Прежде чем увянут листья

События развиваются быстрее, чем можно было предположить. В охранение выделяется взвод Кантера.

Звезды еще довольно ярки, и заря только зарождается, а рота в пешем порядке, стараясь не шуметь, уже подтягивается к исходному району, на границу между лесом и полем. Отсюда просматривается весь лесной участок. Он перерезает поля, пастбища и с востока почти достигает участка, где растет строевой лес. Он простирается насколько хватает глаз.

Юрген настраивает бинокль — сучья и молодняк мешают обзору. Несколькими минутами позже он и Кантер лежат в мокрой от росы траве рядом с капитаном и тот отдает им боевой приказ.

Обер-лейтенанту Фрейду приказ был отдан еще на марше. Его взвод должен перекрыть восточную опушку и не допустить прорыва «противника» в сторону участка со строевым лесом. Второму и третьему взводам надлежит быстро и бесшумно преодолеть открытый участок местности и прочесать лес. Командир роты назначает ориентиры, указывает возможные направления атаки, определяет порядок взаимодействия взводов. Связь между ними должна поддерживаться по рации.

Кантер успевает шепнуть Юргену:

— Счастливого вступления в должность.

— Спасибо! — улыбается в ответ тот.

Для оценки обстановки совсем не остается времени — сумерки, конечно, разумнее использовать для выдвижения, а приказ отделениям отдать на ходу. Пока Юрген бежит к своему взводу, созревает решение: отделение Барлаха поставить в центре, так будет легче наблюдать за его действиями; отделение Рошаля — на левый фланг, он будет взаимодействовать со вторым взводом; отделение Майерса — соответственно на правый фланг. Лейтенант и командиры отделений быстро идут по высокой мокрой траве. Юрген указывает ориентиры, сообщает данные о «противнике», уточняет задачу и порядок взаимодействия.

— Следите за направлением и поддерживайте связь. Все! Выполняйте! — дает он последнее напутствие.

Отделения рассыпаются в цепь. Юрген, радист и связные следуют за Барлахом. «Противник» — у него синие повязки на рукавах — замаскировался в лесу.

Юрген недоволен: отделения недостаточно быстро и слаженно развернулись в цепь. Некоторые солдаты двигаются так, словно что-то ищут в траве. Разве так действуют в бою? Но сейчас уже ничего не изменишь.

Последние метры открытого пространства они преодолевают бегом. И вот кустарник и деревья смыкаются за цепью. В лесу еще совсем темно. Почва местами болотистая, покрыта густой травой. Она-то и скрадывает шум передвижения. Правда, временами слышится хруст ломаемых сухих сучьев.

Позади уже половина лесного участка. И тут с левого фланга доносится шум боя: автоматные очереди сливаются с глухими взрывами учебных гранат. Поступает приказ: предотвратить прорыв «противника» на фланге, задержать его или вытеснить на открытую местность, где он будет уничтожен группой блокирования.

Юрген мгновенно принимает решение: отделениям Барлаха и Майерса увеличить скорость продвижения и окружить «противника». Лейтенант передает приказ Барлаху и бежит к отделению Майерса. Но что это? Отделения Майерса на обусловленном месте нет. Оно словно сквозь землю провалилось. С губ лейтенанта срывается проклятие. Вместе со связными он углубляется в образовавшуюся в цепи брешь.

Они продираются через кусты и неожиданно нос к носу сталкиваются с тремя солдатами с синими повязками на рукавах.

— Стой! Бросай оружие! — И трое солдат «противника» берут Юргена и связных на прицел.

Лейтенант знает правила боевой игры, в частности, ему известно, какой это позор попасть в плен к разведчикам «противника». У него опускаются руки. Но в этот момент из ближайших кустов на «противника» набрасываются Майерс и его солдаты. Юрген молниеносно отбивает в сторону карабин ближайшего разведчика и срывает с его рукава синюю повязку. Все происходит в одно мгновение.

— А теперь на сборный пункт! Вперед! — отдает лейтенант команду разведчикам.

Их старший уже пришел в себя. Он смеется и спрашивает:

— Вы специально устроили засаду или вам просто повезло?

