Прежде чем увянут листья

Теперь уже и Юрген смеется вместе со всеми:

— Готов в любой момент, а теперь — марш бриться!

Цвайкант мнется:

— Сейчас иду… Если это неизбежно, то, с вашего разрешения, я сбрею бороду сам.

Новобранец уходит, а Юрген, покачивая головой, интересуется, что думают о происшедшем остальные.

— Ну и тип! — бросает Уве Мосс, приземистый, мускулистый парень. — Видно, из тех, для кого существует проблема, с какого конца разбивать яйцо. Посидел бы на тракторе во время сева, а потом во время уборки и — спорю на что угодно! — заговорил бы как нормальный человек.

— С ним, вероятно, придется выяснять не один вопрос… — говорит Бернд Вагнер, машиностроитель из Магдебурга. — Одно из двух — или остряк, или законченный кретин.

На лацкане пиджака Вагнера Юрген замечает значок СЕПГ и серьезно говорит:

— Не исключено. Но хотелось бы надеяться, что не только мне и командиру отделения придется решать эту проблему.

— Предоставьте это мне! — вызывается Мосс. — Я сразу его прижму, причем с большим удовольствием. Отныне предлагаю называть его Светильником.

Вперед выступает стройный темноволосый юноша в безукоризненно сидящем модном костюме. Он протягивает Юргену руку и представляется:

— Ханнес Райф. Разрешите сказать пару слов.

— Естественно.

— Я немного знаю Цвайканта. Рядом с университетом находится студенческая пивная, в которой я работал официантом… Смотрите не ошибитесь в парне. Мне как-то довелось слышать его разговор с профессором. Так знаете, он положил профессора на лопатки…

— Ничего, я все равно сделаю из него Светильник, — упорствует Мосс. — У меня с такими разговор короткий.

— Тогда поберегись, парень, — предостерегает Райф. — Не пришлось бы потом кусать локти.

Юрген внимательно рассматривает стоящих перед ним новобранцев и спокойно говорит:

— Для начала давайте внесем ясность. Здесь, в армии, никто никого не прижимает, не делает зла товарищу. Здесь каждый — член армейской семьи. Все понятно?

Одни говорят «да», другие кивают. Кивает и Мосс, но в глазах у него явное несогласие. Юрген выдерживает его взгляд, пока Мосс не отводит глаза, и, улыбнувшись, завершает беседу:

— Итак, будем считать, что вы прослушали предельно короткую вступительную лекцию о воинской службе. В армии отвечают: «Есть», а если что непонятно, то спрашивают об этом. Продолжайте устраиваться!

Командиров отделений лейтенант застает в комнате Глевера — они совещаются. Свое неудовольствие он старается скрыть.

— Мне кажется, что первой задачей сейчас является забота о новобранцах, — подчеркнуто строго говорит Юрген. — Займитесь этим!

— Товарищ лейтенант, мне хотелось дать последние наставления, — докладывает Глезер, когда сержанты выходят из комнаты. — Семь раз отмерь, один…

— Не имею ничего против личной инициативы, но на будущее прошу мне обо всем докладывать.

Глезер отдает честь:

— Так точно!

8

После провала на празднике весны в кооперативе ученики приходят на репетицию подавленные и обескураженные. Как ни старается Ингрид поднять их настроение, все впустую, словно она толчет воду в ступе. Наконец одна из девушек робко бросает:

— Вот лейтенант бы нам помог.

И все сразу начинают волноваться, будто растревоженный пчелиный рой. Все согласны, все рвутся высказаться, перебивая друг друга, пока Ингрид не требует абсолютной тишины.

— Перестаньте ныть! Я просила лейтенанта о помощи, но он отказал, сославшись на чрезмерную занятость. Не тащить же мне его к вам за рукав. И потом, дорогие мои, почему вы ведете себя так, будто окончательно убедились, что собственными силами нам не справиться? Давайте сообща разберемся в причинах провала, как вы называете нашу неудачу. Прошу высказываться!

Смущенное молчание. За ним следуют робкие объяснения. Одни извиняются, другие отделываются отговорками.

— Мы, видимо, сразу на многое замахнулись, не имея для этого достаточных оснований. Я думаю, что без лейтенанта нам не обойтись. Пригласите его еще раз, ну хотя бы на следующую репетицию. Передайте ему, что мы хотим поблагодарить его за то, что он нас выручил на празднике. Если и это не подействует, тогда мы отправим к нему наших делегатов, — говорит один из парней.

