И восстанет мгла. Ввосьмидесятые

На колодце почему-то всегда висел венок, сплетенный из луговых цветов.

Подходить близко к зеленевшему мхом, просевшему и накренившемуся на сторону срубу колодца Алеше возбранялось. Якобы, «давечась» один такой же городской мальчик «тваво веку — спал книзу и утоп». Да и ворот колодезный был опасен: когда баба Маня с размаху, на выдохе, кидала вниз ведро, его чугунная ручка крутилась с бешеной скоростью, стремительно раскручивая неиссякаемые метры тяжелой, поеденной ржой, вечно влажной цепи.

Вращать натужный ворот обратно — с лязгом, через силу, с напряжением наматывая мокрые, капающие гнедые звенья на потрескавшийся бурый деревянный барабан, было нелегко и взрослому.

На завтрак Алеше подавался в деревянной расписной глубокой миске кусок дивно вкусного теплого пшенника, с ночи томившегося в огромной чугунной сковороде на жару в пещерной глубине печи, посыпанного крупным, зернистым сахаром и залитого ароматным, с кремовой прожелтью, топленым молоком, или румяный, с вкусной корочкой, творожник из своего творога, иногда — половинка густо обмазанного темным, терпким гречишным медом необъятного, пухлого, как лепешка, ноздреватого блина из просеянной ситом муки грубого размола, совершенно непохожего на деликатные полупрозрачные блинчики от мамы, и в заключение — сладкий, душистый компот из сушеных слив и яблок, что толстым шуршащим слоем лежали наверху на печи, досушиваясь под старыми сизыми стеганками и палевыми овчинными тулупами.

Бабушка очень скоро приучила внука к работе по хозяйству. Первым делом он наловчился пахтать масло в пахталке — неприподъемном дубовом корыте на ведро молока, со скошенными боковыми стенками, посередь которого возвышались деревянные широкие лопасти, насаженные на железный вал с изогнутой рукоятью сбоку.

Часами крутя эту нудную ручку, Алеша следил, как лопасти маслобойки бодро хлопают по зыбившейся белоснежной глади, словно старинный колесный пароход взбирается вразрез против течения, поднимая ребристые, кипенные волны своими натруженными плицами. Бабушка раз за разом снимала морщинистым указательным пальцем густое песочно-желтое масло, осевшее на лопастях, и споро лепила из него мокрыми, лоснящимися дланями колобок, поплотнее заворачивала его в серенькую, небеленую холстинку и осторожно опускала на дно ведра со студеной колодезной водой.

Плод дополуденной скуки ребенка — два-три шарика сливочного масла с округлыми вмятинами от бабушкиных пальцев — затем перекочевывал в глубокий земляной погреб, куда баба Маня с опаской, перекрестившись, спускалась по отвесной, стоймя стоявшей лестнице и строго-настрого запрещала Алеше даже заглядывать — падение метра на три вниз, вглубь, в промозгло-сырую хладную черноту не предвещало ничего хорошего.

Часть масла бабушка перетапливала вечером в печи, чтобы потом в стеклянных трехлитровках отправить в город — дочерям.

Пока внук бороздил молочные Амазонки в избе, баба Маня, не разгибая спины, ковырялась на огороде. Громадное поле картошки нужно было дважды за лето окучить, снова и снова обмотыжить, выпалывая руками вьющуюся по стеблям цепкую «березку», выдергивая с корнем живучие одуванчики; всякий день сбирать в жестянку с водой, подправленной керосином, прожорливых вишневых личинок колорадского жука; длиннющие грядки овощей требовали полива и щедрой раздачи удобрений, после которой внушительные дубовые кадушки с коровьим навозом надобно было заново долить водой, принесенной отполированным женскими плечами коромыслом из неблизкого колодца.

В обед стадо с тучами злых, докучливых слепней над подергивавшимися от боли спинами коров неспешно возвращалось в деревню и шло к реке на водопой. Алеша, за руку с бабушкой, солидно, по-взрослому нес на локте пустое эмалированное ведро с крышкой, которое обратно, подоив у воды Субботку, тащила километра два до дома уже она.

Мальчик побаивался молоденьких бычков в стаде. Они низко наклоняли лобастые головы с короткими рогами и с глухим порыкиванием и фырчаньем угрожающе надвигались на них, рыцарствуя пред боязливой юной Ночкой, что жалась по боку безразличной, олимпийски спокойной и покладистой Субботки.

