даже взобрались наверх и стояли на поперечных жердях, придерживаясь одной рукой за доски и размахивая другой.

Мальчики дразнили кого-то там, снаружи: гомонили, горланили невразумительное «чича, чича», гримасничали — и были очень довольны своим единством и сплоченностью стаи юных гамадрилов.

Алеша осторожно высунулся в крошечное оконце детского домика и заприметил метрах в десяти за оградой странную группу чужих детей — судя по росту, разного возраста, курчавых, черноволосых и как-то диковинно одетых. Дети тоже оживленно жестикулировали и выкрикивали в ответ что-то неразборчивое гортанными голосами.

Вдруг, видно, по команде старшего, пять-шесть из них быстро обособились от группы и с разбегу, залпом, метнули в сторону детсадовцев куски крупного щебня. Это было последнее, что увидел Алеша. Что-то тяжелое ударило его в лоб и отбросило к дальней от оконца стенке домика. Никто из ребят не заметил случившегося с ним — они разом соскочили с изгороди и с воплями бросились врассыпную, подальше от зоны поражения, чтобы через минуту забыть о случившемся и заняться более значимыми вещами.

Когда Панаров, пошатываясь, выбрался из домика и направился к своим, его воспитательница, сидевшая на крытой веранде метрах в сорока, испуганно вскрикнула. Все лицо и одежда мальчика были залиты кровью, текшей из рваной раны на лбу. Слипшиеся веки насилу открывались.

Алеша почти не чувствовал боли — его лишь слегка подташнивало, и что-то теплое все время заливало глаза и норовило затечь в нос, он стирал это ладошкой, однако липкая жижа снова стекала вниз по бровям.

Изумленные женщины запаниковали. Они суетились, вразбивку бестолково кричали на детей, по многу раз допытывались у окровавленного ребенка «что с тобой, ты упал с горки?», но тот не помнил и молчал.

Его отвели в медпункт, где пожилая сестра промыла рану, остановила кровь, выстригла волосы, обработала края остро пахнущей жгучей жидкостью и замотала голову толстым слоем ваты и бинтов.

— У него края нужно сшивать, — хмуро заявила приземистая, грузная женщина в не совсем белом, заношенном медицинском халате. — Надо звонить в скорую и вести в больницу, на хирургию.

— А что мы родителям скажем? Это же под суд! — жестко впившись пронзительными глазами из-под массивных очков, возразила заведующая — высокая костистая женщина с грубоватыми чертами лица, выкрашенная в яркий рыжий цвет. — Вы куда смотрели, Софья Петровна? — обратилась она к подчиненной.

Воспитательница стояла молча, как провинившаяся школьница, расправляя складки на обвисшей юбке и не поднимая глаз.

— Надобно быстро выяснить у детей, что случилось. Ведите в мой кабинет хулиганов из группы, надавим на них, — распорядилась заведующая и досадливым отрывистым жестом отослала расстроенную Софью Петровну прочь. — В скорую звонить не будем пока. Кровь больше не течет? Детский организм — заживет и так. Лишние записи в книге регистрации вызовов и в карте хирурга — только зацепки для проверки, а то и для прокурора.

— Он сказал, что его тошнит, — подавляя растущее внутри возмущение, заперечила медсестра.

— Ничего, пройдет, — авторитетно заверила начальница. — Дайте ему таблетку от головы, и пусть посидит здесь у вас под наблюдением до прихода мамочки.

Алеша выпил предложенную таблетку, ему захотелось поспать. Он улегся на клеенчатую бежевую кушетку, приятно холодную, и провалился в темноту.

Разбудил его высокий, дрожащий, срывающийся в плач голос мамы.

— Что с ним? Он упал? Расшиб головку? — кричала она на насупившуюся и покрасневшую медсестру. — Ему нужно в больницу?

Мальчик с горем пополам разлепил опухшие потемневшие веки — болела голова и хотелось попросить тазик, но он не решился.