Ингрид со вздохом соглашается.

Здание школы несколько в стороне от деревни, на опушке леса. Под соснами и березами заросли голубики, которая уже начала цвести. Еще дальше — оставшиеся от строительства холмики мусора, уже поросшие травой и мелким кустарником.

Ингрид нравятся сумерки. Нравится протоптанной тропинкой возвращаться в деревню. Что же предпринять? Позвонить? Или пойти без звонка, наудачу? Впервые Ингрид понимает, что зарвалась, переоценила свои силы, когда решилась на создание такой большой группы.

В тот день она здорово рассердилась на лейтенанта и до сих пор сердится. Эти шуточки при первой встрече на берегу реки, затем бесцеремонность, с какой он влез в их программу, и, наконец, то, что ушел с праздника, даже не попрощавшись… Все воскресенье было испорчено. А ведь она хотела превратить его в маленький праздник. Не получилось. Да и как могло получиться, если день начался с дождя и печальных мыслей?

…Остаток вечера она танцевала с Майерсом. Только раз сержанта опередил Корбшмидт, а еще раз — Шперлинг, ее директор.

— Кто этот певец? — спросил Шперлинг о лейтенанте. — Ты с ним знакома?

— Немного. А почему вы спрашиваете?

— Он тебе нравится?

Ингрид удивлена:

— Что значит — нравится? Он симпатичный. Но если бы мне кто-то действительно понравился, я бы не стала делать из этого тайны.

Шперлинг рассмеялся:

— Ладно уж, не скрытничай.

После танцев ее вызвался проводить Майерс. Дорогой он болтал что-то о любви и неиспользованных возможностях молодости. Даже попытался прижать ее, но она отстранилась. И Майерс взорвался:

— А ведь с лейтенантом, который бренчит на гитаре, ты наверняка держалась бы по-другому!

— Ты просто пьян! — обрезала его Ингрид…

Она гонит прочь воспоминания о вечере и совершенно неожиданно сталкивается нос к носу с Юргеном. Ошарашен встречей и лейтенант. Он машинально протягивает ей руку.

— Хорошо, что мы встретились. У меня к вам поручение от хоровой группы. Ребята просят вас помочь.

— Это действительно поручение?

— Ну конечно. И если мне не удастся вас убедить, они сами придут к вам.

— Разве у вас нет преподавателя музыки?

— Есть, но он уже ведет два хора.

— Пожалуй, можно попробовать. Но следует договориться о самом важном.

— То есть?

Юрген делает широкий жест рукой:

— Например, по организационным вопросам. В первую очередь о форме и содержании, которые здесь, на перекрестке, не совсем удобно обсуждать.

— Пойдемте ко мне. До моего дома два шага.

— Неудобно как-то.

— Почему же? Я ведь не предлагаю вам провести у меня ночь. Обсудим все важные вопросы, я сварю кофе. Ну пошли же!

Возле дверей их встречает Ирена Холлер. Всем своим видом она подчеркивает, что оказалась здесь случайно. Она осматривает Юргена острым взглядом, бормочет: «Здравствуйте» — и намеревается уйти, но Ингрид останавливает ее:

— Это лейтенант Михель. Он согласился помочь мне в работе с хором.

Холлер хорошо осведомлена.

— Ах, вы тот самый офицер, который спас группу распространения культуры от провала. Вся деревня об этом говорит. Наверное, было очень трогательно. Жаль, что мой муж был занят и мы не смогли прийти на вечер.

Тем временем Ингрид поднимается по лестнице и зовет Юргена:

— Идите же, у меня не так много времени.

Лейтенант прощается со словоохотливой Холлер:

— Ну это было не так страшно. А теперь — простите!

— Понимаю, понимаю. Служба есть служба. Рада была с вами познакомиться.

— Извините за беспорядок, — предупреждает Ингрид, когда они входят в комнату.

Вокруг пушистого коврика разбросана всякая всячина: проигрыватель и пластинки, газеты, книги, коробка с печеньем, ящик с красками и кистями.

— Это мой индивидуальный уголок отдыха, — объясняет Ингрид. — Его я привожу в порядок только раз в неделю. Садитесь.