Неустрашимая баба Маня трясла перед мордами младых нахалов сучковатым березовым полешком, которое расчетливо прихватывала с собой, приговаривая: «Я те, окаянный!». Бычки пристыженно ретировались и не делали потуг забодать внучка.

Ночка была уже в самом соку для продажи — две взрослые коровы были бабушке ни к чему.

Глава 14

Как-то раз Алеша, собирая в небольшую стеклянную банку мелких, недавно вылупившихся багрово-красных личинок с картофельных листьев, открыл для себя, что поле снаружи огорожено лишь прибитыми «двухсоткой» к малорослым столбушкам, врытым в землю метрах в трех друг от друга, двумя поперечными жердями. Ничего не стоило пролезть меж ними, чуть пригнувшись и приподымая коленки, и очутиться на отлогом склоне, поросшем молодыми дубами, пахнущем сухой, выжженной травой, анисом и клубникой, — что он и сделал.

Идти в пологую гору навстречу густому тенистому лесу, призывно шуршащему листьями впереди, было приятно: на каждом шагу попадались крупные ягоды спелой клубники, нагретой лучами июльского солнца, такой душистой и изысканносладкой, с легкой кислинкой, с запросто срывавшимся венчиком засохших, ломких чашелистиков.

Мальчик увлекся и незаметно погрузился в глубь леса, где светолюбивую клубнику сменила сочная кисловатая земляника, росшая в пасмурной тени деревьев алыми островками порознь в густой траве по соседству с хрупкими, прозрачно-белыми колокольчиками ландышей.

Постепенно кряжистые дубы уступили место березам, осинам и елям, кругом стало как-то мрачновато — солнышко почти не пробивалось сквозь густой полог развесистых крон — и он собрался возвращаться домой, вволю наевшись ягод.

Но когда развернулся обратно, то за спиной никакой тропинки не увидел. Перед ним плотным частоколом толпились такие же березы, осины и ели.

Алеше стало не по себе, он решил попробовать пойти прямо, никуда не сворачивая. Навстречу стали попадаться плотные заросли покрытого паутиной жесткого папоротника и полуистлевшие коряги, бурые трухлявые стволы поваленных деревьев, которых раньше не было заметно. Он почувствовал, что блуждает, идет не в ту сторону.

Развернувшись, ребенок побежал в обратном направлении, уже всхлипывая и не на шутку испугавшись.

Вскоре впереди вынырнула лощина, поросшая по крутым склонам плотным высоким кустарником.

Алеша понял, что заблудился. Он упал в траву и тихонько захныкал. Кричать в лесу он боялся, в какую сторону идти — не знал, истомился, замаялся; очень хотелось пить.

Мальчик подумывал лечь под куст и переждать дотемна. Тогда, казалось ему, он увидит мерцающие огоньки света из окон деревенских домов и сможет найти дорогу. Он помнил, что темнота — его союзник.

Вдруг Алеше почудилось, что в дебрях на другой стороне оврага мелькнул собачий хвост. Он обрадовался. Огромные деревенские псы никогда не трогали детей, вольготно разгуливая повсюду без ошейников, и не выносили только глупых молодых бычков да редких велосипедистов, кативших из города в соседние села к родителям на выходной. И за теми, и за другими гнались разноголосой стаей со свирепым лаем, норовя цапнуть за ногу.

Бывало, городской автомобиль, пылящий по колеям грунтовки, вызывал у них приступ недоуменного гнева и искушение впиться клыками, испробовать на прочность покрышку колеса. Но безмятежно идущий по своим делам сельчанин, тем паче ребенок, был им безразличен и удостаивался лишь благожелательного, с ленцой, взмаха хвоста.

Алеша уже собирался позвать пса, наверняка знавшего дорогу в деревню, но тут ему померещилось, что из гущи кустов на него в упор смотрят два янтарно-желтых, не по-песьи серьезных и пристальных глаза.

Мальчик вспомнил детские книжки про волков и чуть не разревелся в голос от жути. Матерые волки в книгах не отличались дружелюбием безобидных деревенских собак.

Он ползком попятился назад, не отрывая завороженного взгляда от густо переплетенных ветвей сползающего книзу кустарника, из которых кто-то за ним наблюдал. Он пятился на коленках, доколе котловина не скрылась за сплошной стеной вздыбленных стволов пятнисто-белых берез и серо-зеленых осин, затем поднялся и что есть мочи побежал в противоположную сторону — неважно куда, лишь бы подальше от светящихся глаз, в которых не было и следа ленивого благодушия хвостатых деревенских хулиганов.