Мама уже стояла в окружении заведующей, трех воспитательниц навытяжку и медсестры.

— Ваш сын сегодня натворил дел, такой номер выкинул! — с укором закачала головой заведующая. — Он дразнился и кидался камнями в детей чеченских рабочих. Их родители, каменщики, работают на строительстве кирпичного завода, а дети без присмотра гуляют на улице.

Заведующая выдержала многозначительную паузу, чтобы усилить эффект последующих слов. Медсестра впервые с живым интересом воззрилась на нее и хмыкнула.

— Вы представляете, чем для вас и вашего мужа грозит эта ситуация? — обрушилась с исправно сыгранным гневом с высоты своего внушительного роста на маленькую Алешину маму руководительница детсада. — Как вы воспитываете ребенка в семье?.. Какие разговоры при нем ведете, если он оскорбляет других детей по национальному признаку?.. И это в стране неразрывной дружбы народов, где все народы — братья!

— Да мы никаких разговоров не ведем, — несмело возразила озадаченная Панарова.

— Как же не ведете? — перешла в решительное наступление вошедшая в роль заведующая, стараясь не смотреть в насмешливые очи медсестры. — Я самолично переговорила с мальчиками из его группы. Все, как один, независимо друг от друга твердят: «Он кричал тем детям „чича“ и бросал в них камни». Вам их привести, чтобы вы это собственными ушами услышали?

— Странно, он и слова-то такого не знает, — ничего не понимая, оправдывалась Надежда, не сводя глаз с пропитанной кровью и йодом повязки на голове сына.

— Я должна осведомить об этом инциденте отдел кадров вашего мужа. И к вам на работу тоже сообщу, — металлическим голосом пригрозила, чувствуя близкую победу и немое восхищение своих подчиненных, рыжая начальница. — Пускай разбираются с вами — каким словам вы учите ребенка в семье… И стоит ли ему посещать наш детсад.

— Пожалуйста, не надо сообщать! — сложив руки перед грудью, взмолилась Алешина мама. — Мы с ним дома поговорим, и обещаю, что это никогда больше не повторится.

— Ну, не знаю… — неуверенно протянула, заколебалась заведующая. — Вообще-то, я обязана отправить сигнал, реагировать на подобные вещи. Но вы мамочка интеллигентная, да и Алеша до сих пор не давал поводов — книжки детям читал…

Женщины дружно закивали, выражая влажным взглядом сочувствие повинившейся и осознавшей мамочке и безмолвно взывая к старшей о снисхождении.

— Ну хорошо, пока я рапорт попридержу в столе, — помолчав, великодушно смилостивилась та. — Но смотрите, коли еще раз что-то подобное повторится!..

Панарова энергично замотала головой. Не повторится.

— А о лобике Алеши не беспокойтесь — ранка небольшая, сестричка ее обработала, — погладила она ладонью худенькое плечико ребенка. — В больницу не имеет смысла ходить.

Медсестра закашлялась и отошла в сторону за стаканом воды.

— Вы с ним дома за свой счет три-четыре денька посидите, — мягко присоветовала властная женщина, провожая жестким, недовольным взором кургузую фигуру в белом халате. — А потом придете в сад, и сестричка вам повязочку снимет.

Мама Алеши с облегчением попрощалась и второпях повела ребенка за руку домой.

Дома мальчика ждал тяжелый разговор. Беда была в том, что он почти ничего не видел и не помнил.

— Ты зачем чужих детей дразнил, а? — нервно нахмурившись, вопросила мама, поставив его, провинившегося, стоять пред диваном, на котором молчком восседал грозный судья-отец.

— Я не дразнил, я в домике играл, — неуверенно ответил ребенок.

— Ну а как камнем в голову получил? — выпытывала она, вызывающе поглядывая на бесполезно молчавшего задумчивого мужа.

— Не помню. Я в окошко посмотрел — и все, — чувствуя, что, пожалуй, и вправду он снова провинился (как в тот раз, с сугробом), пролепетал Алеша.

