Прежде чем увянут листья

— Спасибо, что пришли на помощь. Я уже была готова провалиться сквозь землю… И все же какого вы мнения о программе?

— Я бы сказал, довольно своеобразная. В некоторых номерах много отступлений от принятой трактовки. А если совсем откровенно — программа пока сырая.

— С последним согласна, — отвечает Ингрид. — Поэтому я и предлагала отложить выступление… Как вы сказали: своеобразная, с отступлениями от принятой трактовки?

— Именно так, если говорить коротко, — отвечает Юрген с легким поклоном, как бы прося у Ингрид извинения.

В этот момент танец заканчивается. Юрген провожает партнершу к ее столику и замечает, что на него смотрит красивая блондинка с чувственным ртом.

Лейтенант подсаживается к Рошалю, и тот ошарашивает его очередной новостью:

— Напротив нас сидит Майерс. Знаете, он неравнодушен к учительнице.

— С которой я танцевал?

Рошаль кивает.

Юрген украдкой смотрит в сторону Майерса — тот сидит в компании, расположившейся за сдвинутыми столиками. И лейтенант вдруг вспоминает, что с командиром отделения ему еще предстоит неприятный разговор.

— А она? Ей тоже нравится Майерс? — спрашивает он Рошаля.

— Этого я не знаю. Несколько раз они танцевали… Но не думаю, что их отношения зашли далеко.

Вновь праздничный шум заглушает музыка. Юрген смотрит в сторону Майерса, и неожиданно их взгляды встречаются. Майерс встает, чтобы пригласить на танец Ингрид Фрайкамп. И снова лейтенант замечает блондинку, которая сидит за столиком Ингрид и бросает в его сторону призывные взгляды.

— Это Лило, секретарша школы, — дает справку Рошаль. — Поговаривают, что в любовных делах ее способности выше средних. Глядя на нее, этому можно поверить.

Тем временем Майерс кружит возле их столика Ингрид, что-то говорит ей. Лицо девушки разрумянилось, она смеется, и, судя по всему, ей приятно танцевать с сержантом. «Черт возьми! — думает Юрген. — Почему бы и мне не потанцевать?» Он приглашает блондинку, и все сидящие за столиком улыбаются. Улыбается и блондинка, но не так, как другие. Она кладет руки на плечи Юргену, при этом кончики ее пальцев касаются его шеи, запрокидывает голову и смотрит ему в глаза. Нет, такой взгляд невозможно выдержать. Он волнует лейтенанта. Впрочем, волнует его и слегка приоткрытый рот, и тонкий аромат ее духов.

Когда танец заканчивается, блондинка интересуется, не новичок ли он в деревне и долго ли здесь пробудет.

— Вы угадали, — отвечает лейтенант.

— Вам нравится у нас?

— Сегодня — да.

Блондинка смеется, слегка пожимает ему руку и рассыпается в комплиментах: мол, у того, кто умеет так петь, должен быть богатый духовный мир, он, вероятно, натура глубоко чувствующая. Юрген невольно улыбается, а когда подводит блондинку к столику, она произносит «спасибо» так выразительно, что не остается никаких сомнений в ее симпатиях.

— Я не ошибся в своей оценке? — ухмыляется Рошаль.

Но лейтенант уходит от ответа:

— Танцует она неплохо… Может быть, еще по рюмке?

У стойки они заказывают по рюмке водки, потом идут пить кофе в комнату для приезжих. Здесь не так людно и шумно, но они не задерживаются надолго. Когда они возвращаются в зал, их оглушает веселый гвалт — оркестр исполняет марш. Юрген скользит глазами по парам и видит, что Майерс вновь танцует с Ингрид Фрайкамп, а рядом с ними блондинка в паре с огромным здоровяком лет тридцати, который обхватил ее ручищами и стремительно крутит.

Юрген раздосадован: блондинка смотрит на своего партнера таким же влюбленным взглядом, каким всего несколько минут назад смотрела на него.

— А как полное имя блондинки? — спрашивает лейтенант Рошаля.

— Не знаю… Думаю, его вообще мало кто знает.

— А это кто?