Алеша бежал долго, покуда совсем не потерял дыхание. Впереди он завидел просеку и из последних сил обрадованно устремился к ней. Там было светлее, чем в лесу, там не было сбивавших с толку пестротой одинаковых пегих березовых стволов, а главное — там было всего два направления, куда пойти заплутавшемуся ребенку в поисках взрослых людей.

Выбежав на середку просеки и оглядевшись в обе стороны, вправо вдалеке он заприметил человеческую фигуру, которая, однако, удалялась широким, ходким шагом: зови — не дозовешься. Мальчик собрал остатки сил и снова побежал, крича «дяденька!» сквозь подступавшие к горлу и душившие, не дававшие набрать полную грудь воздуха, рыдания.

Человек неожиданно остановился и обернулся, то ли заслышав тонкий, срывающийся в плач голос, то ли что-то почудилось ему за спиной. Он пошел навстречу ребенку. Это был высокий жилистый мужчина лет пятидесяти, с корзиной, полной грибов, через локоть, в серой приплюснутой кепке набекрень и в кирзовых сапогах с отворотом.

— А ты здесь отколь взялся? — подняв брови, изумленно вопросил он мальца, растиравшего грязными пальцами влагу и раздавленных комаров на лице. — Где мамка и папка твои?

— Они дома, я потерялся, — пытаясь остановить горючие слезы и еще всхлипывая, пролепетал тот. — Я хочу к бабушке в деревню.

— Это в какую? — усмехнувшись и погладив растрепанные, вихром торчащие волосы на детской макушке, поинтересовался грибник.

На счастье, Алеша помнил название деревни, где жила бабушка.

— Эк тебя, малец, занесло! Далеко ты забрел, — закачал дяденька головой уже без улыбки, испытующе оглядев крошечную фигурку ребенка. — Как же тебя старая карга в лес-то одного отпустила?

— Я сам ушел — ягоды кушать, — сознался Алеша, — и заблудился.

— Понятно… — протянул, слегка задумавшись и посмотрев на клонившееся к закату, помалу блекнущее солнце, взрослый. — Ну, пошли потихоньку, отведу тебя к бабке. Я-то в другой деревне живу… Есть хочешь?

— Я пить хочу, — робко признался мальчик.

— Держи вот, пей, — вынимая из корзинки термос и наливая в крышку соломеннотерпкую теплую жидкость, предложил мужчина. — Это чай из медуницы со зверобоем и малиной заваренный, целебный.

Баба Маня в это время впервые в жизни изведала, как может садняще болеть, щемить, сжимаясь и прерывисто трепеща, сердце. Дочистив у поросят и в коровнике, постирав и выполоскав в речке белье, развесив его сушиться во дворе и обнаружив, что Алеши нет ни на огороде, ни перед домом, она решила, что тот пошел знакомой дорогой к галечному бережку водопоя, где они в обед вместе доили Субботку.

Вбежав на мост без перил и не найдя никого и на берегу, она подумала, что, не дай бог, ребенок мог свалиться в воду и утонуть.

Перейдя на другую сторону, она стала допытываться попадавшихся людей, не видели ли они мальчугана лет пяти, в шортиках и в рубашечке светленькой…

Никто не видел.

Тогда бабушка повернула обратно, воротилась к дому и направилась по выкошенному косогору прочь от деревни в сторону выпаса, останавливая редких встречных с тем же тревожным безответным вопросом… И пастухи не видали никакого мальчишку.

Оставалось вернуться, пойти на почту и позвонить Наде в контору, чтобы со слезами излить душу о случившемся несчастье — о том, что недоглядела старуха глупая…

Уже подходя к дому, задыхаясь и потирая ладонью влево под ключицей, баба Маня издалека завидела пару, мирно сидевшую на лавочке у палисадника под черемухой — высокого худощавого мужчину в кепке и прильнувшего к нему маленького мальчика, в котором, подойдя ближе, узнала своего внука.

— Ах ты, негодник этакий! Ты где был?.. Щас я тебе, вот, крапивой задницу надеру! — почувствовав, как камень свалился с души, накинулась она на Алешу, боязливо жавшегося к незнакомцу. — Я тебя по всей деревне ищу, везде оббегала!.. Чуть с ума не сошла!

Дяденька неспешно поднялся с лавки и сверху, нахмурив брови, воззрился на макушку пожилой женщины, повязанную платком, покачал головой и шумно вздохнул.