По правде сказать, Юрген не знает, что ответить. Командир разведки, судя по возрасту, офицер и, вероятно, старше Юргена по званию, но правила есть правила.

— Выполняйте приказ! Вперед!

Майерс с улыбкой наблюдает за происходящим. Юргену хочется, чтобы сержант доложил обстановку, но грохот боя нарастает.

— Восстановить связь с третьим отделением! Правым флангом выйти на опушку леса! Не допускать прорыва «противника»!

Улыбка сразу исчезает с лица Майерса.

— За мной! — командует он отделению.

Взводу удается вытеснить «противника» из леса, а группа блокирования завершает его ликвидацию. Собственно, на этом учения заканчиваются. В заключительной фазе боя участвует только отделение Рошаля. Кантер сообщает Юргену, что оно действовало по всем правилам.

В городок рота возвращается в боевом порядке. Теперь в разведдозоре второй взвод, и Юрген может спокойно проанализировать свои действия. Впрочем, все прошло гладко, за исключением случая с отделением Майерса. Как мог образоваться разрыв между его отделением и отделением Барлаха? И как Майерсу удалось подоспеть в самую критическую минуту? Пока это неясно. Зато ясно другое — Барлаху снова «повезло»: его отделение действовало там, где не было соприкосновения с «противником», и ему не пришлось принимать самостоятельных решений. Следовательно, учение оказалось полезным, но не для отделения Барлаха, которому все еще не хватает самостоятельности, уверенности в себе и твердости в принятии решений.

Прибыв в расположение, рота приводит себя в порядок, а начальник штаба полка проводит разбор учения. Вывод ясен: рота хорошо выполнила поставленную задачу, отличился третий взвод лейтенанта Михеля.

На душе у Юргена отлегло. Кантер дружески толкает его локтем под ребро. Юрген перехватывает взгляд сержанта Майерса, комично выпятившего губы, и решает поговорить с ним не завтра или послезавтра, а сегодня, сразу после завтрака.

— Приятного аппетита! — слышит Юрген чье-то приветствие. У его столика стоит капитан, которого они взяли в «плен» в лесу. Он протягивает руку: — Теперь-то, надеюсь, вы ответите на мой вопрос?

— Конечно. Это было везение. Боевой порядок нарушился, и я хотел…

Но капитан останавливает его:

— Не объясняйте. Я достаточно хорошо знаю, как и почему это происходит. В таком случае должен поздравить вас с командиром отделения. Отличный парень! Не составите ли мне компанию? Я еще не завтракал. Чертовски хочется есть…

«Отличный парень… — думает Юрген. — А его манера поведения? А выражение глаз? А улыбка?..»

После завтрака лейтенант вызывает Майерса. Тот уже в парадно-выходной форме. Юрген приглашает его сесть. Губы сержанта опять слегка выпячены, брови приподняты. Майерс, по-видимому, не чувствует за собой никакой вины, и это придает ему уверенности. Юрген понимает это и спрашивает жестче, чем хотелось бы, почему он допустил разрыв в боевом порядке.

— Когда началась перестрелка, я счел необходимым увеличить скорость движения, — без запинки отвечает сержант. — Был приказ: не допустить прорыва «противника» на фланге. Барлах среагировал на него недостаточно быстро, и цепь оказалась разорванной.

— Но ведь был еще приказ поддерживать связь! — возражает лейтенант.

— Так точно! Как только я заметил разрыв, я тут же принял меры… и натолкнулся на вас…

— Надеюсь, вы понимаете, что я попал в идиотское положение по вашей вине?

Майерс, раздумывая, смахивает пушинку с рукава и продолжает:

— Возможно, но я действовал по обстоятельствам, и правильность моих действий подтвердилась. Ну а издержки всегда бывают.

— Издержки? Это вы называете издержками?

— Дело не в словах. Однако совершенно очевидно, что в лесу, да еще при такой плохой видимости, подобные случаи неизбежны. К тому же я думаю, что подоспел со своим отделением вовремя.

И слова, и тон сержанта Майерса возмущают лейтенанта.

— Можете думать что угодно, — повышает он голос и встает, — но запомните, я не потерплю зазнайства и дутой славы! Вы свободны.