— Мне все ваша воспитательница рассказала, — сурово хмурясь, продолжала отчитывать сына Панарова. — Ты откуда слово-то такое знаешь — «чича»?.. Надоумил кто?

— Ладно, Надьк, отстань от него, — неожиданно вступился за Алешу, уже внутренне безропотно согласившегося со своей виной, отец. — Нечисто там все. Он чеченцев в глаза не видал. Они с лета семьями живут в бараках на рабочем поселке, где полстеклозавода обитает. Там и драки были, и на ножах — порезали двоих. А их ондатры шалопайничают — по домам лазят днем, шарят, когда народ на работе. Мужики с завода их терпеть не могут — дай волю, голыми руками бы разорвали. Вот, поди, дети оттуда и наслушались разговоров. А наш под раздачу случайно попал.

Надежда замолкла, почувствовав, что муж, наверное, прав.

— И что нам теперь делать? — озадаченно спросила она, кивком разрешив Алеше идти в другую комнату. — В милицию заявление писать?

— Сидеть молча — и все! — твердо отсек Панаров, отчего-то раздражаясь сам на себя. — Какая милиция?.. Чем ты докажешь? Взять и все выложить — и детсад, и отдел кадров, и партком нас живьем сожрут. Думаешь, они всего этого не знают?.. Знают, очень хорошо, и еще раньше, чем мы! Но пока все тихо-спокойно — пара бытовых драк да пьяная поножовщина. Поди вякни об этом вслух — еще под статью о межнациональной розни загремишь. Если и нет, то о месте в детсаду забудь.

— Ну а если ему в больницу надо будет? — поневоле соглашаясь со словами мужа, беспокоилась за сына Надежда, сжимая и разжимая узкие, почти детские ладони.

— Дома с крыльца грохнулся, головой о тротуар, — уже открыто злясь на свое бессилие, отрывисто бросил первое, что пришло на ум, Алешин отец. — Чеченцы к зиме уедут — печи почти готовы — и черт бы их побрал, забудут все о них. А мы, если сейчас права качать начнем, будем у этой своры до смерти на заметке, еще и Алешке анкету подпортим… Или думаешь — Сталина сто лет как нет и что-то изменилось? У нас сроду ничего не изменится. Даже коль завтра объявят, что при коммунизме живем. Или капитализме… Тут только потоп что-то изменит.

Ночью Алеше снились очи черновласого кучерявого мальчика — рослого, почти подростка, — который кинул ему в лицо щебенку. В этих глазах светилась та же спокойная неприязнь, как в тех, желтых, что смотрели на него из кустов в лесном овраге.

Глава 19

Рана на лбу зажила, затянулась без вмешательства хирурга, и скоро Алеша ходил без повязки, с щедро намазанным зеленкой лбом.

Историю с чеченцами никто в детсаду не вспоминал, но ребята из рабочего поселка, оговорившие его заведующей, поглядывали на мальчика с легким презрением и ощущением превосходства. Очевидно, они кичились своей смекалкой и умением жить, не идущими в сравнение с умишком этого терпилы-недотепы. Неизвестно, в какой мере они сами удумали историю, а в какой были надоумлены воспитательницей и родителями, с которыми поочередно состоялся серьезный разговор в кабинете заведующей за закрытыми дверьми, но общая тайна и нечистая совесть их сплачивали еще лучше, чем совместные игры в стае.

Алеша извлек для себя полезный урок из случившегося. К нему пришло недетское понимание того, что в бурных жизненных обстоятельствах щебенкой по голове получают далеко не основные их участники и уж точно не виновники. Поэтому, ежели в происходящем нет твоего непосредственного бытостного интереса, нужно активно, всеми силами избегать участия, а не просто молча лицезреть и пассивно сторониться. Помимо того, он понял и крепко-накрепко запомнил, что любое внешнее событие легко переиначить в пересказе, оттого оно может иметь мириады толкований и версий, и не всегда та истинная побеждает — скорее, никогда.