— Ты себе крапивой задницу надери, манда старая, — серьезно и внушительно предложил он. — Ты как его без надзора оставила?.. Какой дурак тебе вообще ребенка доверил? Вот я узнаю, кто его родители, и расскажу им, где его в лесу нашел… А не попадись он мне? Тебя прибить мало!.. А его не замай, скажи спасибо. Смышленый парень, хоть и городской.

До бабы Мани стали доходить слова строгого незнакомца и все мыслимые ужасные последствия случившегося. Она заплакала в голос.

— Золотенький мой, что ж я несу, дура безмозглая!.. Иди сюда, я тебя обниму, яхонтовый мой, прости ты меня, — причитала она, прижимая к грязному фартуку, который впопыхах запамятовала снять, запуганное лицо Алеши. — …Спасибо тебе, мил человек, по гроб вспоминать и молиться за тебя буду. Зайди в избу, покормлю вас с дороги обоих.

Войдя в дом, бабушка посадила мужчину, назвавшегося Федором, за выскобленный стол в красном углу под иконами с горящей лампадкой, достала ухватом из печи черный от копоти пузатый чугунок со щами, налила до краев глубокую глиняную миску, нарезала крупными ломтями ситник, вынула из комода расписные деревянные ложки, немного обкусанные по краю, затем нырнула в переднюю и воротилась с бутылкой водки и стаканом.

— Выпей на здоровье, Феденька, — поставив непочатую бутылку и граненый на стол перед спасителем, с умиленьем на лице попотчевала она. — Бог тебя благослови.

Федор отточенным жестом молча отмерил полстакана, коротко выдохнул и на раз опрокинул в себя содержимое, слегка занюхав краюшкой хлеба.

— А я по грибы ходил. Боровики вовсю пошли. Вон, корзину полную набрал — тебе сейчас отсыплю. Внучку пожаришь с картошечкой, — затеял он светскую беседу, помешав горячие, сдобренные сметаной щи ложкой. — Уж домой шел — вдруг в ухе что-то запищало, у меня так бывает. Ну, думаю, в горле пересохло — дай чайку хлебну. Потом слышу — вроде как дите плачет в лесу. Волчонок, что ль, потерялся?.. Поглядел по сторонам, глядь — малец! «Заблудился, — говорит, — дяденька»… Вот так вот — бог его спас, — со значением кивнув и посмотрев на хозяйку, подытожил мужчина и зачерпнул полную ложку щей.

— Воистину… А я-то уж, грешным делом, думала — утоп на речке, — призналась, облегченно вздыхая и нежно посматривая на внука, бабушка. — Дай-ка, Лешенька, я тебя еще поцелую…

— Ты смотри, одного в лес его не пускай, — предупредил, с аппетитом пережевывая кусок мяса и прихлебывая наваристые щи, Федор. — Слыхал, волки опять баловать заладили. Овцу задрали у одних, прям за домом. Привязанная была… Давненько их не стреляли — вот страх-то и затеряли, пошаливают, поганцы… Облаву бы на них устроить не мешало…

Алеша навострил ушки, но не рискнул поведать о хвосте и недобром взгляде из кустов в лесном овраге. Если это и впрямь был волк — он его не тронул. Скажи сейчас взрослым — кто знает, захотят убить… Ему было жалко серого.

Баба Маня попросила внучка не рассказывать маме о происшедшем. Покуда Алеша продержится и не выдаст ее, на день рожденья получит «пяток целковых с пенсии» и они вместе пойдут в «Старт», где внучок выберет себе любую игрушку, какую только душа пожелает.

Пять рублей было донельзя много. Те игрушки, на каковые указывал маме Алеша, обыкновенно стоили рубля два-три, не дороже, и мама их ему не покупала.

«Дорого, сынок… А давай вот этих солдатиков за сорок копеек?» — неизменно предлагала она.

«Ну ладно, давай солдатиков…» — со вздохом соглашался он с заурядной покупкой и почти никогда не клянчил, зная, что с мамой это бесполезно.

Мальчик осознал, что обладание сведениями, ежели их не выболтать ненароком, может принести плоды несравненно более ценные, чем нудное упрашивание сильных мира сего: «Ну мам, ну пожалуйста!.. Ну мне очень нужен этот кораблик!..»

О чем промолчишь, в том больше порой отрады…

Глава 15

После того случая в лесу бабушка как-то по-особому прониклась к внучку и стала охотнее уделять ему время. Она часто брала его с собой по грибы и неторопливо раскрывала все премудрости дошлого грибника.