— Моряк. Наверняка по его заказу будут исполнять его любимую «Голубку».

— Вот так номер! А что этот моряк делает здесь, в горах?

— Строит дома, водит комбайн, а если где-нибудь в округе устраивают ярмарку, выступает как силач — рвет цепи.

Рошаль, как всегда, прав: вскоре оркестр начинает играть «Голубку» по заказу моряка. Танцевальная площадка пуста, она предоставлена лишь одной паре. Моряк выделывает замысловатые па, его тело и тело Лило, кажется, слились воедино. «Что за дурацкая сцена! — думает Юрген. — Какая пошлость!» Он теряет всякий интерес к празднику, допивает свое пиво и выходит на улицу вместе с Рошалем.

На улице свежо. Дождь кончился. От ветра бежит рябь по лужам. За околицей такая темень, что хоть глаз выколи. В ветвях деревьев и в проводах посвистывает ветер.

— А почему вы не вместе, когда ходите в увольнение? — спрашивает лейтенант. — Например, куда подевался Барлах?

— Он в увольнение не ходит. Да и Франк Майерс нас сторонится. У каждого свои заботы… Вы что, сняли с него стружку?

— Да, снял, если вы предпочитаете жаргон. Но, кажется, наш разговор прошел впустую. Майерс ощетинился как еж, а я, к сожалению, сорвался…

Придя домой, Юрген пытается уснуть, но сон не приходит. Голова полна каких-то беспорядочных мыслей. Диапазон их довольно широк — от Майерса до событий в танцзале, эпизоды учений сменяются раздумьями о командирах отделений его взвода, которые, как ему кажется, далеки от того, чтобы представлять собой спаянный командирский коллектив.

В ходе учений он наблюдал за солдатами. Выучка у них вроде бы и неплохая, но за полгода можно добиться гораздо большего. Конечно, если все будут к этому стремиться. Вопрос заключается в том, кто будет стремиться сам, а кого придется заставлять… «Завтра же соберу командиров отделений, — решает Юрген. — Или они меня поддержат, или мы так и будем посредственным взводом». Взгляд Юргена останавливается на фотографии Марион. Он встает и принимается писать ей письмо. Но с письмом ничего не получается: дважды он начинает и тут же комкает листы бумаги. «Лучше бы я остался на празднике… Хотя бы на один вечер забыл обо всем», — мысленно сетует Юрген. И неожиданно для самого себя громко бурчит:

— А не лучше ли послать все к черту?!

Он гасит свет, укладывается на койке: в конце концов, надо уметь заставить себя спать.

Утром снова дождь. Лейтенант и командиры отделений сидят за столом в натопленной комнате. На лице Рошаля написано любопытство; Барлах смущенно ерзает на стуле; Майерс бледный, под глазами у него темные круги. Юрген пытается угадать, о чем они думают.

— Мы собрались на совещание сегодня, в воскресенье, — говорит он, — потому, что во вторник прибывает новая смена, завтра же вряд ли удастся выбрать время для разговора. Но традицией такие совещания стать не должны. Пока все понятно?

— Приказ есть приказ, — бросает Майерс. — Какие тут могут быть вопросы?

— Тогда будем считать, что в одном важном вопросе наши мнения сошлись, — подчеркивает Юрген. — Но мы не выяснили другое — как лучше строить наши отношения. Мне хотелось бы знать ваше мнение, ибо нам предстоит стать единомышленниками… — И далее Юрген излагает свои первые впечатления, а одновременно следит за реакцией командиров отделений.

Рошаль что-то записывает в тетрадь, Барлах слушает, склонив голову. Судя по всему, критические замечания в его адрес ему не в новинку, он уже привык к ним. Что же касается Майерса, то он скривил губы и уставился куда-то в угол. Когда лейтенант упоминает его фамилию, Майерс бросает на него острый, испытующий взгляд.

— За последние полгода были выполнены не все задачи, — продолжает Юрген. — По крайней мере, не всеми. Вы согласны с этим заключением?

— Не совсем. Вернее, в принципе не согласны, ибо требования — одно, а жизнь — совсем другое, — возражает Майерс. — Я суммировал мой трехлетний опыт и пришел к такому выводу.

— Что значит «требования — одно, а жизнь — совсем другое»?

— Откровенно? Без прикрас? — с вызовом спрашивает Майерс.

— Для того мы и собрались, — отвечает Юрген.

— Хорошо… Представляете ли вы, как построен наш распорядок дня? Командир отделения должен присутствовать на зарядке, учебных занятиях в течение всего дня, при приеме пищи, чистке оружия и уборке помещения, а когда у солдат свободное время, нам надо готовиться к завтрашним занятиям. Прибавьте к этому дежурство по роте и занятия для младших командиров. И это еще не все. Бывают моменты, когда хочется послать все к чертям… И вы вряд ли что сумеете изменить.

— Это правда, — подает голос Барлах. — Порой не остается времени, чтобы спокойно поесть.

— Чепуха! Все это не соответствует действительности! — взрывается Юрген. — Командир отделения Майерс сам создал себе такую обстановку. Или примерно такую…

Барлах пожимает плечами, и этот жест беспомощности еще больше раздражает Юргена. Ему хочется возразить, но тут опять вступает Майерс:

— Во время нашего последнего разговора у меня сложилось впечатление, что вы думаете по-другому.

Юрген откидывается на спинку стула, скрестив на груди руки:

— Это разные вещи. Давайте твердо определим тему сегодняшней беседы.

— А я вижу в этом прямую связь, — упорствует Майерс. — И если вы ее не признаете, то нам остается только слепо повиноваться.

Юрген настораживается: наконец-то Майерс высказался откровенно. Лейтенант пытается укрепить наметившийся контакт:

— Что же, давайте поспорим о принципах… Во-первых, условимся говорить конкретно, по существу. Во-вторых, интересы нашего общего дела превыше всего и их должен защищать каждый. Согласны?

В глазах у Майерса удивление, а Барлах беззвучно смеется:

— Согласны.

— И еще, — продолжает лейтенант, — будем стараться все вопросы решать в рабочее время. Можно считать, что мы договорились по этому пункту?

— Так точно! — реагирует первым Барлах и тут же смущенно смотрит на других командиров отделений, но видит, что согласны все.

— Желаю вам приятно провести воскресенье, — заканчивает лейтенант. — Барлах, задержитесь на минутку.

— Ну, рассказывайте, — говорит Юрген после того, как Майерс и Рошаль выходят.

Барлах явно не в своей тарелке. Он присаживается на краешек стула и машинально перебирает пуговицы кителя:

— А что, собственно, рассказывать? Лучше спрашивайте.

— Спрошу, когда будет нужно. А теперь рассказывайте.

Петеру Барлаху двадцать лет. В двенадцать он смастерил радиоприемник. Когда его сверстники гоняли футбол или пили с девчонками колу, он увлеченно засиживался над техническими задачами, чертил, разбирал головоломки. Закапчивая десятый класс, он не задумывался над выбором профессии — для него не существовало ничего, кроме электротехники.

Барлах был лучшим среди учеников, потом получил грамоту лучшего рабочего. Когда пришло время призываться в армию, на призывной пункт поступила весьма лестная характеристика, которая отражала жизненное кредо Барлаха. Коллеги писали, что он откровенен, честен, скромен, общителен, предан социалистическому государству. Правда, кто-то отметил, что иногда Петер Барлах предпочитает одиночество.

Решили, что со временем из него получится отличный командир отделения. «У вас есть какие-либо сомнения?» — спросили Барлаха на призывном пункте. Сомнений у него не было. Он выслушал аргументы и согласился с ними.

Служба проходила без особых происшествий. Барлах оказался толковым солдатом в соответствии с той характеристикой, какую ему дали. Трудности начались, когда ему пришлось выступить в роли командира. Здесь у него совсем не заладилось — командовать, отдавать приказы он явно не умел, и подчиненные это сразу заметили.