Лицо Майерса неподвижно. Он встает, поворачивается кругом и выходит, не сказав ни слова.

Юрген бросается на койку, закуривает. Глядя в потолок, он постепенно осознает, что допустил ошибку. Произошло то, чего ни в коем случае нельзя было допускать: не успел вступить в должность, а уже размолвка с подчиненным. На ночном столике стоит телефонный аппарат. Юрген дважды снимает трубку — ему хочется еще раз вызвать Майерса, но он сдерживает себя, подходит к окну. «Лучше завтра, завтра ведь тоже будет время», — решает он.

В субботу в городке царит необычная тишина. «Старики» разъехались по своим новым частям, новенькие еще не прибыли. Со следующей недели начинается подготовка к новому учебному циклу.

В полдень Юрген вспоминает о празднике в кооперативе, об Ингрид Фрайкамп и ее приглашении. Идти или не идти? Пожалуй, лучше немного развлечься. Да и когда еще в этой глухомани состоится хотя бы небольшой праздник?!

6

Площадь деревушки выглядит празднично — над ней вдоль и поперек развешаны гирлянды. Народ толпится у ресторанчика, у тира, возле палаток, где продаются аппетитные сосиски с горчицей. Детвора осаждает карусель и качели, сооруженные по случаю праздника.

Играет духовой оркестр, на открытой площадке за ресторанчиком «У липы» танцует молодежь. За одним из столиков в компании седовласого человека сидит Рошаль. Седовласый замечает Юргена и окликает:

— Пристраивайся к нам!

— Юпп Холлер, — представляет его Рошаль, — секретарь партийной организации кооператива. Я как раз говорил о вас.

— Присаживайся, — снова приглашает старик. На его лице необычный для этого времени года загар, глубокие морщины, избороздившие кожу, прячутся под расстегнутым воротником. — Побудь немного с нами. — Старик явно желает поговорить. — Твой возраст не очень-то соответствует лейтенантскому званию.

— Мне скоро стукнет двадцать пять, — возражает улыбаясь Юрген.

— Двадцать пять — и уже лейтенант… Бог ты мой! В свои двадцать пять я был учеником у тележника, и безработица прогнала меня почти по всей Европе. В моем кошельке не бывало больше трех грошей, а в рюкзаке торчал один топор, зато девочек хоть пруд пруди… Такие вот были времена.

«Знакомые песни, — думает Юрген. — Эти старики никак не могут расстаться с представлениями юности, все меряют своей меркой». Но он ошибается: Юпп Холлер не из таких. Его рассказ захватывает лейтенанта…

В семье было десять детей, из них Юпп — старший. Они жили в городишке, который был наполовину чешским и наполовину немецким. Когда Юппу исполнилось семнадцать, умер отец, а еще через два года — мать.

Нужда быстро разбросала семью: младших пришлось отдать в детдом, старшая сестра поступила в услужение к торговцу-чеху, а сам Юпп, завершив обучение в качестве подмастерья, пустился в странствия. Пешком он обошел леса Чехии, измерил дороги Австрии и Италии, побывал в таких известных местах, как Тироль и Рейнская область, трижды попадал в каталажку за мелкое хищение съестного и дважды за оскорбление чиновников. Наконец на него напялили форму. Это было в 1938 году, весной, а поздней осенью он промаршировал в качестве победителя по своему родному городку и торговец-чех, узнав его, низко поклонился. Однако объяснить, когда и как затерялась его старшая сестра, он не смог.

Куда только не забрасывала Юппа судьба: в Польшу и во Францию, в Норвегию и Финляндию. Война закончилась для него на Курской дуге. К счастью, он попал в плен. Условия их содержания были довольно приличные, оставалось время и для того, чтобы подумать. Юпп производил впечатление человека мыслящего, и его зачислили в антифашистскую школу. К занятиям он относился ответственно и жадно впитывал все услышанное на лекциях.

После окончания войны Юпп одним из первых вернулся на родину. Некоторое время он переезжал из одной зоны в другую, на которые теперь была поделена Германия, надеясь разыскать братьев и сестер. Ему удалось напасть на след некоторых: имя одного брата он нашел в списке погибших, другой пропал без вести в Африке. Старшая сестра вышла замуж за словака — горнорабочего и приняла чехословацкое подданство. Остальных Юпп так и не отыскал.