Вскорости Алеша безошибочно определял, который неприметный бугорок, когда расшвыряешь сучковатой веткой давно опавшие, взопревшие буро-золотистые листья, скрывает замечательный белый гриб и какого размера белый в еду уже не годится, где искать сыроежки, волнушки, подберезовики и подосиновики, на каких полянках у гнилых пеньков повстречаешь забавные морковно-оранжевые лисички, чем хороша дубрава за домом и почему дубовик — царский гриб.

Тонкости разоблачения ядовитых грибов — коварных поганцев, что частенько злонамеренно притворялись съедобными — мальчик постигал на практике. Когда по вечерам, возвращаясь со стадом, пастухи приносили лукошко, собранное по дороге, за что их бабушка потчевала рюмашкой «беленькой», тот получал задание: «Постели газетку под лампочкой, выпростай на нее корзинку и отбери добрые вот в это ведерко… Мама придет в воскресенье — будет им от тебя подарочек».

Первое время баба Маня проверяла работу внука, но потом перестала — признала, поняла, что в грибах он разбираться научился.

Всякий гриб был для него солдатиком отличного рода войск — с отличным от других обмундированием, амуницией и оружием. И вычислить вражеского шпиона, подло норовившего втереться между своими бойцами, было совсем нетрудно: затесавшихся несъедобных лазутчиков изобличали одна-две неброские, но ясные детали.

Отправляясь с внуком в лес, бабушка старалась сманить какого-нибудь из поджарых деревенских псов, лениво валявшихся у обочины в ожидании редкого развлечения. Это было несложно: внушавший доверие волкодав получал авансом ломоть старого, заветренного пшенника на топленом масле либо мозговую кость со щей, после чего то ли из благодарности, то ли из своекорыстных побуждений с готовностью сопровождал их, бегая взад-вперед, сосредоточенно вынюхивая что-то в опавшей прелой листве и под корягами, грозно порыкивая в жесткие, кожистые листья папоротника, с треском и хрустом сухих веток продираясь сквозь кустарник.

Во время перекуса охранник получал заслуженную долю съестного.

Выгода от таких прогулок была обоюдной. Хвостатый приятель возвращался в деревню сытый и полный впечатлений. Бабушка говорила, будто все клещи, что караулят на цепких ветках кустов и в высокой траве, присосутся к неугомонному компаньону и не тронут их, да и волк издалека почует собачий запах и не рискнет за белого дня напасть на грибников.

Она была права. Алеша никогда больше не видел в лесу желтых, фосфоресцирующих глаз, а по возвращении домой, обследовав шерсть самоотверженного друга, всегда находил в ней с дюжину красно-коричневых, как спелая вишня, раздувшихся от собачьей крови клещей за ушами и на лапах, у высоко расположенного пятого коготка.

Баба Маня научила внука, как правильно осторожно извлекать кровопийц, чтобы головка не оставалась под кожей, и мальчик мстительно давил их подошвами сандалий. Псы терпеливо и, казалось, благодарно переносили процедуру.

К исходу лета Алеша настолько вернул доверие бабушки, что снова один ходил в тенистый дубняк на склоне холма за огородом, чтобы набрать зрелых, гнедобурых желудей для живших в сарае справных кабанчиков, обожавших эти хрустящие орешки на десерт. Мысли о том, чтобы углубиться дальше в темневшую впереди чащу, у него уже не возникало, да и незачем это было — дубы росли по краю леса, там, где было много солнца.

Подчас в придачу к полному мешку желудей внучек приносил домой и несколько пузатых боровиков с матово-коньячными шляпками — «вот умничка, вечереть ими будем, зажарим щас с картошечкой». Тогда на ужин он получал полную тарелку кушанья с королевской кухни и вечером уходил спать сытым и довольным собой искушенным кормильцем.

Алеше не нравилось спать в доме бабушки. Пропахшая нафталином передняя, где время остановилось со смертью мужа, предназначалась для гостей — бабушка туда почти не заходила и спала в задней, на полатях. Старинный деревянный комод с тяжелыми, широкими выдвижными ящиками, заполненными отрезами каких-то тканей, мотками пряжи и сто лет назад глаженной, залежалой одеждой, переложенной мешочками с тем самым нафталином, заставленный сверху пожелтевшими фотокарточками в металлических рамках и стеклянными вазами с искусственными цветами, его ровесник-диван с высокой гнутой спинкой и пыльным цветастым покрывалом, аляпистые разномастные узкие половики, необычная круглая, обитая кожухом из темного металла галанка, толстенной колонной подпиравшая потолок, что отроду не топилась — хватало жара печи в задней комнате.