Реакция была двоякая: одни самостоятельно выполняли то, что должен был бы приказать он; другие старались воспользоваться его слабостью. Прием всегда применялся один и тот же: «Товарищ командир отделения, у меня не получается. Честное слово! Стараюсь изо всех сил, но не получается…» Барлах верил подобным хитростям, и у него возникали все новые трудности. То, что Глезер делал играючи, чуть ли не одним пальцем, ему давалось с трудом. Но, как говорится, не боги горшки обжигают. И Барлах со временем нашел выход из положения: он перестал приказывать от своего имени. «Командир взвода приказал» — так отныне звучали его распоряжения.

Это подействовало, солдаты начали проявлять послушание, правда некоторые не без комментариев, типа: «Вам легко говорить», «Опять мне отдуваться», «Опять двадцать пять».

Воинская служба превратилась для Петера Барлаха в сплошное противоречие. Он перестал быть командиром — он лишь передавал приказания и пытался устранять недоразумения, которые, собственно, сам и создавал. Он превратился в козла отпущения как в глазах солдат, так и в глазах начальников. Свои просчеты он замечал, когда было уже поздно. Барлах утешал себя: разъедется этот набор, а с новым все будет по-другому, старое больше не повторится… Но пожелания оставались только пожеланиями…

— Я, видимо, совершил ошибку, согласившись стать младшим командиром. Я родился не для того, чтобы приказывать, — откровенно сознается Барлах.

— Вы думаете, командирами рождаются? — спрашивает Юрген.

Барлах пожимает плечами, а потом говорит:

— Такими, как Майерс и Рошаль, наверняка.

Юрген откровенно возмущен:

— Послушайте, товарищ Барлах, как бы там ни было, вы командир, и я ожидаю от вас безупречной службы. Умение правильно настроить себя составляет половину успеха. То, что вы хотите привить другим, должно стать вначале вашим неотъемлемым качеством. И именно этого я требую от вас!

Он испытывает непреодолимое желание схватить парня за плечи, встряхнуть как следует и сказать: «Черт возьми, старина, да соберись же ты с силами, прояви характер! Иначе как же я буду работать со взводом, если у меня такие командиры отделений?»

7

Новички прибывают в первой половине дня. К четырнадцати часам капитан Ригер собирает командиров взводов. В конце совещания звонит телефон. Ригер снимает трубку, а затем обращается ко всем присутствующим:

— В каком взводе Зигфрид Цвайкант?

— В третьем, — отвечает Юрген.

— Хорошо. Наведите порядок: новобранец Цвайкант прибыл к месту службы, не сбрив бороду.

Зигфрид Цвайкант — студент философского факультета, он зачислен в отделение Рошаля.

В расположении взвода Юрген тщательно расправляет складки на кителе и входит в комнату. Цвайкант стоит у стола и распаковывает свой чемодан. Роскошная борода скрывает сухощавое лицо — глубоко посаженные лукавые глаза, нос с легкой горбинкой, тонкие губы. Новобранцы вскакивают со своих мест, смущенно и неуверенно смотрят друг на друга, не зная, что делать дальше.

Командира отделения в комнате нет, но Юрген не хочет, чтобы новички заметили его удивление в связи с этим неожиданным обстоятельством. Он представляется, подает каждому руку и, остановившись перед философом, обращается к нему с приказной ноткой в голосе:

— Рядовой Цвайкант, отправляйтесь в парикмахерскую и сбрейте бороду. Кстати, разве вам не объяснили на призывном пункте, что в армии ношение бороды запрещено?

— Видите ли… Не знаю, как вам это объяснить, ведь я говорю с человеком, который в силу своей профессии ненавидит бороды… Борода составляет часть моего существа, как сорочка или пиджак. Если ее снять, я буду чувствовать себя голым.

— У вас будет возможность отрастить ее позже, когда закончится служба, — добродушно заключает Юрген. — Вы же снимаете сорочку и пиджак, прежде чем прыгнуть в воду в бассейне? Вам все ясно?

— Да, пожалуй, этого не избежать, — признает Цвайкант. — Но мне все-таки хотелось бы осветить этот вопрос.

У всех невольно вырывается смешок, у всех, кроме Юргена, который несколько смущен подобным ответом.

— Что бы вы хотели?

— Осветить вопрос… доказать несостоятельность вашего сравнения, вскрыть его истинный смысл, ибо, как мне кажется, ваше сравнение не выдержит научной проверки…