Юрген осматривается, улыбается. В комнате царит тот беспорядок, который придает ей своеобразный уют. Непроизвольно Юрген вспоминает квартиру Марион. Нет, у нее подобное было бы невозможно: все эти подушечки на диване, книга на коврике с загнутыми страницами, открытая коробка печенья…

— Садитесь, — вновь приглашает Ингрид, ставя чайник на плиту и доставая чашки из шкафа. — Не пройдет и суток, как вся деревня будет судачить о том, что вы были у меня.

— Неужели фрау Холлер? — удивляется Юрген, усаживаясь в кресло.

Ингрид подтверждает кивком:

— Ирена Холлер болтлива, как сорока из страны сказок, а ее супруг почти законченный обыватель. Бедняга Юпп…

— Юпп Холлер? — удивляется Юрген. — Я уже знаком с ним. Он тоже живет здесь?

— Он-то прекрасный человек, — отвечает Ингрид, ставя на столик кофейник. — Но займемся уточнением принципиальных положений. Выкладывайте, я слушаю вас.

— Мне кажется, основной пункт уже сформулирован, — говорит Юрген. — Это сделала фрау Холлер. Вероятно, неосознанно она назвала вас группой распространения культуры. Не певческим клубом, не хором, не группой чтецов-декламаторов, не группой инструменталистов, а именно группой распространения культуры. В пятидесятые годы каждый член самодеятельности вносил в это дело свой небольшой вклад, и тогдашние программы многим нравились. Но сегодня требуется гораздо большее. Я знаю некоторые самодеятельные группы, хоры и певческие клубы, которые не уступают профессиональным. Нечто подобное можно создать и из вашего коллектива.

— Извините за любопытство, а как это сделать?

— Из вашей группы, за исключением двух-трех человек, не имеющих голоса, может получиться неплохой хор. Начинать надо с постановки речи, потом составить современный репертуар. Только через полгода можно будет выступить. И конечно, не стоит обольщаться надеждой на большой успех.

Ингрид подпирает щеку рукой, молча смотрит на лейтенанта и наконец спрашивает:

— А вы учли, что мы живем в Борнхютте, а не в большом городе?

— Я бы, пожалуй, попробовал, если бы не возражал командир роты.

— Какую же роль вы отводите мне? Репертуар наверняка составят солдатские песни, постановка речи сведется к умению подавать команды, а гитару можно использовать для того, чтобы научиться отбивать такт в марше.

Теперь и Юрген подпирает рукой щеку. Выходит довольно смешно, но возражает он серьезно:

— А почему в репертуар нельзя включать солдатские песни? Нам нечего стесняться. Что же касается постановки речи, за это следует взяться вам. И если вам удастся не только поставить артикуляцию, но и научиться отдавать команды, это превзойдет все мои ожидания. Что же касается гитары, то, как известно, она не входит в реквизит военного оркестра и потому будет служить вашей группе. Это и есть те условия, на которых я готов оказывать вам помощь.

Ингрид долго смотрит на него, а потом с теплотой в голосе говорит:

— Если откровенно, то у меня не было таких далеко идущих планов. Но я согласна. Итак, договорились, вы добиваетесь разрешения командира роты, а я займусь подготовкой ребят.

— По рукам!

Ингрид провожает лейтенанта к выходу, прощается и при этом замечает, что Ирена Холлер подглядывает за ними в окно. «Мне бы следовало поцеловать его, — думает Ингрид, поднимаясь по лестнице. — Может быть, тогда эта мегера перестала бы ревновать меня к своему мужу…» Почему-то Ингрид не хочется убирать чашки, из которых они пили кофе. Она устраивается на коврике, ставит пластинку, но мелодия не увлекает ее — она размышляет…

Лотар, сын Юппа Холлера, уже с залысинами и наметившимся животиком, вскоре после переезда Ингрид в их дом начал проявлять повышенный интерес к педагогике. Естественно, этот повышенный интерес был связан с воспитанием его собственного сына. Ингрид с готовностью отвечала на все вопросы Лотара, но вскоре приметила, что Ирена на нее косится, а старый Юпп на что-то намекает.

— Что это Лотару понадобилось у тебя сегодня вечером? — спросил он как-то.

— Как обычно, говорил об отпрыске… Постой, Юпп, уж не думаешь ли ты, что у меня что-то с твоим Лотаром? — напрямик спросила Ингрид.

Старик не спеша высморкался и с грустной усмешкой ответил:

— У тебя — нет, а у него — да.

— Так что же мне, выставить его за порог, когда он снова придет?