Чудной бархатисто-плюшевый ковер-гобелен на стене буколически изображал не совсем одетого младого мужчину пастушеской наружности со свирелью в руках, что полулежа играл незатейливую мелодию двум красивым женщинам в античных пурпурных хитонах, с живым, возможно, чуть плотоядным улыбчивым интересом на него посматривавшим. Группа удобно расположилась под старым раскидистым древом на берегу озера и совершенно не мешала оленям и ланям, мирно предававшимся невдалеке своим нехитрым парнокопытным заботам.

Под ковром у стены стояла заправленная металлическая койка-полуторка с неимоверным числом громоздившихся друг на друге перин, так что целое зыбкое сооружение было высотой вровень с бабушкой. Та каждый вечер обеими руками помогала внучку вскарабкаться на самую вершину, где он проваливался в мякоть пуховых подушек, в духоту плотных стеганых одеял и долго, допоздна не мог уснуть от жары и клопов. Окна в доме никогда не открывались — даже форточки прикипели к рамам, но заедавшего гнуса, назойливо зудевших под ухом докучливых комаров, ночью все равно хватало.

Глава 16

Пару раз за лето бабу Маню с Алешей навестили Коркуновы — средняя дочь Елизавета с мужем Борисом — на мотоцикле «Урал» с зеленой коляской.

Тетя Лиза считалась ему крестной матерью, хоть мальчик и не был крещен: Панаров-старший полагал церковь и все, что с ней связано, за пережиток темных времен. «Фейербах полтораста лет назад все, что надобно знать о христианстве, написал», — авторитетно утверждал он.

Мама Алеши в вопросах религии была осторожней и предпочла бы без лишнего шума — «на всякий случай» — окрестить детей.

— У всех знакомых ребятишки крещеные, и Лизка Владьку покрестила, только мы своих до сих пор в церковь не свозили, — не единожды казнила она мужа.

— Ты хоть раз библию-то в руках держала? — со смехом спрашивал тот. — О христианстве читала что-нибудь?.. На кой черт тебе все эти попы с позолотой, доски крашеные да свечки?

Очевидно, и в отрицании религии Алешин папа был ближе к протестантству, чем к православию.

— Он что, поедет туда кресты лобызать, заразу цеплять? — подходил Панаров к тому же вопросу иной раз уже с медицинской точки зрения. — Вырастет, захочет покреститься — покрестится, это его дело.

— У нас на работе даже беззаветные коммунисты своих детей потихоньку покрестили, — не сдаваясь, увещевала Алешина мама. — А им партия в церковь ходить запрещает… Не глупей тебя люди.

— Ну да, на земле себе рай отгрохали — не прочь и с небом подстраховаться, — иронично замечал непреклонный супруг. — Только зря эти ханжи думают, что потихоньку… Среди попов больше всего стукачей. Кому нужно — всё знают. Мне-то как раз бояться нечего, мог бы запросто и в церковь сходить… Но вот чище от того не стану, а скорей наоборот — испачкаться придется.

— А ты прям святой! — не выдержав строгих рамок академической дискуссии о религии, привычно перешла на личности Надежда. — За одни пьянки-гулянки твои надо бы тебя…

— Пьянками я лишь себе зло творю, — прервал ее Анатолий. — Живу тем, что сам себя поедаю. А они там других жрут, в первую очередь тех, кто поближе, в зоне досягаемости… Карабкаются наверх по головам ближних, что в трясину затаптывают…

— Они это ради детей, ради семьи делают, — обелила неблаговидные поступки других Алешина мама. — Выцарапывают от жизни… А ты детей своих не жрешь?

— Был один бог такой у греков и римлян, что насыщался годами, водился грех за ним… Я — нет, — Панаров упрямо вздернул голову с густыми жесткими волосами. — Я их будущего не лишаю, просто ничего навязывать в жизни не хочу. Даже церковь… Сами пусть выбирают.

— А много у них будет будущего и выбора? — не без сарказма над кристально чистой совестью мужа переспросила супруга. — Чтобы в институт поступить, в город переехать, тоже денег надо.

— У нас высшее образование бесплатное, — махнул тот рукой без особой, впрочем, уверенности. — Голова будет работать — поступят.