Земельная реформа застала Юппа Холлера, измотавшегося до предела, изголодавшегося, в Борнхютте. И когда ему предложили земельный участок и кредит для постройки дома, он не задумываясь согласился. Днем он возился с тощей коровенкой — пас ее на своем невозделанном участке, а по вечерам копал яму под фундамент. Ему пришлось выучиться и кладке, и плотницкому делу, прежде чем он повесил над крышей венок в знак того, что дом построен. В тот же день он свалился замертво и лежал на какой-то балке, пока на него не наткнулась Анна Машек и не перетащила его в свою комнату.

Анна была на десять лет моложе Юппа. Часами сидела она у его постели и буквально угадывала по глазам все его желания. Но у нее хватало времени и на то, чтобы не дать растащить стройматериалы, заколотить пока еще безрамные окна, накормить корову и нескольких кур, вскопать огород.

Силы возвращались к Юппу, в нем снова пробуждался интерес к окружающему, и он стал присматриваться к Анне. У нее были крепкие округлые бедра, непослушные каштановые волосы, а кофта прямо-таки трещала на мощной груди.

Однажды Юпп побрился, постригся и причесался. Покрутился возле зеркала: да, красавцем его уже нельзя было назвать, но и стариком он еще не был.

На следующий день он вновь принялся за работу в хлеву и на стройке, а вечером заметил перемену в поведении Анны: сразу после ужина она ушла в каморку, где спала с тех пор, как уступила ему свою постель, и уже не выходила. Юпп долго ждал, но когда совсем стемнело, открыл дверь каморки. Анна сидела у окна. Стоило Юппу сделать шаг, как она сорвалась ему навстречу, обвила его шею руками и, вся трепеща, прильнула к нему. Назавтра они работали вместе, а еще через несколько дней Юпп перетащил к себе ее скромный скарб и они тихо сыграли свадьбу.

Так странствующий тележник превратился в крестьянина. Он первым в деревне вступил в кооператив. Над ним злобно насмехались, сорвали ставни в отместку, а однажды несколько разъяренных крестьян напали на него и избили до полусмерти. Той же ночью они бежали в другую зону. Но даже такими методами приостановить процесс кооперации было невозможно. В то лето в кооператив вступили несколько семей крестьян-середняков, а те, кто раньше злословил, стали задумываться.

Партийная группа, в которой было пятеро мужчин и одна женщина, избрала Юппа своим секретарем. Это случилось в тот самый день, когда, оправившись от жестоких побоев, он смог выйти в поле…

И вот идут годы. Они оставляют глубокий след в жизни деревни.

— Когда-то, — говорит старый Юпп, — мы спорили о том, удастся ли нам обзавестись сотней коров. А сегодня речь уже идет о тысяче. Кооператив расправляет плечи, открываются перспективы, о которых мы раньше и не мечтали. Но и они не предел…

— А открытые хлевы вы строили? — спрашивает Юрген.

— Не обошлось без этого. Как говорится, лес рубят — щепки летят. Но когда мы убедились, что в наших условиях они непригодны, поставили стены… Все дается опытом. Не так-то просто делать дело и не допускать ошибок. На эту тему я бы мог спеть тебе одну песенку… но как-нибудь потом… А теперь мне пора: делу время, потехе час!

Юрген смотрит старику вслед, а Рошаль замечает:

— Пошел кормить корову. Он прямо-таки влюблен в нее. Когда купил первую корову, то покупкой этой он словно подвел черту под своим нищим прошлым. Однако пора в зал, если там еще остались свободные места…

Небо тем временем заволакивают тучи, заметно холодает.

Они входят в зал, и Юрген осматривается. Зал довольно узкий. Дубовый пол здорово затоптан, а сводчатый потолок украшен бумажными гирляндами.

— Еще с карнавала висят, — поясняет Рошаль. — Такие здесь обычаи… Пройдем, кажется, впереди есть свободные места.

Зал быстро заполняется. Над столами клубится табачный дым, у стойки, рядом с входом, образуется довольно тесный кружок.

Юрген замечает Ингрид Фрайкамп, которая в сопровождении девушек и парней проталкивается к сцене. Не собирается ли она выступать в этом чаду?

Девушки и юноши уже настраивают свои гитары, а разговоры в зале упорно не смолкают. Но вот Ингрид Фрайкамп подходит к краю сцены и уверенным, вместе с тем не лишенным девичьего очарования голосом начинает читать стихи. Затем к ней присоединяются девушки и парни — соло и дуэтом они поют и читают Бехера, Гёте, Вайнерта. У некоторых это получается вполне прилично, даже профессионально, другие же выглядят дилетантами и чересчур смущаются. И вдруг — надо же такому случиться! — одна из девушек забывает текст. Ее партнер, паренек с весьма слабым голосом, выступает вперед и безуспешно пытается овладеть вниманием зала. Выглядит все это довольно комично, у стойки кто-то начинает смеяться. Шум в зале нарастает. Ситуация становится безвыходной. Юноша умолкает, с надеждой взирая на Ингрид, будто она может спасти положение. В глазах у Ингрид — испуг.

Решение приходит мгновенно. Юрген встает, поднимается на сцену, берет у юноши гитару, делает несколько пробных аккордов и запевает народную песню. Песню о родимом крае, о юности и любви. Сразу возникает контакт с залом. А заканчивает он свое выступление старинной русской песней, которая, тревожа душу, наполняет зал романтикой степных просторов.

Юрген раскланивается, возвращает юноше гитару и уходит со сцены. Ему от души аплодируют. Ингрид спешит воспользоваться неожиданной поддержкой: она завершает выступление своей группы веселой песней. Хористов сменяет танцевальная группа, и зал заметно оживляется.

— По вашу душу, — говорит Юргену Рошаль.

К их столику подсаживается мужчина лет двадцати пяти, худой, в очках с необычайно толстыми стеклами. Это он представлял в начале вечера группу Ингрид.

— Разреши поблагодарить тебя, — пожимает он Юргену руку. — Веришь, меня даже холодный пот прошиб. Ингрид отговаривала, доказывала, что группа еще не готова и провалится. Но я давил на нее, пока она не уступила.

— Ты что, бургомистр, коли позволяешь себе давить на кого-то? — спрашивает Юрген.

Худой мужчина смеется. Оказывается, он, Ханнес Корбшмидт, — агроном местного кооператива.

— И чем же ты занимаешься? — интересуется Юрген.

— Ну, дел у меня немного: нужно всего-навсего обработать две тысячи гектаров земли, засеять их, вырастить и убрать урожай. При этом, если урожай хороший, хвалят погоду, если плохой — ругают агронома. Кроме того, на меня повесили организацию культурного досуга. «Приобщайся, — говорят, — к крестьянам». А те только шутят в ответ: «Чего ты от нас хочешь? Культуры? Наша культура в поле».

Оркестр открывает танцевальную часть вечера быстрым ритмом, затем звучит туш, и один из музыкантов предлагает дамам пригласить на танец певца в военной форме. Юрген чувствует, как кровь приливает к его лицу.

Корбшмидт толкает его в бок и указывает глазами на Ингрид, которая в этот момент усаживается в зале со всей своей группой:

— Пригласи ее, танцевать тебе так и так придется.

Делать нечего. Юрген пересекает зал, и они с Ингрид вступают в круг, который образовали присутствующие. С первых же тактов вальса он ведет ее таким широким шагом, что Ингрид едва касается пола, ее щеки покрываются густым румянцем, а в глазах появляется выражение растерянности.

Но вот вальс заканчивается. Оба подчеркнуто кланяются в сторону музыкантов и в окружении десятка парней направляются к стойке.

— Это надо спрыснуть, — громко предлагает юноша с копной ярко-рыжих волос.

Юрген заказывает пиво и по порции водки, в том числе и музыкантам. Ингрид от водки отказывается, и парни поднимают ее на смех. Рыжеволосый заказывает еще по одной, а Ингрид увлекает Юргена в круг, и они смешиваются с толпой танцующих.

Она поднимает на него глаза: