Помоги проекту - поделись книгой:
В 1643 г. умер король Людовик XIII и на престол вступил его 5-летний сын Людовик XIV. Настало время регентства королевы Анны Австрийской, с неизбежным ослаблением авторитета центральной власти. Права регента вообще считались ограниченными, а Анна к тому же даже возможностью править без регентского совета была обязана кассировавшему завещание Людовика XIII Парижскому парламенту. В столицу вернулись все изгнанные при Ришелье аристократы-оппозиционеры. Теперь они жаждали наград и отличий, удовлетворить их аппетиты не могла даже благожелательная к ним королева; не получая желаемого, они перешли в оппозицию к быстро занявшему свое место у трона первому министру кардиналу Мазарини.
В такой сложной обстановке в финансовой политике регентства стала обнаруживаться крайняя неуверенность. Новые налоги вводились и после протестов парламента отменялись; правительство пыталось повысить сборы с ввоза в столицу продовольствия, обложить то домовладельцев (которые в ответ повышали квартплату), то вообще всех зажиточных, то купцов, то ремесленников: повсюду оно сталкивалось с протестами и волнениями, все новые группы парижского населения начинали видеть в парламентариях защитников своих интересов, а в парламенте уже звучали речи о том, что всем бедам придет конец, если обложить ненавистных всем финансистов. Наконец, в 1648 г. правительство решилось ущемить материальные интересы самого «дворянства мантии», попытавшись отменить
Политика министерства Мазарини по отношению к оппозиции была колеблющейся и непоследовательной, карательно-запретительные тенденции блокировались нежеланием начинать серьезную гражданскую войну, которая могла бы сорвать приближавшееся заключение Вестфальского мира. Начав с запретов, правительство вскоре пересмотрело свою позицию, санкционировав деятельность Палаты святого Людовика без ограничения сферы ее компетенции. С 30 июня по 10 июля эта последняя вотировала и представила на рассмотрение королевы предложения о реформе («27 статей»), которые тогда же начали проводиться в жизнь, поскольку правительство взяло курс на объявление государственного банкротства, дабы самому поживиться за счет финансистов. 9 июля получил отставку покровитель финансистов сюринтендант финансов Эмери. 11 июля было объявлено об отзыве из округа Парижского парламента почти всех интендантов, о сокращении тальи на ⅛ («27 статей» предлагали сокращение на ¼) и отмене недоимок по всем налогам. 13 июля было обещано создание Палаты правосудия для суда над финансистами. 18 июля решение об отзыве интендантов было распространено на всю страну, власть немногих оставшихся в пограничных провинциях интендантов была ограничена консультативными и военно-административными функциями. 20 июля парламент зарегистрировал декларацию о том, что впредь все эдикты о налогах должны утверждаться в высших судебных палатах; все не утвержденные ими поборы парламент объявил при этом отмененными.
Легко представить себе, как всколыхнули всю страну эти решения. Финансовая администрация во многих местностях была парализована, развернулись антиналоговые выступления. Крестьяне сплошь и рядом отказывались платить даже утвержденные парламентом налоги. 20–23 июля в самом Париже происходили демонстрации 6-тысячной толпы пришедших в город крестьян, которые требовали дальнейшего снижения тальи.
Напуганное правительство быстро стало тяготиться политикой уступок парламентариям. 31 июля через парламент была проведена в принудительном порядке «королевского заседания» декларация, утверждавшая «27 статей» лишь с существенными оговорками. Правительство особенно противилось одному из основных требований палат — уничтожению практики арестов без суда по простым королевским предписаниям («леттр де каше»). Недовольный парламент начал обсуждать вопрос о недостаточности уступок правительства. Мазарини быстро разочаровался и в кампании борьбы против финансистов. Известные дополнительные средства она дала, но и кредит был основательно расшатан, а парламент грозил подорвать его вконец, требуя суда над финансистами, — 22 августа он даже решил начать такое расследование собственными силами, не дожидаясь созыва Палаты правосудия.
В такой обстановке в Париж пришло известие о блестящей победе французской армии принца Конде над испанцами при Лансе 20 августа 1648 г. Явно переоценил свои силы, Мазарини принял импульсивное решение воспользоваться этой победой для перехода в наступление против оппозиции, арестовав ее лидеров в самый день благодарственного молебна 26 августа.
В этот день действительно были арестованы два парламентария, одним из которых был популярный в народе Пьер Бруссель. Народ пытался отбить арестованного, а когда это не удалось, Париж стал быстро и стихийно покрываться баррикадами. Маршал Ламейрэ, посланный с отрядом гвардейцев восстановить порядок, был окружен толпой и с трудом вернулся во дворец. На другой день, 27 августа баррикады были уже повсюду. Взялась за оружие и городская милиция — где из сочувствия к восстанию, где из опасений как бы народ не начал громить дома богачей, а иногда и просто под прямым давлением плебса. Народ напал на направлявшегося в парламент канцлера Сегье и чуть было не сжег его в доме, где он укрылся, спасло канцлера только прибытие отряда королевских войск. Парламент послал во дворец депутацию требовать освобождения арестованных. Королева обещала это только при условии прекращения общих заседаний парламента, и депутация отправилась обратно обсудить это предложение.
Но тут-то и проявилось, сколь далеким от пиетета было даже тогда отношение плебса к Парижскому парламенту. Возвращавшиеся ни с чем депутаты были освистаны народом, сам первый президент парламента Моле подвергся нападению отряда под началом какого-то подмастерья. Народ верил отдельным парламентариям — таким, как отличавшийся политической честностью и радикальными речами старик Бруссель, но вовсе не был склонен слепо доверять парламенту как корпорации. Парламентарии так и не смогли пробиться сквозь толпу и принуждены были вернуться во дворец, все более напоминавший осажденную крепость. Это произвело такое впечатление, что королева распорядилась освободить арестованных, и сразу после их возвращения в Париж 28 августа волнения прекратились.
Прошло еще два месяца в новых колебаниях правительства, то грозившего начать блокаду Парижа, то вступавшего в переговоры, — и наконец 22 октября 1648 г., в обстановке постоянных волнений парижского плебса, королева без изменений подписала составленный парламентом текст большой декларации, принимавшей все требования «27 статей», в том числе и пункт о прекращении произвольных арестов. Некоторые историки придавали особое значение этому требованию как провозглашению принципа свободы личности. Между тем парламентарии заботились прежде всего об обеспечении собственной безопасности и охране своей компетенции как судебного трибунала; само по себе требование о предъявлении обвинения не позже чем через 24 часа после ареста имело вполне традиционный характер — прецедентом для него было, как ни странно, одно из предписаний державшего своих опальных в клетках Людовика XI. Норму сокращения тальи определили в 20 % — на 10 млн ливров, косвенные налоги были сокращены на 5 млн ливров. Отменены были также все данные частным лицам торговые привилегии. При утверждении декларации в Счетной палате и Палате косвенных сборов в нее были внесены новые поправки: запрещалось сдавать на откуп талью и ограничивался 3 млн ливров фонд секретных расходов.
Декларация 22 октября 1648 г. для парламентского руководства Фронды означала, в сущности, конец развития движения по восходящей линии. Палаты были вполне довольны установленным на бумаге новым порядком и стремились охранять его, а это оказалось совсем непросто.
Вестфальский мир был заключен 24 октября 1648 г., но война с Испанией продолжалась, и конца ей не было видно. Для утверждения нового порядка нужен был прежде всего мир, но вопросы войны и мира не входили в компетенцию парламента. Поскольку же наладить снабжение армий регулярными методами представлялось невозможным, их командирам пришлось в тем большей мере рассчитывать на самоснабжение — иными словами, на откровенный грабеж крестьянского населения в тех местностях, где эти армии были расквартированы, причем применялись самые изощренные насилия, а всякие попытки сопротивления беспощадно подавлялись. Вплоть до окончания Фронды именно эта практика стала основным методом снабжения всех армий. Все запрещавшие ее постановления парламента (а они принимались уже с декабря 1648 г.) оставались гласом вопиющего в пустыне и только демонстрировали неэффективность парламентского «правления».
Мазарини не собирался мириться с условиями декларации от 22 октября и стремился при первой же возможности разгромить парламентскую Фронду. Теперь, когда международная обстановка прояснилась, он мог пойти и на гражданскую войну в расчете на то, что она будет короткой и как раз займет армии во время зимнего перерыва в военных действиях. После того как к Парижу были стянуты королевские войска под командованием самого Конде, в ночь на 6 января 1649 г. двор втайне бежал из столицы в Сен-Жермен и оттуда послал всем высшим судебным палатам повеление немедленно выехать из Парижа. В ответ на это парламент предписал Мазарини в течение недели покинуть Францию и наложил секвестр на его имущество. Война была объявлена. На сторону парламента перешли некоторые недовольные правительством аристократы, командующим набранной парламентом армии стал брат Конде принц Конти.
Королевских войск было явно недостаточно для штурма города, но Мазарини рассчитывал справиться со столицей, перекрыв подвоз туда продовольствия, а также надеялся противопоставить парламенту муниципалитет Парижа. Муниципалитет попытался, было, воспрепятствовать набору солдат в парламентскую армию, но под давлением окружившей ратушу 9 января толпы народа быстро уступил во всем. Блокада принесла большие тяготы, но никаких капитулянтских настроений в среде парижан не обнаруживалось — виновником своих бедствий они считали не парламент, а Мазарини. Народные волнения происходили неоднократно, но народ требовал не мира, а решительной войны, хотел чтобы генералы вели его на Сен-Жермен; раздавались и призывы громить дома финансистов. Правительству пришлось идти на мир, тем более что в марте во Францию вторглась испанская армия, призванная на помощь Парижу фрондерами-аристократами. Парламент также тяготился войной: его не прельщала перспектива союза с испанцами и беспокоила активность народа. Как раз тогда, 9 февраля н. ст., в Англии был казнен Карл I, и известие об этом умиротворяюще подействовало на парламентариев, внушив им опасения, как бы война против королевского правительства не привела к слишком далеко идущим Последствиям. Начавшиеся переговоры быстро привели к заключению мира (1 апреля 1649 г.).
Этот мир нельзя считать ни капитуляцией, ни даже поражением парламента, хотя ему и пришлось отказаться от своего требования отставки Мазарини и дать обязательство временно (всего лишь до конца года) воздерживаться от проведения общих заседаний. Не следует забывать, что для парламента война была оборонительной, и восстановление довоенной ситуации удовлетворяло именно его, но никак не Мазарини, которому пришлось примириться с невозможностью силой взять обратно уступки, вырванные у правительства в 1648 г. Не сумев покорить Париж, кардинал только заслужил его ненависть. «Мазарини хотел уморить Париж голодом» — эта мысль была прочно усвоена парижским плебсом, окрестившим именем министра как кличкой («мазарены») не только его прямых агентов и соглашателей, но и своих социальных врагов — богачей и спекулянтов. Для дальнейшей политической борьбы это ослаблявшее позиции Мазарини обстоятельство приобрело немалое значение. Но в новых схватках Парижский парламент уже не был способен играть роль лидера — не из-за якобы понесенного им поражения, а потому, что его социальная программа изжила себя, обнаружила свою неэффективность, выдвинуть же новые популярные лозунги он не мог. Перейти от контроля над властью к взятию власти в свои руки неразрывно связанный с монархией парламент был не в состоянии.
Впрочем, вся вторая половина 1649 г. относится еще к этапу парламентской Фронды, только теперь борьба, утихшая в столице, продолжалась в провинциях. Движение приобретало характер затяжного вооруженного конфликта там, где после упразднения интендантов развернулась борьба за власть между парламентами и губернаторами — в Гиени и в Провансе. В обоих случаях расстановка социальных сил была сходной. Парламенты Бордо и Экса могли рассчитывать на сочувствие городского плебейства, части местного дворянства, в известной мере крестьян. На стороне губернаторов было большинство дворян и крупная буржуазия, настроения которой выражали соперничавшие с парламентами муниципалитеты. Подобно парижским парламентариям, их провинциальные собратья также приобрели популярность выступлениями за снижение налогов.
Правительство Мазарини в своем отношении к провансальским (а на первых порах и к гиеньским) событиям занимало позицию посредника, не вполне доверяя своевольным действиям губернаторов-аристократов. В августе 1649 г. ему удалось на время восстановить мир в Провансе, не позволив губернатору довести до сдачи блокированный им Экс. В Гиени с июля 1649 г. правительство, напротив, открыто встало на сторону губернатора, отдав распоряжение о роспуске Бордосского парламента, но здесь военные действия затянулись, и 26 декабря 1649 г. Мазарини, готовившийся к борьбе за власть с принцем Конде, предпочел пойти на выгодные для парламента условия мира.
«Фронда принцев» началась после того, как 18 января 1650 г. по распоряжению королевы были заключены в тюрьму принц Конде, принц Конти и их зять герцог Лонгвиль. Хотя этот акт был грубым нарушением декларации 22 октября 1648 г., Парижский парламент, видевший в Конде своего врага, вначале отнесся к аресту принцев с одобрением. На первых порах двор с легкостью подавлял очаги сопротивления приверженцев Конде. Однако положение изменилось, когда в конце мая отряд сторонников принцев (одним из его командиров был герцог Ларошфуко, будущий автор знаменитых «Максим») прорвался к Бордо, намереваясь там закрепиться. К этому времени ситуация в столице Гиени уже изменилась по сравнению с периодом парламентской Фронды. Бордосский парламент был вполне удовлетворен условиями мира, чувствовал себя неоспоримым хозяином города и не хотел ссориться с правительством, принимая в Бордо кондеянцев. Своекорыстная финансовая политика парламента разочаровала народные массы, на которые перелагалась вся тяжесть чрезвычайных поборов, необходимых для расплаты города с его кредиторами. Между тем Конде пользовался популярностью в Бордо, поскольку было известно, что во время войны 1649 г. он, будучи врагом губернатора Гиени Эпернона, защищал в королевском совете интересы бордосцев. Поэтому мятежным аристократам удалось опереться на поддержку плебса, который, восстав, открыл перед ними городские ворота и 22 июня 1650 г. заставил парламент изменить политику, заключить союз с кондеянцами. Осадив Бордо, королевская армия столкнулась со стойким сопротивлением, и только 1 октября 1650 г. благодаря посредничеству Парижского парламента был подписан мир. Кондеянцы оставили Бордо, но не разоружились, сохранив свои укрепленные замки и возможность в любой момент возобновить войну под лозунгом освобождения принцев. Ненавистный парламенту губернатор Эпернон был отозван, а платежи Гиени по талье снижены более чем вдвое.
К концу 1650 г. положение Мазарини сильно пошатнулось. Война с кондеянцами оказалась обременительной, тем более что пока главная королевская армия была занята в Гиени, испанские армии, пользуясь заключенным Испанией союзом с мятежниками, почти беспрепятственно вторгались из Южных Нидерландов далеко в глубь французской территории. В Париже оживились антимазаринистские настроения; в кардинале стали видеть главного виновника гражданской войны, развязавшего ее своими беззаконными действиями, а популярность заключенных принцев очень возросла. В конце концов Мазарини оказался в полной политической изоляции. Против него выступили и парламент, и открывшееся в Париже собрание представителей провинциального дворянства, и ассамблея французской церкви; его отставки потребовал дядя короля герцог Орлеанский. В ночь на 7 февраля 1651 г. Мазарини бежал из Парижа. Королева вместе с королем собиралась последовать его примеру, но дворец был оцеплен городской милицией, и королевская семья оказалась под домашним арестом, длившимся почти два месяца. Анне Австрийской пришлось принять требования об изгнании Мазарини из Франции и освобождении принцев.
Антимазаринистская коалиция оказалась очень непрочной. В собрании дворянства стали раздаваться жалобы на нарушения дворянских привилегий: на то, что фермеры дворянских доменов обременены налогами, что дворян судят простолюдины и т. п. Выступавшие требовали отмены полетты и предоставления большей части парламентских должностей родовитым дворянам. Стремясь провести эту стародворянскую программу в жизнь, собрание потребовало созыва Генеральных штатов. 15 марта лозунг созыва штатов поддержала ассамблея французской церкви, раздраженная требованием парламента об исключении из Королевского совета кардиналов. Духовенство обвиняло парламентариев в том, что они, сами себя сделав высшим сословием, разрушают традиционный трехсословный строй. Тогда парламент принял постановление о роспуске дворянского собрания и мобилизовал городскую милицию. Королева в принципе согласилась с созывом Генеральных штатов, но их открытие было назначено на 8 сентября 1651 г., что было равносильно отказу, поскольку с 5 сентября 13-летний король юридически становился совершеннолетним и правительство могло от его имени отменить все решения, принятые в годы регентства. После этого никого не обманувшего обещания дворянам пришлось в конце марта разойтись под угрозой разгона их собрания вооруженной силой. Ассамблея церкви смирилась с поражением и также вскоре самороспустилась.
Притязания Конде на руководство правительством привели к возобновлению гражданской войны в сентябре 1651 г. Как и в прошлом году, главной опорой кондеянцев стал Бордо, где Конде смог утвердиться на легальных основаниях: по освобождении из тюрьмы ему удалось получить от королевы пост губернатора Гиени. Мятежники вновь заключили союз с Испанией. Военные действия развивались при явном перевесе правительственных войск, когда 23 декабря 1651 г. произошло событие, резко осложнившее ситуацию: пребывавший в Германии Мазарини по приглашению королевы вторгся с армией во Францию. Парижский парламент, ранее осудивший мятеж Конде, теперь объявил вне закона Мазарини. Поскольку выехавший на войну с Конде двор находился в провинции, возвращение в Париж вместе с вернувшимся кардиналом оказалось для него закрытым. Положение стало запутанным: обстоятельства толкали парламент к коалиции с Конде, и в то же время парламентарии не хотели открытого союза с мятежником: парламент поручил герцогу Орлеанскому набрать армию для борьбы с Мазарини, а герцог вступил в прямой союз с Конде и его войско фактически перешло под командование принца. При всем том парламент не хотел тратиться на ведение войны (герцог Орлеанский собирал армию на собственные средства) и решительно не желал открывать городские ворота перед отрядами кондеянцев.
В апреле 1652 г. главные военные действия были перенесены в окрестности столицы, и возможности лавирования для парламента резко сузились. Вся его политическая программа сводилась к антимазаринистским лозунгам, и ненавидевший кардинала парижский плебс на них горячо откликнулся. Но народ не понимал нерешительности парламента. Парижане видели, что войска Мазарини стоят у стен города, что снабжение столицы все время ухудшается, что ей снова, как и три года назад, грозит блокада, а городские власти почему-то не хотят вступить в открытый союз со своими французскими принцами против угнетающего всех министра-иностранца. Прибывший в Париж 11 апреля Конде был с восторгом встречен народом. Обстановка в Париже была крайне напряженной. В конце апреля — начале мая чуть ли не ежедневно происходили народные волнения. Громили бюро налоговых сборов, лавки хлеботорговцев, имели место нападения на членов муниципалитета и отдельных сторонников Мазарини. Повсюду видя происки «мазаренов», народ склонялся к самочинной расправе с ними. Фрондирующие аристократы широко использовали столь благоприятные условия для развертывания своей демагогии, стремясь захватить власть над Парижем. Особенно отличался в этом герцог Бофор (внук Генриха IV), взявший на себя командование большим отрядом, набранным из парижских нищих, и выступавший с откровенно подстрекательскими призывами к избиению и грабежу «мазаренов».
Постепенно настроения народных масс стали меняться. 16 июня король дал понять депутации парламента, что Мазарини будет уволен при условии полного разоружения принцев-фрондеров. Обсуждение этого предложения в парламенте 21 и 25 июня сопровождалось манифестациями у его ворот; народ по-прежнему не хотел Мазарини, но он уже жаждал мира, и требования мира во что бы то ни стало звучали весьма внушительно. Опасаясь, что время работает против них, принцы прибегли к решительной мере. После того как армии Конде, разбитой 2 июля у Сент-Антуанских ворот, удалось войти в Париж, 4 июля 1652 г. по прямому наущению принцев было произведено вооруженное нападение на собравшийся в ратуше Большой городской совет; одни были убиты, другие бежали или заплатили выкуп.
Нельзя отрицать, что в действиях толпы, собравшейся в этот день перед парижской ратушей, проявилась извечная вражда плебейства к городской олигархии: советников и парламентариев избивали всех подряд, не разбираясь в. их мазаринистских или фрондерских убеждениях. Настроение в народе было тогда весьма неустойчиво, и принцы еще вполне могли этим воспользоваться. Но все же в резне 4 июля слишком активное участие принимали переодетые солдаты Конде и люмпены Бофора, чтобы она заслуживала чести называться подлинно народным восстанием. Это подтверждают последующие события. После 4 июля старый муниципалитет был распущен, провозглашен союз с принцами, купеческим старшиной был назначен популярный Бруссель. Но ни к какому росту политической или социальной активности народных масс эта «победа» не привела — напротив, народом овладевает явная апатия, растет понимание того, что принцы ведут столь же своекорыстную политику, что и Мазарини. Зато напуганная погромом буржуазия поняла, что с Фрондой надо кончать.
События развивались непреложным ходом. 12 августа король дал почетную отставку Мазарини, и кардинал вторично покинул Францию. 23 сентября в Париже была распространена королевская прокламация, приказывавшая парижанам браться за оружие, чтобы восстановить старый, низвергнутый 4 июля, муниципалитет. В Пале-Рояле состоялось большое собрание буржуа-роялистой, на их сторону перешла городская милиция, и уже 24 сентября Бруссель подал в отставку. 13 октября Конде выехал из Парижа, чтобы еще 7 лет воевать против своей родины вместе с испанской армией. 21 октября 1652 г. в столицу въехал король, даровавший общую амнистию, из которой были поименно исключены наиболее активные фрондеры; последние были отправлены в ссылку. Хотя декларация 22 октября 1648 г. не была отменена открыто, фактически было покончено с притязаниями высших судебных палат участвовать в управлении страной иначе, чем традиционным путем представления ремонстрация. 3 февраля 1653 г. в Париж как неоспоримый хозяин положения вернулся Мазарини.
Последним оплотом Фронды оставалась Гиень, в Бордо сидел принц Конти. Социальная ситуация здесь в корне отличалась от парижской. Если в столице плебейское движение, при всей его остроте, за все время Фронды никогда не пыталось идейно и организационно эмансипироваться от парламентского или аристократического руководства, то в Бордо была создана настоящая организация городской демократии Ормэ, взявшая власть в городе в свои руки и удерживавшая ее более года. Это не означало отказа от союза с принцами, но формально возглавлявший управление городом Конти во всех вопросах внутригородской политики должен был исполнять волю бордосского плебейства.
Название «Ормэ» происходит от слова «орм» (вяз) — сходки ормистов собирались на поляне под вязами. В массовых собраниях под открытым небом ормисты видели показатель демократичности своего движения.
Руководители Ормэ не были выходцами из городских низов. По данным автора монографии об Ормэ С. А. Уэстрича[21], больше всего среди них было мелких лавочников, низших судейских и муниципальных служащих, цеховых мастеров. Две трети их имели права полноправного бордосского гражданства («права буржуазии»), для чего требовалось владеть собственным домом определенного достатка. Два наиболее влиятельных лидера Ормэ — Кристоф Дюртет и Пьер Виллар принадлежали к низшей адвокатуре. Опора на городские низы была источником силы движения, но ни одного простолюдина, стоявшего на социальной лестнице ниже мастера-ремесленника, среди видных ормистов не имелось. Практически отсутствовали также и представители городской элиты, узурпировавшие власть и богатство парламентарии, городские советники, консулы биржи, крупное купечество — их замкнутый олигархический мир для руководства Ормэ был миром чуждым и враждебным.
Чего именно хотела Ормэ, какова была ее идеология?
Историки зачастую преувеличивали значение документа под заглавием «Народное соглашение», распространявшегося в Бордо при Ормэ группой англичан-левеллеров во главе с Сексби и представлявшего из себя сокращенный и слегка переработанный текст «Народного соглашения» Джона Лильберна. В нем видели доказательство широкого усвоения ормистами левеллерской идеологии. Однако специальные исследования не оставляют места для предположения о том, что «Народное соглашение» было когда-либо принято ормистами в качестве официального документа[22]. Текст его был передан Конти левеллерами Сексби и Аранделом; он является, конечно, ярко республиканским произведением и в то же время наполнен лозунгами, порожденными английской революционной действительностью вроде требований всеобщего избирательного права. и периодических выборов парламента (в английском и современном значении этого слова). Сексби и его сподвижники выполняли в Бордо роль неофициальных агентов английского правительства, которое в данном случае не смущали их левеллерские убеждения. Их агитация, очевидно, находила отклик в основном в радикальных гугенотских кругах. Конти и руководство Ормэ должны были прислушиваться к предложениям республиканской группировки ввиду критического положения осажденного Бордо и желательности получения помощи от Англии. Но все же влияние гугенотов-республиканцев было столь слабым, что даже в состав отправленного по их настояниям посольства в Англию они не смогли включить ни одного своего представителя, и все призванные заинтересовать англичан намеки бордосских послов на некие предстоящие после получения английской военной помощи политические преобразования в Бордо облекались в весьма туманные формулировки.
В настоящее время в научный оборот введено несколько памфлетов ормистского происхождения, которые дают яркое представление об идеологии Ормэ как движения французского городского плебейства.
Причиной всех бедствий является чрезмерное богатство немногих, — утверждает «Апология Ормэ». Эти грабящие народ богачи являются сообщниками тирании. Только народ может возродить Францию, а поэтому ему необходимо иметь вождей из своей среды. Ормэ были присущи явные черты плебейского товарищества взаимопомощи. Ормисты должны были защищать друг друга, предоставлять беспроцентные ссуды обремененным долгами собратьям, обеспечивать работой обедневших, а если это невозможно — просто давать им деньги на прокормление, но так, чтобы об этом никто не знал (последняя оговорка учитывала интересы мелких хозяев, озабоченных сохранением своей кредитоспособности). Несмотря на ненависть к богачам, ормистские памфлетисты выступали против посягательств на частную собственность.
Социально-политическая программа ормистов была заострена против парламентов и вообще против особого кастового положения судейских чинов. Уже отсюда видно, как изменилась ситуация в Бордо по сравнению с этапом парламентской Фронды, когда бордосское плебейство склонно было видеть в парламенте своего заступника. Должны быть назначены справедливые судьи, которые решали бы все дела в 24 часа, заявлялось в «Манифесте бордосцев». Тяжущиеся будут защищать свои интересы сами, не должно быть ни адвокатов, ни ссылок на старые законы и прецеденты. Юриспруденция вообще бесполезна, ибо знание права не увеличивает добродетели. Можно считать близким к истине утверждение одного анонимного корреспондента Мазарини о том, что ормисты стремились покончить с продажностью должностей. Пока же этого не произошло, Ормэ обеспечивала своим членам разбирательство их взаимных споров внутри самой организации. Ормисты давали клятву в том, что они будут подчиняться судебным решениям Ормэ, выносимым путем арбитража или процесса перед назначаемым этой организацией трибуналом; апелляций на эти решения не допускалось. Когда Ормэ пришла к власти, в ее практике стало проявляться стремление поставить под вопрос само право на существование вышестоящих корпораций, наделенных особыми привилегиями. Известен случай, когда ормисты запретили корпорациям адвокатов, консулов биржи и «буржуа» участвовать в одной официальной процессии, заявив, что единственно законной корпорацией города является сама Ормэ, так как она включила в свои ряды членов всех других корпораций.
Все памфлеты ормистов заверяют в их лояльности королю, ненависти к Мазарини и верности принцу Конде. Руководители Ормэ не были республиканцами. Но та форма монархии, которую они считали идеальной, должна была в корне отличаться от существующей отсутствием многоступенчатого судейско-административного аппарата, вследствие чего местным народным собраниям (организованным по типу Ормэ) было бы возвращено естественное право народа самому отправлять правосудие. Следует отметить, что кругозор ормистов не ограничивался локальными рамками, они хорошо понимали общефранцузское значение своей программы. Ормистские памфлеты распространялись в Париже; в них говорилось, что бордосцы борются за возвращение всему королевству свобод, потерянных в последние столетия, и что пример Бордо вскоре будет одобрен всей Францией.
Нам неизвестно точное время и обстоятельства организации Ормэ. Открытая борьба ормистов с «отцами города» за власть началась с мая 1652 г. и сразу же приобрела очень резкий характер. Ормэ требовала провести чистку парламента от советников, подозреваемых в мазаринизме, и организовывала нападения на них; парламент и ратуша, опираясь на содействие Конти, пытались запретить сходки ормистов. Происходили постоянные стычки между отрядами ормистов и буржуа. 24 июня 1652 г. большой отряд вооруженных буржуа, стремясь разогнать ормистов, вторгся в ремесленный квартал Сен-Мишель. Там их встретили баррикадами и после трехчасовой борьбы отразили. Ормэ перешла в контрнаступление. 25 июня ормисты захватили ратушу и городской арсенал, после чего их 3-тысячный отряд двинулся на квартал богачей Шапо-Руж. Преодолев ожесточенное сопротивление противника (с обеих сторон действовала артиллерия), Ормэ одержала решительную победу, получив полное господство над городом.
27 июня собрание Ормэ избрало из своей среды «Палату 30-ти» для контроля над муниципалитетом и осуществления высшей исполнительной власти в городе. 29 июня оно же решило немедленно изгнать неугодных парламентариев и уволить воевавших с ормистами офицеров городской милиции, заменив их своими людьми; принца Конти предупредили, что все эти меры будут приняты независимо от его согласия. Смирившийся с таким поворотом дел Конти стал считаться с Ормэ как с единственной реальной властью в Бордо. 21 августа ормисты установили свой контроль над городской финансовой комиссией, ранее зависевшей от Бордосского парламента. Правда, ни парламент, ни муниципалитет не были распущены, но было бы явной натяжкой видеть в этом, вслед за Э. Коссманом[23], показатель некоего мелкобуржуазного благодушия Ормэ. Все что мы знаем об Ормэ говорит о ней как об очень решительной организации, никогда не останавливавшейся перед применением насилия. У ормистов и не было повода к нерешительности — ни в рамках, ни за рамками Ормэ не возникало каких-либо широких течений, отходивших влево от ее основной платформы. Сохранение старых учреждений объяснялось чисто тактическими соображениями. Фактически же и «охвостье» парламента, и ратуша, в которую Ормэ удалось провести своих представителей, действовали под полным контролем собственно ормистских органов — Большого совета Ормэ и «Палаты 30-ти».
Как мы видели, у ормистов не было никакой программы преобразований в сфере собственности. Но в своей практической деятельности они це останавливались перед нанесением явного ущерба крупной собственности своих противников. Так, 27 июля 1652 г. Большой городской совет под давлением ормистов принял решение разрушить все замки в окрестностях Бордо. Мотивированная военными соображениями, эта мера в то же время наносила тяжелый удар по собственности парламентариев и городских советников. Явившуюся с протестом депутацию парламента попросту прогнали, а заступничество за нее Конти не было принято во внимание. Взимание насильственными методами контрибуций с богачей при ормистах стало постоянным способом пополнения городских финансов. Наконец, надо упомянуть о проведенном 15 января 1653 г. принудительном снижении платы за аренду помещений на 25 %, что очень озлобило крупных домовладельцев. Их сопротивление выливалось во множество конфликтов; некоторые же, идя на вынужденные уступки, предусмотрительно заявляли перед нотариусами, что оставляют за собой право востребовать свои деньги после восстановления в городе «настоящей законности».
Больше года над башнями столицы Гиени развевались красные знамена Ормэ. Плебейская диктатура показала умение защищаться, обезвредив несколько опасных заговоров. Но силы были слишком неравными. После ликвидации парижской Фронды к Бордо были стянуты большие королевские армии, кольцо окружения сжималось все теснее, Англия, занятая войной с Голландией, так и не прислала помощи, военная помощь испанцев была недостаточной. Возросли материальные лишения, с февраля 1653 г. пришлось ввести вызвавший ропот в народе соляной налог. Ненавидевшая Ормэ крупная буржуазия подняла голову и вновь стала создавать свои вооруженные отряды. 10 июля 1653 г. Ормэ попыталась повторить принесшее ей успех год назад вторжение в богатые кварталы, но уже не смогла собрать достаточных для этого сил, после чего ее слабость стала очевидной. Дальнейшей борьбы не последовало. 19 июля большое собрание представителей городских верхов потребовало от принца Конти распустить Ормэ, сместить всех капитанов городской милиции и просить мира. На другой день все эти требования были приняты, и 3 августа в капитулировавший Бордо вступила королевская армия. Последний очаг Фронды был ликвидирован.
Чем же была Фронда? Ее нельзя определить ни как феодальную реакцию, ни как буржуазную революцию. Время антиабсолютистского феодального сепаратизма уже отошло в прошлое, время буржуазных революций во Франции еще не настало. Именно невозможность найти для Фронды место в этой привычной системе исторических координат делают ее такой трудной для понимания. Уже из-за разнородности социального состава участников Фронда как политическое движение не обладала внутренней цельностью. Но если все же попытаться определить ее одной формулой, учитывая интересы наиболее широкого слоя участников движения на его начальном этапе, когда дело еще не было до такой степени осложнено привходящими моментами, то точнее всего назвать ее широким антиналоговым движением народных масс.
Глава 3
КАТАЛОНСКОЕ И ПОРТУГАЛЬСКОЕ ВОССТАНИЯ 1640 ГОДА
С начала XVII в. Испания переживала глубокий экономический и политический упадок, в основе которого лежал начавшийся кризис ее феодально-абсолютистского великодержавия. Особенно тягостными для Испании оказались последствия европейской экономической депрессии, приведшей к обострению социальных противоречий. Рост обезземеливания крестьянства, эпидемии чумы, продолжение Тридцатилетней войны, препятствовавшее развитию торговли, — все это вело не только к обнищанию сельских и городских трудящихся масс, но и к ослаблению торговой буржуазии.
Первый министр и фаворит короля Филиппа IV Гаспар де Гусман Оливарес (он занимал этот пост с 1621 по 1643 г.) стремился укрепить абсолютистскую власть в стране, проводя политику централизации и «кастилизацни». Все руководящие посты в государстве, как светские, так и духовные, занимали представители кастильской знати, тогда как аристократия других провинций могла рассчитывать лишь на участие в местном управлении, функции которого всячески ограничивались центральным правительством. Оливарес приступил к созданию Союза армий, куда должны были войти военные силы всех провинций и который должен был содержаться за счет провинций. Эти меры вызывали недовольство во всех испанских землях, даже в сердцевине страны — Кастилии. Но особенно активным было противодействие им в Каталонии — области, издавна управлявшейся в соответствии с собственными законами и установлениями. Противоречия между центральным правительством и жителями Каталонии чрезвычайно обострились после того, как в мае 1635 г. началась война Испании с Францией. Роль Каталонии, непосредственно граничащей с Францией, стала для Испании особенно важной. Ведь территория провинции служила местом размещения испанского войска, которое, по мысли правительства, в своей значительной части должно было состоять из каталонцев и содержаться каталонским населением. Положение осложнялось тем, что центральное правительство, не располагающее никакой статистикой, определяло огромные размеры поборов с Каталонии в соответствии со своими крайне преувеличенными представлениями о ее ресурсах.
На протяжении 1635–1639 гг. между правительством Мадрида, действовавшим через вице-короля (в 1637 г. им стал Санта Колома), и местными властями, высшим органом которых была Депутация — комиссия, избиравшаяся каталонскими кортесами, шли бесконечные препирательства. Кортесы пытались доказать неспособность Каталонии поставить требуемое количество солдат и средств для снабжения армии. В 1639 г. Каталонии стала главным театром военных действий и соответственно усилилось давление на эту провинцию со стороны Мадрида. Летом 1639 г. кампании шла весьма неудачно для Испании. Каталонские отряды, сражавшиеся с французами, терпели поражении. Росло дезертирство: из официально поставленной Каталонией армии в 12 тыс. человек в августе 1639 г. в стране осталась половина, а к декабрю — лишь 800 человек. Непосильным грузом легло на каталонское население содержание всех расквартированных в Каталонии вооруженных сил.
Отношении между местными жителями и военными отрядами были настолько враждебными, что то и дело вспыхивали острые столкновения. Между тем Оливарес усиливает нажим на каталонские власти. В феврале 1640 г. он требует все новых и новых солдат для ведения войны не только на территории Каталонии, но и в Италии, а также дополнительных средств на содержание армии. Члены Депутации передают через своего представителя, посланного в Мадрид, что требования правительства неосуществимы, ибо «крестьянство совершенно разорено, а города остались без средств»[24]. Однако правительство приказывает вице-королю осуществить его распоряжение, применив силу.
В Каталонии назревал взрыв. Первым его проявлением стали апрельские события в небольшом городке Санта-Колома-де-Фарнес, жители которого не подчинились требованиям властей и не впустили в город подошедший к его стенам военный отряд. Завязалась перестрелка. На помощь горожанам пришли вооруженные крестьяне из окрестностей. Военный отряд вынужден был отступить.
Первая неделя мая ознаменовалась началом массовой вооруженной борьбы каталонских крестьян. Колокольный звон, приглашавший к выступлению, раздавался во все большем числе деревень. Крестьяне поднимались на борьбу не только для того, чтобы отомстить за жестокие расправы с жителями Санта-Колома-де-Фарнес и окрестных деревень, разрушенных до основания. Ими двигало прежде всего стремление изменить свое отчаянное положение, любой ценой преодолеть нищету, голод, болезни, усугубленные в тот год засухой и неурожаем. Вооруженные отряды приблизились к столице Каталонии Барселоне и 22 мая ворвались в город с возгласами «Смерть предателям!», «Долой дурное правительство!» и «Да здравствует король!». Сохраняя веру в добрые намерении не только короля, но и «своего» епископа, крестьяне по требованию последнего вскоре покинули Барселону. Но восстание охватывало все новые и новые районы. В городке Вик, где местные советники отказались передать войску призыв крестьян присоединиться к ним, вскоре появились листовки, обвинявшие советников и всех богачей в предательстве. Дома многих из них сжигались. Подобные сцены повторялись не однажды и в других местах.
Растерянность, страх перед все шире распространявшимся пламенем восстании на первых порах привели в замешательство местные власти Каталонии. Центральное правительство также пребывало в нерешительности, не сумев трезво оценить ситуацию в восставшей провинции. Попытки каталонской Депутации убедить правительство вывести из Каталонии войска по-прежнему оставались безуспешными.
7 июня 1640 г. в центре событий вновь оказалась Барселона: дома, в которых жили представители центральных властей, были разграблены и сожжены. Затем подверглись разгрому жилища богачей. Повстанцами был убит Санта Колома, к тому времени уже отстраненный правительством от должности вице-короля. В течение пяти дней городские власти были не в состоянии обуздать движение. По всей Каталонии бушевало пламя восстания. Правящие круги Каталонии оказались в очень тяжелом положении. С одной стороны, они были недовольны политикой Мадрида и выступали инициаторами борьбы за сохранение автономии своей провинции. Поэтому когда повстанцы выдвигали требования очистить Каталонию от войск, сократить поборы, наказать бесчинствовавших солдат, они поддерживали их или по крайней мере не препятствовали их выступлениям. Нередко представителей местной власти заставляли действовать подобным образом опасения, что иначе повстанцы расправятся с ними как с «предателями». С другой стороны, размах массовой борьбы, ее социальная направленность не могли не пугать правящие круги Каталонии и не вызывать у них желания подавить движение.
После того как 22 июля умер вице-король Кардона, Депутация оказалась единственной представительницей власти в Каталонии. Перед ней встала дилемма: либо обуздать стихийное движение, возглавив его, либо пойти на соглашение с испанским правительством и попытаться подавить борьбу масс, рискуя погибнуть под ее натиском. Депутаты выбрали первый путь. При этом они понимали, что смогут сохранить свои позиции лишь заручившись поддержкой извне. Такой силой стала Франция, тесные торговые и культурные связи каталонцев с которой существовали издавна. Хотя далеко не все мятежные силы и даже не вся аристократия сразу повернулись лицом к Франции, все же профранцузская ориентация одержала верх к концу лета 1640 г. среди руководителей движения. Возглавил его священник Кларис. 7 сентября было подписано соглашение с Францией. В ответ на распоряжение испанского правительства о подготовке к подавлению каталонского движения местные власти в начале сентября созвали кортесы, которые сформировали Хунту для обороны провинции.
Однако ни Оливарес, ни Кларис не спешили начать гражданскую войну. Мешало отсутствие средств и людей. Всю осень в Каталонии наблюдались волнения в городах и селах в связи с попыткой руководителей набрать военные отряды для защиты родины. Сопротивлявшиеся приказам о мобилизации крестьяне и горожане подвергались суровым наказаниям. С не меньшими трудностями сталкивался и Оливарес в своих попытках собрать силы для борьбы с каталонцами. Именно в те дни он теряет надежду на успешное решение каталонского вопроса. Он признается в одном из писем, что 1640 год стал «самым несчастным годом жизни испанской монархии»[25].
Оливарес намеревался использовать для борьбы с каталонцами португальских дворян. Однако и здесь его ждала неудача. 1 декабря 1640 г. произошел переворот в Португалии. Причины, вызвавшие его, во многом совпадали с причинами каталонского движения. Еще острее, чем в Каталонии, стоял в Португалии вопрос о независимости. Ведь Португалия хорошо помнила времена до установления испанского господства в 1580 г.
Включенность Португалии в испанскую монархию в наибольшей степени сказалась на ее международном положении. Ряд внешнеполитических и военных неудач Испании (начиная с гибели «Непобедимой армады») подорвали международный престиж Португалии, что выразилось в учащении нападений англичан и голландцев на португальские колонии и корабли. Часть заморских владений была потеряна, связь с оставшимися затруднена. И все же отношение к унии в Португалии не было ни однозначным, ни неизменным. Значительная часть крупной знати, хотя и была традиционно связана с заморской торговлей, сумела переориентироваться на иные источники получения доходов, и прежде всего от службы при дворе испанского короля. В этой ситуации она в целом сохранила свое экономическое положение. Сокращение колониальных доходов, видимо, сильно ударило по среднему и мелкому дворянству. Поэтому можно говорить о его объективной заинтересованности в отделении от Испании. В то же время существовала и субъективная причина: национальная монархия могла бы лучше обеспечить его выдвижение, чем служба королю в условиях соперничества с кастильским дворянством.
Для торгово-предпринимательской верхушки, в основном инонационального, еврейского, происхождения, уния Португалии с Испанией имела как положительные, так и отрицательные последствия. На первых порах она не только сохранила, но и расширила свои возможности: многие дельцы финансировали мадридский двор; через Мадрид они были связаны с европейскими компаниями, банкирскими домами и т. д.; более того, они получили доступ, несмотря на попытки ограничений, в испанские колонии, где развернули самую бурную деятельность. До 1640 г. финансисты из Португалии пользовались монополией на работорговлю. В то же время нарушение связей с колониями вызывало заметные сложности в городской экономике. Учитывая все вышесказанное, не приходится говорить о единой позиции торгово-предпринимательских слоев.
В равной мере это относится и к позиции португальского духовенства — высшие иерархи в целом благожелательно относились к унии, а низший клир находился в некоторой традиционной оппозиции, которая до поры до времени не проявлялась открыто.
К XVII в. в крайне неблагоприятных условиях оказалось португальское крестьянство, страдавшее от увеличения рентных платежей и роста налогового обложения. Становилось все больше заброшенных земель, сокращались посевы зерновых, ощущался недостаток хлеба. Он был особенно заметен в 1635–1636 гг. в Бейре, Алентежу и других районах, тем более что в 30-е годы центральные и южные районы страны систематически поражали жестокие засухи.
Рост налогов и платежей в условиях испанского владычества воспринимался населением как его проявление и следствие, тем более что положение Португалии в составе Испании решительно изменилось в период правления Филиппа IV в связи с проведением в жизнь политики Оливареса — плана объединения испанских земель на основе единого налогообложения и создания общеиспанской армии. Эти планы в Португалии, равно как и в Арагоне, Валенсии и Каталонии, поддержки не нашли. Тем не менее Оливарес предпринял, хотя и неудачную, попытку проведения денежной реформы, а также вводил один за другим крупные экстраординарные сборы на военные нужды. Введенные в 1631 г. налог на соль и в особенности так называемый реал д’агуа — налог на мелкие сделки — ударили по низшим слоям населения. Распространение реал д’агуа на духовенство вызвало его откровенное недовольство Мадридом. В то же время Оливарес обратился к португальской знати с предложением о введении ежегодного налога в размере 500 тыс. крузаду «для защиты страны и заморских владений».
Популярности мадридского правительства не способствовали и поражения в португальской Бразилии, разгром в 1626 г. снаряженного португальцами флота, утрата в конце 30-х годов таких источников золота, как Мина и Аргин. Начало военных действий с Францией в 1635 г. усилило стремление Мадрида к преодолению автономии Португалии и ответное сопротивление.
Двойственность позиции господствующего класса и верхушки торгово-предпринимательских слоев долгое время оставляла их нейтральными по отношению к Мадриду. В то же время с конца 20-х годов XVII в. все активнее проявлялось недовольство непривилегированных слоев. Антиналоговые волнения имели место летом 1628 г. в Лиссабоне, осенью 1629 г. в Порту, в 1630 г. в Сетубале и т. д. В некоторых из них уже тогда проявилась антикастильская направленность. Во второй половине 30-х годов прошла новая волна этих выступлений. Наконец, вершиной народных движений стало восстание в Эворе.
В августе 1637 г. в соответствии с полученными из Лиссабона указаниями в Эворе должна была быть проведена раскладка единовременного налога, весть о котором уже успела вызвать недовольство в городе. Волнения начались с того, что городские должностные лица отказались производить раскладку. Их поддержал народ, собравшийся на площади перед домом коррежедора. Недовольство переросло в мятежные действия: горожане осадили и подожгли резиденцию коррежедора, причем сам он едва спасся; в костер на площади полетели налоговые списки, городской архив был разгромлен, из тюрьмы освобождены заключенные.
Восстание началось как антиналоговый бунт, однако очень скоро в нем проступили иные черты. В так называемых «манифестах Мануэлинью» — распространившихся в городе криптонимных воззваниях — бедственное положение города и страны связывалось с испанской тиранией. В источниках обнаруживаются чрезвычайно скупые данные о том, что восставший народ, отвергнув попытки посредничества со стороны дворянства, пытался создавать неизвестные нам собственные органы городского управления. Все попытки умиротворить город, предпринятые мадридским и лиссабонским правительствами, разбивались о стойкость горожан. Когда же граф Линьярес, представитель короля Испании, попробовал проводить более жесткую политику по отношению к руководству восставших, он был изгнан из Эворы. Сведений о конкретных требованиях восставших у нас мало, но о том, что выступление переросло рамки антиналогового мятежа, свидетельствует и стремление эворских жителей действовать совместно с другими городами. В результате волнения охватили почти всю провинцию Алентежу и затронули Алгарви. Широкое распространение восстания за пределы города и поддержка со стороны крестьян и жителей других городков объясняются, разумеется, прежде всего популярностью антиналоговых лозунгов. Но принципиально новым по сравнению с другими восстаниями 20—30-х годов является то, что Эвора выступает не как стихия мятежа, а как организующая сила движения.
Поскольку ни одно из мирных средств не возымело действия, а восстание не замирало, но, напротив, втягивало все новые районы, мадридскому правительству пришлось пойти (а лиссабонскому — согласиться с этим) на вооруженное подавление восстания. Вступление в Португалию кастильских войск весной 1638 г. положило ему конец.
Португальскому дворянству Эворское восстание продемонстрировало, с одной стороны, готовность народа к вооруженной борьбе под лозунгами независимости страны (и это обеспечило почву для политических притязаний португальской знати), а с другой — опасность того, что во главе такого движения могут оказаться не привилегированные и господствующие, а иные слои.
Восстание 1640 г. в Каталонии послужило вдохновляющим примером для португальских дворян и оттянуло на себя силы испанской монархии. Положение усугублялось попыткой Оливареса использовать португальцев для подавления каталонского восстания. В результате участники давно зревшего в среде португальского дворянства заговора, имевшего целью восстановить суверенитет Португалии и поставить во главе королевства герцога Брагансского, перешли к открытым действиям.
Ранним утром 1 декабря 1640 г. заговорщики направились к дворцу, который охранялся отрядами кастильцев и немцев. Вице-королева Маргарита была арестована. Государственный секретарь Мигел ди Вашконселлуш, пользовавшийся репутацией верного прислужника Кастилии, был убит, а труп его выброшен на улицу. С балкона дворца была провозглашена свобода страны, герцог Браганс-ский объявлен королем под именем Жоана IV. В этот же день полутысячный гарнизон кастильцев сдал восставшим лиссабонский замок Сан-Жоржи. Были нейтрализованы испанские галеоны на р. Тежу. В ближайшие же дни были захвачены и портовые укрепления. Захватив Лиссабон, заговорщики 3 декабря сообщили Жоану об успехе предприятия.
В декабре вся территория Португалии перешла на сторону Жоана IV. Кастильские чиновники и гарнизоны изгонялись из городов и крепостей. В январе 1641 г. были созваны кортесы, которые закрепили обретенную независимость страны и утвердили принципы политической системы королевства.
События 1 декабря 1640 г. непосредственно были подготовлены и осуществлены силами части дворянства и чиновничества. Против отделения выступала часть знати, тесно связанная с Испанией фамильными узами, имущественными интересами и должностным положением. Последнее в наибольшей степени относится к высшему чиновничеству. Неоднозначность отношения дворянства к процессу восстановления суверенитета страны выразилась как в заговорах против Жоана IV, так и в том, что многие португальские дворяне принимали участие в войне против Португалии на стороне Кастилии.
Что же касается торгово-предпринимательской верхушки, то, по общему мнению португальских историков, она не участвовала в подготовке событий декабря 1640 г. Более того, для части предпринимателей, связанных деловыми интересами с Испанией, выход из состава испанской монархии представлялся весьма нежелательным, тогда как предприниматели, заинтересованные в колониальной торговле, участники североевропейских деловых контактов открыто поддержали восстановление самостоятельности Португалии.
Сами событие 1 декабря имели характер скорее государственного переворота, чем революции, как зачастую именуют их в историографии. Однако это отнюдь не значит, что отделение Португалии было случайным. Доказательством тому стали широкая поддержка провозглашения суверенитета народными массами и решительное сопротивление претензиям Мадрида восстановить свое господство, выразившееся в оборонительных войнах на протяжении 28 лет.
Иной оказалась ситуация в Каталонии. В конце ноября 1640 г. там начались военные действия испанской армии против восставших. Однако конфликты внутри каталонского движения и огромные трудности для испанского правительства, оказавшегося между двумя очагами восстания на полуострове, принудили обе стороны пойти на соглашение в конце декабря 1640 г. Перемирие длилось недолго. Под давлением снизу руководители каталонского движения вынуждены были возобновить борьбу. Они вновь обращаются за помощью к Ришелье. 26 января 1641 г. франкокаталонские войска одержали верх над испанскими, и на некоторое время Каталония была потеряна для Испании. Поражения в Португалии и Каталонии, означавшие крах политики Оливареса, решили его судьбу. В 1643 г. он вынужден был уйти в отставку.
Развитие дальнейших событий в Каталонии не благоприятствовало сохранению ее независимости. Смерть Клариса в 1641 г. нанесла движению большой урон: оно не смогло более выдвинуть столь авторитетного вождя. Вместе с тем союз с Францией оборачивался для каталонцев самой неблагоприятной своей стороной. Гнет Испании сменился теперь столь же тягостным французским гнетом. Содержавшаяся на каталонской территории французская армия требовала от населения больших жертв. Каталония фактически превращалась во французскую провинцию. В 1643 г. основные военные действия французов против Испании были перенесены из Каталонии в Италию, и, таким образом, роль каталонцев в борьбе Франции с Испанией существенно уменьшилась. После того как в самой Франции вспыхнула Фронда, военная помощь французов каталонцам заметно сократилась. Следствием всех этих обстоятельств стало примирение Каталонии с Испанией. Власть Мадрида над Каталонией была в октябре 1652 г. восстановлена, но при этом король Филипп IV должен был подтвердить сохранение всех каталонских вольностей и привилегий.
В каталонском движении переплелись два течения — антифеодальная борьба сельских и городских масс и национально-сепаратистское, антииспанское течение, в котором участвовали дворянство, духовенство и патрицианско-бюргерская городская верхушка. Оба эти потока в известные моменты выступали совместно против испанского гнета. Но союз их — вследствие все более остро обнаруживавшихся социальных противоречий между ними — был крайне непрочен. Страх правящих кругов Каталонии перед социальным движением масс и привел в конечном счете к поражению восстания.
В целом же следует подчеркнуть прогрессивный характер каталонского и португальского восстаний (как и других революционных движений середины XVII в. в Западной Европе), расшатывавших основы феодально-абсолютистского строя испанской монархии.
Главе 4
РЕВОЛЮЦИОННОЕ ДВИЖЕНИЕ В НЕАПОЛИТАНСКОМ КОРОЛЕВСТВЕ В СЕРЕДИНЕ XVII ВЕКА
Восстание 1647–1648 гг. является для европейца одним из наиболее известных эпизодов неаполитанской истории. Объясняется это широким размахом движения и его длительностью, фантастически быстрым возвышением и трагической гибелью одного из первых вождей восстания, Томмазо Аньелло (Мазаньелло), по имени которого оно получило свое название. Но главной причиной того широкого резонанса, который получило это восстание уже в XVII в., является его совпадение по времени с развитием революционного движения в крупнейших странах Европы.
Подлинно же научное изучение этой темы началось лишь в 20-е годы XX в. В 1925 г. опубликовал свое известное исследование Микеланджело Скипа[26], который впервые использовал в чрезвычайно широком объеме многочисленные и разнообразные источники XVII в., что позволило ему дать подробнейшее описание событий неаполитанской истории конца XVI — первой половины XVII в. и показать, что восстание 1647–1648 гг. имело глубокие социальные и политические корни. Но в работе М. Скипы проявилась одна из характерных особенностей итальянской историографии того периода — отсутствие связи между исследованиями по политической и экономической истории. Изучение восстания Мазаньелло в самом широком контексте стало достижением послевоенной итальянской историографии, проявившей интерес к многообразным проблемам национального развития XVI–XVII вв. и их комплексному рассмотрению. Наиболее значительными, в определенном смысле этапными, работами этого периода стали исследования Розарио Виллари и Джузеппе Галассо, вышедшие 9 свет в 60—70-е годы[27] и отличающиеся широким спектром поднятых вопросов. Оба историка признают важное значение событий 1647–1648 гг. и их последствий для дальнейшего развития Юга Италии, согласны в том, что восстание в столице сопровождалось повсеместными антифеодальными выступлениями крестьянства. Но они расходятся при оценке степени социальной активности участвовавших в восстании слоев и политической глубины революционного движения в целом. Предлагая отличные друг от друга в важных своих элементах концепции восстания, Р. Виллари и Д. Галассо показывают неоправданность пренебрежительного отношения к нему многих крупных историков (Б. Кроче, Ф. Николини и др.) как к движению, лишенному внутренней серьезности, движению «без настоящего и будущего»[28].
Восстание 1647–1648 гг. было обусловлено всем ходом социально-экономического и политического развития Неаполитанского королевства в конце XVI — первой половине XVII в. Некоторый подъем сельского хозяйства Южной Италии, характерный для XVI в., в конце его сменился периодом застоя, который продолжался почти все следующее столетие. Изменение европейской экономической ситуации вызвало тяжелые последствия для промышленности и сельского хозяйства Неаполя, ориентированных в основном на испанский рынок. Трудности, с которыми сталкивались неаполитанская промышленность и торговля, возрастали также в результате укрепления экономических позиций Англии, Франции и Голландии.
Резкое сокращение населения страны, вызванное неурожаями, эпидемиями чумы и последствиями Тридцатилетней войны, пагубно сказалось на сельском хозяйстве Неаполя. Все перечисленные факторы, породив падение цен на продукты земледелия, привели к сокращению доходов с земли. Неизбежным следствием этого стало усиление феодальной эксплуатации крестьянства. «Восстановление и умножение… феодальных привилегий (прежде всего юридических и фискальных), увеличение различных видов феодальных поборов, ухудшение условий крестьянского землепользования и аренды, присвоение общинных земель и ограничение сервитутов — таковы проявления этого феодального нажима, который в XVII в. в той или иной форме обнаруживался в большинстве областей Италии»[29]. Восстановление утраченных феодальных прав старого дворянства шло параллельно с распродажей феодов представителям городской буржуазии, предпочитавшим вкладывать свои капиталы в земельную собственность и стремившихся упрочить свои права с помощью покупки титулов, а также фискальных и судебных прав. Расширение рядов баронства, которое всеми средствами добивалось увеличения своих доходов, привело к резкому ухудшению экономического положения всех слоев крестьянства. Процесс феодальной реакции затрагивал интересы не только мелкого и среднего, но и крупного крестьянства, так называемых «массари», которые, несмотря на изменение экономической конъюнктуры, должны были выплачивать в установленном ранее размере феодальную ренту и церковные десятины.
Таким образом, кризисные явления затронули в первой половине XVII в. все слои неаполитанской деревни. Стремление к переменам нашло свое выражение в участившихся крестьянских бунтах, в развитии крестьянского бандитизма. К середине XVI в. закончился начавшийся еще до установления испанского господства процесс слияния феодальной аристократии со столичным патрициатом, что послужило изменению, «облагораживанию» ее обычаев и стиля жизни. Новая, осевшая в городе знать тратила огромные средства на строительство и украшение дворцов, на устройство пышных празднеств, содержала труппы актеров и бесчисленное количество слуг.
Потеря крупными баронами политической независимости компенсировалась дарованными им привилегиями. Наряду с испанскими грандами столичная аристократия освобождалась от налогов и повинностей и имела преимущественное право занимать высшие государственные должности. Городская джунта (муниципалитет) Неаполя находилась также под контролем аристократии. Из шести членов джунты пять были выборными представителями дворянства от пяти городских районов, и лишь один «выборный от народа» представлял недворянское население Неаполя.
Столичное дворянство стремилось к сохранению своей строгой замкнутости и всеми средствами препятствовало проникновению в свою среду представителей буржуазии. Это создавало в неаполитанском обществе напряженность, постоянно усиливавшуюся в связи с численным ростом различных групп буржуазии.
Хотя главной опорой власти испанского монарха в Неаполе была феодальная аристократия, наиболее умные и дальновидные вице-короли верно оценивали и использовали политические и социальные устремления крупной буржуазии, недовольной ростом дворянских привилегий. Основанием для роста влияния крупной буржуазии стало ее участие в управлении государством, явившееся результатом широкой продажи должностей, характерной для политики испанского абсолютизма. Кроме того, благодаря ростовщичеству, вложению средств в государственные займы и участию в продовольственных поставках и откупных операциях она сумела в отличие от обремененной долгами феодальной аристократии накопить огромные денежные капиталы.
Однако скрытое недовольство зажиточной буржуазии сохранением дворянских привилегий никогда не переходило в открытый протест. Соперничая с нобилями, она старалась «перетянуть веревку в свою сторону», но только до определенного предела, и «никогда не доходила до того, чтобы ради своих амбиций подвергать опасности свое общественное положение и возможность мирно пользоваться уже достигнутыми преимуществами»[30].
Громадный мятежный потенциал накапливался в народной среде Неаполя — в среде мелких ремесленников, торговцев и представителей городского плебса. На протяжении всего периода, охватившего конец XVI — первую половину XVII в., происходило постоянное пополнение рядов низших групп населения столицы, лишенных какой-либо собственности и перебивавшихся случайными заработками. Число этих обездоленных людей росло главным образом за счет крестьян, бежавших из разорявшихся деревень в поисках работы и пропитания. Масштабы этого явления дает понять изменение численности населения Неаполя за столетие, с середины XVI до середины XVII в. она выросла с 200 тыс. до 400 тыс. человек, что составляло ⅕ жителей королевства.
Рост налогового гнета и повышение цен на продовольствие вызывали внезапные стихийные выступления плебса. Они нередко встречали сочувствие в среде чиновников, адвокатов, небогатых купцов и зажиточных ремесленников, которые также страдали от роста дороговизны и налогов. К этому надо добавить частые задержки выплат процентов по заемным бумагам и постоянное снижение их курса. Но политическая ориентация средней буржуазии была неустойчивой и не раз менялась под влиянием обстоятельств.
Тенденция к дальнейшему нарастанию социальных противоречий в неаполитанском обществе проявилась уже в первые десятилетия XVII в. Отражением этой тенденции стали событие, относящиеся к правлению вице-короля герцога д’Оссуна (1616–1620). Трезвая оценка сложившейся ситуации привела вице-короля к решению осуществить ряд мер, способных, по его мнению, ослабить социальную напряженность в столице. Он отменил вызывавший всеобщее негодование налог на фрукты и пытался усилить свое влияние в городской джунте, назначив «выборным от народа» Д. Дженоино.
Джулио Дженоино происходил из семьи среднего достатка; по настоянию родителей он стал священником. Получив диплом юриста, в возрасте 28 лет он вступил в коллегию адвокатов. Ко времени правления д’Оссуны он был известен в Неаполе как фанатичный поборник идеи, будто король Федерико Арагонский (1496–1501) нарушил существовавшее до этого устойчивое равенство прав народа и нобилей. Дженоино считал, что настала пора довести до конца дело Фердинанда Католика и Филиппа II, якобы предполагавших восстановить эти права. Именно об этом шла речь в двух его сочинениях, написанных в 1620 г., — «Манифесте» и «Прошении к королю Филиппу П». Дженоино уверенно писал о существовании документов, неоспоримо доказывающих его правоту.
Назначение Дженоино «выборным от народа» до предела обострило конфликт д’Оссуны с нобилями, поддерживавшими его предшественника дона Фердинандо де Кастро. В конце концов д’Оссуна был отозван в Испанию, а Дженоино арестован, приговорен к каторжным работам, а потом выслан — сначала в Тоскану, затем в Африку.
Но Дженоино не считал свою миссию законченной и с энтузиазмом, которому не мешал преклонный возраст (ему было около 80 лет), после возвращения в Неаполь в 1638 г. снова начал бороться за осуществление выдвинутой и выстраданной им идеи. Обстановка, сложившаяся к тому времени в столице королевства, была чрезвычайно благоприятна для успеха развернутой им деятельности.
Продолжавшаяся Тридцатилетняя война, политические и. военные усилия Испании в борьбе за гегемонию в Европе требовали огромных финансовых средств, которые она стремилась получить, постоянно увеличивая налоговое обложение жителей своих многочисленных владений. В Неаполе каждый год вводились два, а иногда и три новых налога, которые поступали в государственную казну или в распоряжение городской джунты, обязательства которой перед центральным правительством также постоянно возрастали. Усиление налогового гнета сочеталось с другими формами узаконенного грабежа жителей Неаполитанского королевства — снижением на ⅕ курса государственных заемных бумаг, введением гербовой бумаги и т. д.
Все эти меры правительства привели к застою в экономической жизни столицы, к банкротству и разорению представителей различных групп буржуазии, к обнищанию низших слоев ее населения и обострению отношений между классами, к новому росту отчаяния и надежд.
И достаточно было возобновления налога на фрукты, отмененного д’Оссуной в 1619 г., чтобы в Неаполе вспыхнуло восстание, которое испанцам не удавалось усмирить в течение девяти месяцев.
Первые выступления против налога на фрукты произошли 26 декабря 1646 г., когда в городе распространилась весть о намерении вице-короля одобрить решение городской джунты возобновить налог на фрукты. Взволнованная толпа остановила карету вице-короля, когда он направлялся в церковь дель Кармине, находившуюся вблизи рынка, и потребовала отмены ненавистной пошлины. Растерянный и испуганный герцог д’Аркос дал обещание удовлетворить просьбу народа. Тем не менее в совете вице-короля в конечном счете возобладало мнение тех, кто был заинтересован в восстановлении налога, кто рассчитывал на большие прибыли от получения откупов и поэтому старался убедить вице-короля, что «неаполитанский народ труслив и заслуживает кнута»[31]. 3 января 1647 г. в Неаполе были развешаны печатные объявления с указанием размера пошлины, которую полагалось платить за каждый вид фруктов.
Однако проведение жесткой линии, которая, по мнению ее сторонников, могла привести к укреплению власти и авторитета вице-короля, вызвало обратный результат. Каждый день в наиболее людных местах столицы и ее пригородов на стенах домов и лавок появлялись листовки, содержавшие упреки в адрес неаполитанцев, которые терпят такое усиление налогового гнета и не следуют примеру жителей Палермо, восставших незадолго до этого и добившихся от вице-короля Сицилии отмены всех пошлин. Неизвестные составители этих печатных и рукописных листовок предрекали всем, кто не хочет защитить интересы народа, страшное мщение.
Начались новые поиски выхода из создавшегося положения. Однако предложение об отмене пошлины, вызвавшей столь яростное сопротивление народа, вновь было встречено враждебно крупными государственными сановниками, участвовавшими в откупных операциях. Маневрируя, они выдвигали в качестве условия отмены выплату им огромных сумм, которые должны были восполнить их издержки. Все возможные варианты решения проблемы обсуждались в дворянских собраниях и собраниях различных районов Неаполя, но ни одно из них не сумело прийти к какому-либо определенному решению.
Дальнейший ход событий старался тайно направлять Дженоино, который хотел использовать ненависть народа к правительству и откупщикам для осуществления своих прежних планов и надежд. Он установил контакты со старшинами прилегавших к городскому рынку кварталов.
К организованному им заговору примкнули также торговцы и ремесленники. Сторонники Дженоино старались внушить жителям населенных беднотой кварталов, что их бедственное положение — результат корыстолюбия и самовластия нобилей, неизбежное следствие неравенства их власти и власти народа. Постоянное увеличение податей, говорили оии, вызвано дурным устройством городского управления и бессилием «выборного от народа», который не может вести борьбу в одиночку и поддается влиянию и подкупу «выборных от дворянства».
Моментом начала восстания должны были стать заранее подготовленные выступления участников праздничного турнира, посвященного Мадонне дель Кармине. Попечение об организации этого турнира было возложено старшиной квартала Меркато на монаха Савино Боккарди, одного из близких знакомых Дженоино. Монах обязался набрать и обучить две команды «герольдов», которые могли бы принять участие в штурме и защите построенного на рыночной площади специально к этому празднику небольшого деревянного замка. Командиром «герольдов» вызвался быть друг С. Боккарди Томмазо Аньелло (Мазаньелло) — уличный торговец рыбой.
Мазаньелло был молод, предприимчив, дерзок и весел и потому известен многим из жителей кварталов, прилегавших к Главному рынку. Занятие контрабандой не раз приводило его в одну из городских тюрем, и у него были свои счеты с полицией и сборщиками налогов.
В конце июня — первые дни июля босоногие, оборванные мальчишки, составлявшие отряды Мазаньелло, расхаживали по улицам города, напоминая его жителям о предстоящем турнире. Неистово колотя в дырявый барабан, потрясая тростниковыми пиками, украшенными вместо штандартов разноцветными тряпками, они кричали под окнами резиденции вице-короля: «Долой пошлину!»
Ранним утром 7 июля, предварительно обсудив план действий с Дженоино, Мазаньелло привел «герольдов» на рыночную площадь. Здесь же собрались его ближайшие друзья и родственники — Савино Боккарди, владелец колбасной и фруктовой лавок Джироламо Доннарумма, богатый булочник Карло Катаниа и др. Постепенно рыночная площадь все больше наполнялась лавочниками и покупателями. Вскоре к ним присоединились владельцы фруктовых садов из пригорода Неаполя Поццуоли, которые приплыли в столицу с грузом плодов, предназначенных для оптовой продажи.
После шумных обсуждений и споров собравшиеся приняли решение, разделившись, отправиться к вице-королю и «выбранному от народа» Наклерио и просить у них отмены пошлины на фрукты. Однако обе депутации не добились никаких результатов. Весть о неудавшихся переговорах вызвала ярость выросшей за это время рыночной толпы. Она достигла предела, когда полицейские начали угрожать суровым наказанием одному из жителей Поццуоли, родственнику Мазаньелло, Мазе Каррезе, который кричал, обращаясь к народу: «Господь послал нам изобилие, а дурное правительство повергает нас в нищенское состояние». Взбешенный угрозами полицейских, Каррезе стал выбрасывать из корзин и топтать привезенные им фрукты, сопровождая свои действия громкими восклицаниями: «Не хочу продавать, не хочу платить пошлину!» Его примеру последовали многие владельцы фруктов. Они бросали в толпу плоды смоковницы, приглашая всех принять участие в «пиршестве».
Поделиться книгой: