Помоги проекту - поделись книгой:
Первыми откликнулись на этот призыв «герольды» Мазаньелло. Непрерывно скандируя «Не хотим пошлины! Да здравствует король Испании, смерть дурному правительству!», они стали забрасывать фигами наступавших на толпу полицейских. Вскоре в ход пошли не только фрукты, но и камни, один из которых ранил появившегося на площади «выборного от народа» Наклерио, что вынудило его и других представителей власти поспешно скрыться в королевском дворце.
Народ праздновал свою первую победу, которая привела к росту числа участников восстания — к ним примкнули многочисленные группы подростков и взрослых жителей окрестных кварталов, вооруженных дубинками, жердями, холодным и огнестрельным оружием. Непрерывно увеличиваясь, толпа, возглавляемая Мазаньелло, направилась сначала к строению, в котором находились сборщики фруктовой пошлины, сбежавшие при приближении опасности, разорвали в клочья конторские книги, а затем подожгли здание.
К середине дня восставшие, число которых возросло до 1300 человек, пришли к королевскому дворцу. Их решительное поведение, попытки обезоружить и изгнать дворцовую охрану, заставили герцога д’Аркоса искать спасения в церкви Сан-Луиджи. Понимая безвыходность своего положения, вице-король приказал известить неаполитанцев о своей готовности выполнить требования народа.
Но уступки уже не могли остановить развитие событий. Утро 8 июля принесло восставшим новые успехи: к ним присоединились отряды городской милиции. В тот же день Мазаньелло получил от Дженоино список домов, принадлежавших инициаторам введения нового налога. К полудню все эти дома, а также дворцы многих знатных вельмож и откупщиков превратились в руины — они были разрушены и преданы огню, как и здания учреждений, занимавшихся сбором различных налогов.
Вице-король с помощью архиепископа, обратившегося к народу с увещеванием, сумел скрыться в замке Кастельнуово. Но он не решался прибегнуть к силе, к чему его призывали некоторые из придворных, и пошел на новые уступки. Он приказал, не повышая цены, увеличить вес поступавшего в продажу хлеба и издал указ об отмене всех пошлин, введенных после правления императора Карла V.
Понимая, что рост влияния Мазаньелло на жителей Неаполя представлял угрозу его собственной власти, герцог д’Аркос с помощью доверенных лиц попытался подкупить его. Когда эта попытка не удалась, нобили 10 июля подослали наемного убийцу. Но Мазаньелло остался жив.
Успехи, достигнутые восставшими, рана, нанесенная Мазаньелло заговорщиками, согласие многих знатных граждан выполнять его приказы и прислать своих слуг и оружие способствовали росту его известности, что было использовано находившимся с ним в тесном контакте Дженоино. Он внушил Мазаньелло и его ближайшим соратникам мысль о сокрытии правительством старой Хартии, содержавшей привилегии, дарованные народу Карлом V, и о необходимости ее признания вице-королем. По требованию Мазаньелло герцог д’Аркос приказал отыскать эти документы. Они были обнаружены среди бумаг, помещенных на хранение в один из неаполитанских монастырей, и торжественно доставлены в церковь дель Кармине, названную восставшими «резиденцией народа».
Публичное чтение документов было поручено Дженоино, который при первом знакомстве с ними обнаружил, что «Привилегии» Фердинанда Католика и Карла V не содержат некоторых важных статей, о существовании которых он твердил на протяжении многих лет. Дженоино вынужден был импровизировать и при молчаливом согласии присутствовавшего в церкви кардинала прочитал свой собственный вариант найденных бумаг, что было одобрено Мазаньелло, заявившим собравшимся в церкви дель Кармине, что не все изначальные статьи входят в состав найденных документов — самые важные из них находятся среди бумаг, спрятанных в Испании, но они знакомы дону Дженоино, одному из сподвижников герцога д’Оссуна.
На следующий день, 12 июля, ссылаясь на найденные документы, Дженоино огласил в церкви дель Кармине проект договора о примирении, который предстояло представить вице-королю. Проект состоял из 23 статей, содержавших в себе в основном следующие требования: равное представительство народа и нобилей в городской джунте; отмена всех пошлин, введенных после Карла V; обязательство властей принимать лишь те решения, которые будут одобрены народом; изгнание с государственных постов всех, чьи дома были разрушены и сожжены; пресечение всех видов спекуляций съестными припасами; прощение всем участникам восстания. Непреложным доказательством незыблемости народных прав должны были стать мраморные монументы с высеченными на них статьями договора.
На следующий день проект договора был одобрен герцогом д’Аркосом и заключено перемирие. Однако текст этого документа должен был получить окончательное утверждение в Мадриде.
Во время переговоров с вице-королем Мазаньелло заявил, что он действовал в интересах испанской короны и что свидетельством его преданности королю послужит миллион дукатов, которые он намеревается послать в Мадрид, не прибегая к сбору новых налогов. Со своей стороны герцог д’Аркос подарил Мазаньелло золотую цепь и согласился признать законным присвоенный им себе титул «главнокомандующего верноподданнейшего народа».
События 7—13 июля 1647 г. еще раз ясно показали, что недоверие и ненависть к нобилям и королевским чиновникам соседствовали в народном сознании со стойкой верой в справедливого могущественного монарха. Поэтому оказались неудачными первые попытки установить контакты как с восставшими, так и с той частью дворянства, которая была настроена враждебно по отношению к Испании, предпринятые герцогом Генрихом Гизом, кого Мазарини намеревался использовать в качестве проводника французской политики в Неаполе. Направленные Гизом из Рима агенты, а также добровольные посредники, способствовавшие их встречам с Дженоино и Мазаньелло, были обезглавлены по приказу последнего как бунтовщики, восставшие против короля и народа.
Огромная власть, оказавшаяся в руках Мазаньелло, стала для него тяжелым испытанием, которое ему не суждено было выдержать. Он окружил себя княжеской роскошью и с готовностью принимал приглашения вице-короля участвовать в дворцовых трапезах. С каждым днем все более росла его вера в свою миссию, все явственнее стали проявляться высокомерие (даже в отношениях с ближайшими помощниками) и пугавшая многих из них легкость, с которой главнокомандующий отдавал приказы, вызывавшие аресты и убийства.
Все это привело Мазаньелло к скорой гибели. 16 июля он был убит в монастыре дель Кармине. Он был объявлен изменником делу народа, останки его осквернены и брошены на одной из окраин Неаполя. И целый день неаполитанский плебс праздновал победу над врагами, к которым был причислен и недавно почитавшийся им Мазаньелло. Но уже назавтра настроение народа изменилось, к чему привело произошедшее в этот день сокращение на одну треть веса хлеба при сохранении прежней цены. Повсюду снова стало звучать имя Мазаньелло, его опять стали называть народным заступником. Опасаясь новых волнений, городские власти приказали торжественно захоронить его останки в церкви монастыря дель Кармине.
Смерть Мазаньелло нанесла первый удар революции, но не лишила ее политического руководителя. Истинная роль Дженоино не оставалась тайной как для вице-короля, так и для других участников и внимательных наблюдателей событий. Стремясь сохранить достигнутое после подписания соглашения о перемирии относительное равновесие сил, герцог д’Аркос назначил Дженоино первым президентом Налоговой палаты (Camera della Sommaria). Но с течением времени все больше начинали проявляться ограниченность политической программы Дженоино и его неспособность дать революции новый импульс.
Уже в июле стало очевидно, что восстание в столице вызвало новый взрыв антифеодальной борьбы, которая была характерной чертой социальной жизни провинций Южной Италии на протяжении первых десятилетий XVII в. Отказываясь признавать экономические, юридические и административные привилегии баронов, многие сельские коммуны Кампании, Базиликаты, Апулии, Абруцци и Калабрии требовали и добивались возврата захваченных у них общинных угодий, лесов и пастбищ и прекращали вносить поземельные платежи. Наилучшим выходом из всех затруднений, самым приемлемым путем освобождения от отвергаемой ими власти баронов крестьяне считали переход коммун в королевский домен, под непосредственное управление монарха, что не мешало им требовать отказа от введения новых государственных налогов, хотя следует отметить, что требования эти в потоке антифеодальной борьбы в деревне «играли скорее подчиненную роль»[32]. Сельские коммуны проявляли неослабевавший интерес к развитию событий в столице, некоторые из них прислали на помощь участникам неаполитанского восстания свои вооруженные отряды. Первый из них, состоявший из жителей окружавших Неаполь деревень, прибыл сразу же после начала революции.
Дженоино и другие представители различных групп буржуазии и ремесленников, оказавшиеся во главе революции, принимали помощь сельских коммун, но не стремились взять на себя руководство движением в провинции и выдвинуть перед ним позитивные задачи.
Неспособность Дженоино и его окружения разработать новую программу, которая открыла бы перед восставшими более широкие перспективы и содействовала подлинному объединению всех повстанческих сил в столице и провинции, в первую очередь и предопределила их поражение. Кроме того, на развитие событий в Неаполе в значительной степени повлияло изменение международной обстановки.
Военные неудачи Испании во Фландрии, Каталонии и Португалии создали благоприятные условия для деятельности в Неаполе противников Филиппа IV, среди которых были не только проживавшие там французы, савойцы и пьемонтцы, но и не очень многочисленная, однако усилившая свою пропагандистскую деятельность прослойка местных дворян и представителей буржуазии, по различным причинам находившихся в оппозиции к испанской монархии.
Эти не связанные между собой группы и отдельные влиятельные лица направляли своих посланцев (выдававших себя за сторонников Дженоино и Мазаньелло) в Рим, к французскому послу Фонтане, пытаясь убедить его в необходимости военного вмешательства Франции, перед которой, по их мнению, открывались возможности нанести смертельный удар Испании. Руководствуясь инструкциями, полученными от Мазарини, Фонтане рекомендовал участникам восстания направить свои силы на освобождение от испанских солдат всех сохранившихся в их руках неаполитанских укрепленных замков. Он настаивал на том, что только окончательное изгнание испанцев послужит прочной гарантией выполнения всех требований неаполитанцев.
Успеху профранцузской пропаганды препятствовали, однако, власть и популярность Дженоино, отличавшегося непоколебимой преданностью испанской короне. Но многочисленные враги Дженоино использовали против него нараставшее недовольство участников восстания отсутствием известий об одобрении Филиппом IV условий перемирия и интуитивно ощущавшееся многими из них исчезновение перспективы развития движения. В конце концов Дженоино был обвинен в лицемерии и предательстве. Он избежал мучительной смерти, которой требовала и готовила ему разъяренная толпа городского плебса, только благодаря заступничеству вице-короля. Но 4 сентября он вынужден был покинуть Неаполь и удалиться в вечное изгнание.
Сразу же после отставки Дженоино представители разных групп участников восстания фактически принудили знатного дворянина дона Франческо Торальдо князя ди Масса принять титул и обязанности «главнокомандующего верноподданнейшего народа». Ему пришлось столкнуться с новой волной народных волнений, которая была вызвана прибытием к неаполитанским берегам испанского флота во главе с доном Хуаном, внебрачным сыном Филиппа IV, назначенным им вице-адмиралом и главнокомандующим всех сухопутных сил, размещенных в Италии.
Несмотря на то что к осени 1647 г. отдельные выступления превратились во всеобщее восстание, охватившее большинство провинций, и крестьяне уже не раз оказывали помощь столице, новые руководители революции не могли решиться на полный разрыв с законной монархией, и испанские солдаты все еще занимали наиболее важные городские укрепления.
Нерешительность и бездействие князя ди Масса, угрозы дона Хуана начать бомбардировку Неаполя и распространившиеся обоснованные слухи о гневе короля Филиппа IV и его отказе принять условия восставших до предела накалили обстановку в столице. Советы кардинала Филомарино, старавшегося удержать вице-короля и дона Хуана от насильственных действий и с помощью уступок и уговоров заставить народ разоружиться, были отвергнуты.
4 октября начался и продолжался в течение нескольких дней артиллерийский обстрел Неаполя. Его вели орудия, расположенные на испанских судах и в городских замках-крепостях. Одновременно перешли в наступление отряды дворянского ополчения, прибывшие к стенам столицы из различных провинций Южной Италии. Однако эта попытка сломить сопротивление восставших закончилась для испанцев и их сторонников неудачей.
Участники обороны не были сломлены и проявили готовность к упорному сопротивлению. Улицы города покрылись траншеями и баррикадами. Успешно действовала находившаяся в распоряжении восставших артиллерия — она заставила отойти испанский флот к берегам столичного пригорода Байя. В то же время отряды городской милиции изгнали испанских солдат из одного из укрепленных пунктов столицы и захватили главную городскую тюрьму.
Такое развитие событий, а кроме того, реальная возможность столкнуться с бунтом собственных матросов, оборванных, голодных и долгое время не получавших никакой платы, побудили дона Хуана начать переговоры, пойти на уступки и заявить о прекращении военных действий и необходимости заключения соглашения.
Предложения испанцев были без колебаний и с радостью приняты роялистски настроенным командующим революционной армией князем ди Масса.
Временное равновесие было вновь нарушено в середине октября, когда стало известно о тайном обсуждении плана, разработанного некоторыми из руководителей восстания, в основном представителями городской буржуазии. План, предусматривавший отставку герцога д’Аркоса и передачу управления королевством дону Хуану, не был поддержан большинством восставших.
Стремления и надежды этого большинства отразил «Манифест верноподданнейшего народа», который 17 октября был направлен папе, императору, королям и владетельным князьям всего христианского мира, он изобличал испанцев и просил у всех помощи в освободительной войне против Испании. Но авторы «Манифеста» был далеки от единства. Некоторые из них являлись сторонниками полной независимости Неаполитанского королевства. Ими был опубликован манифест под названием «Речь, обращенная к народу, чтобы побудить его к свободе». Авторы «Речи…» старались убедить народ Неаполя, что достигнутый в середине октября мир, «вместо того чтобы стать спасительным лекарством», превратился во «вредоносный яд», и призывали его «изгнать врага из всех нор и пещер, в которые он скрылся и не страшиться тех, кто был изгнан из Голландии и Португалии»[33].
Но силы сторонников независимости были невелики, и их пропаганда не имела серьезного успеха, о чем свидетельствует крах попытки добиться избрания королем Неаполя командующего повстанческой армией. Князя ди Масса страшила даже мысль об открывшейся для него возможности занять неаполитанский трон. Он отказался от командования, вступил в переговоры с доном Хуаном и тем самым способствовал успеху «французской партии». 21 октября князь ди Масса был обвинен в предательстве и обезглавлен по приказу капитана Аннезе, ставшего на следующий день новым руководителем восстания.
Дженнаро Аннезе, бывший «мастер по выделке щетины», не обладал обаянием и умом, присущими первому народному вождю Мазаньелло. Возвышение Аннезе, человека весьма ограниченных способностей и низкой культуры, движимого лишь неуемной жаждой власти и богатства, которые он добывал, не выбирая средств, означало новое поражение восстания.
Одним из первых актов нового правительства стало «провозглашение республики», что, однако, вовсе не означало перехода на новый, более высокий этап восстания. Аннезе и его помощники не сходились в толковании этой новой для Южной Италии формы власти. Наиболее радикальными являлись идеи, которые развивал Винченцо д’Андреа, выходец из скромной буржуазной семьи, занимавший пост генерального интенданта и пользовавшийся благодаря бурной энергии и честности большой популярностью в Неаполе. Д’Андреа предлагал в качестве образца для подражания Голландскую республику и считал, что только государство такого типа способно сблизить провинцию и столицу и положить тем самым конец испанскому господству. Маркантонио Бранкаччио (глава Военного совета) утверждал, что для неаполитанского королевства предпочтительнее преобразование в республику типа Венецианской и Генуэзской, а в качестве наилучшего средства для скорого достижения цели предлагал призвать на помощь правительству герцога Гиза. Для Аннезе и его ближайшего соратника дель Ферро республика была лишь одной из форм прямой передачи власти в руки французов.
Отсутствие у многих из новых руководителей восстания понимания истинной сущности республики как особой формы власти подтверждают даже названия, которые она получила в Неаполе на протяжении недолгого своего существования: Королевская неаполитанская республика, Верноподданнейшая республиканская монархия, Верноподданнейшая республика неаполитанского королевства.
24 октября, отказавшись от дальнейшего обсуждения различных образцов республиканского строя, новые руководители восстания направили письма Людовику XIV и герцогу Гизу, в которых от имени народа просили их покровительства и помощи.
В декабре прибывший в Неаполь герцог Гиз был назначен главнокомандующим армией, а затем провозглашен дожем республики. Он сумел осуществить реорганизацию повстанческих войск и повысить их дисциплину и боеспособность. Именно в этот период крестьянские отряды, насчитывавшие до 4–6 тыс. человек, неоднократно одерживали победы над дворянским ополчением.
Однако в целом война против испанцев носила оборонительный характер, что определялось раздорами между вождями революции, их неспособностью подойти к решению выдвинутых новыми условиями экономических и политических проблем, а также фактическим отказом Франции оказать новой республике эффективную военную помощь.
В апреле 1648 г. сопротивление неаполитанской республики было сломлено и в столицу вошли испанские войска.
Как же следует определить сущность неаполитанских событий 1647–1648 гг.? Поиски ответа на этот вопрос еще не закончены. Они предполагают дальнейшую тщательную разработку многих важнейших проблем экономического и социального развития Южной Италии.
Современное состояние историографии позволяет с уверенностью говорить о подъеме в этот период на Юге Италии антифеодального крестьянского движения. Однако, в сущности, нет никаких весомых доказательств, что оно имело подлинные продуктивные связи с городским восстанием. Несомненно, что отсутствие таких связей наряду с другими упоминавшимися выше факторами является показателем его недостаточной политической глубины, что объяснялось слабым развитием новой силы — различных групп буржуазии.
Глава 5
ВОССТАНИЯ КОНЦА 40-х ГОДОВ XVII ВЕКА В РОССИИ
Начало правления царя Алексея Михайловича (1645–1676) привело к некоторым перестановкам в российских правящих «верхах». На молодого монарха почти неограниченное влияние оказывал его воспитатель («дядька») боярин Борис Иванович Морозов. О нем отзывались нелестно в том смысле, что любимец царя был человеком, одержимым духом стяжательства. По словам одного современника событий — иностранца, у Морозова жажда золота была «как обыкновенная жажда пить». Энергичный и властный, он тотчас воспользовался всеми рычагами доверенного ему государственного управления в целях обогащения. За короткое время он превратился в одного из самых состоятельных феодалов, в руки которого перешли огромные земельные владения, тысячи дворов и крепостных крестьян. Чтобы утвердить свое положение при дворе, Морозов породнился с царем, женившись на свояченице Алексея Михайловича. Вместе с Морозовым выдвинулся и тесть царя Иван Данилович Милославский. Новые фавориты постарались пристроить на выгодные правительственные должности своих людей. В течение 1646–1647 гг. было заменено большинство начальников приказов.
Лихоимство и продажность приказного аппарата первых лет нового царствования приняли огромные размеры, получили широкую огласку в стране. Изощренным вымогательством прославился глава Земского приказа, ведавшего Москвой, Л. С. Плещеев. Другой ставленник Б. И. Морозова — П. Т. Траханиотов, судья Пушкарского приказа, произвольно и не без корысти сокращал жалованье подведомственным людям. Сам Морозов, ведавший стрельцами, действовал сходным образом.
Недовольство выражали как столичные, так и провинциальные дворяне. Они требовали устранения «неправедных судей», докучали правительству челобитьями об отмене ограничения сыска беглых крестьян и холопов. Еще больше оснований для самого решительного протеста имели трудящиеся города и деревни, на которых все сильнее давил феодально-крепостнический гнет. Положение народа резко ухудшилось с 1646 г.
В феврале 1646 г. последовал царский указ о введении повышенных пошлин на соль. Изыскивая возможность пополнения государственной казны, придворные финансисты разработали, казалось бы, хитроумный план. С каждого пуда продаваемой соли предписывалось взыскивать в казну по две гривны. Инициаторы реформы рассуждали, что это нововведение способно так пополнить казну, что не потребуется взыскивать с населения основные прямые налоги — стрелецкие и ямские деньги. Широковещательно объявлялось, что соляная пошлина «всем будет ровна и в избылых никто не будет и лишнего платить не станет». Во главе этого дела были поставлены Б.И. Морозов и дьяк Назарий Чистой, вчерашний крупный торговец.
Осуществление нового финансового эксперимента выявило его полную несостоятельность. Население страны резко сократило закупки соли вследствие ее дороговизны. Вместо пополнения казны произошло катастрофическое падение государственных доходов. Тогда правительство всполошилось и вернулось к прежним порядкам налогообложения. С тяглых людей в начале 1648 г. было указано взыскать стрелецкие и ямские деньги сразу за три года (1646–1648). Власти не отказались от взыскания недоимок за минувшие годы по всем другим налогам. В результате сложилась экстраординарная обстановка. На жителей государства обрушился шквал денежных поборов, которые осуществлялись нередко с применением грубой силы (правежа). Многие города и уезды приходили в разорение, население их разбредалось «розно». В Москву со всех концов страны стекались челобитчики с жалобами на бедственное положение народа. Это переполнило чашу терпения. Социальный взрыв назрел.
Признаки нарастающего протеста обнаружились в разных местах, в частности на юге. В Ельце восстание началось еще в 1646 г. В Тотьме жители изгнали сборщиков недоимок и стрелецкую команду при них. Новоприбывшие в войско стали разбегаться из полков. Но самые грозные события разразились в 1648 г. Их кульминацией стало восстание в Москве.
Посадские люди Москвы (как и многих других городов) давно добивались от правительства перевода в тягло «беломестцев», т. е. освобожденных от государственных повинностей жителей во владениях и дворах светских и духовных феодалов на территории городов. Накаленная обстановка ускорила открытое выступление «черных людей» столицы. К лету 1648 г. скопилось множество иногородних искателей правды в приказах, съехались провинциальные дворяне по служебным и судебным делам.
Открытому выступлению предшествовали многолюдные сходки у московских церквей во время богослужения. На этих сходках созрело решение обратиться к царю с челобитьем о народных нуждах и жалобой на «неправедных судей».
1 июня 1648 г., когда царь и царица возвращались с богомолья из Троице-Сергиевского монастыря, от толпы, встретившей кортеж, отделилась группа людей, пытавшихся передать челобитье в руки Алексея Михайловича. Но оно не было принято, а охрана разогнала толпу, были произведены аресты. Это создало в городе самое отрицательное впечатление и усилило брожение.
На следующий день царь участвовал в традиционном крестном ходе из Кремля в Сретенский монастырь. Во время церемонии к нему двинулась группа посадских и служилых людей с челобитной. Из толпы раздавались требования о выдаче народу Плещеева и освобождении задержанных накануне челобитчиков. Противодействие окружавших царя бояр и приказных людей вызвало бунт, бурный протест. Следуя за царской свитой, возвращавшейся из монастыря, многотысячная толпа ворвалась в Кремль. Чтобы усмирить поднявшийся народ, Б. И. Морозов приказал стрелецким полкам прибыть в Кремль. Однако стрельцы отказались повиноваться, заявив, что присягали царю, а «сражаться за бояр против простого народа они не хотят». Более того, стрельцы выказали готовность оказать помощь восставшим. Только личная стрелецкая гвардия царя в то время осталась верной правительству. Но ее сил было явно недостаточно, чтобы справиться с «чернью».
Для переговоров с восставшими вышли бояре, но их попросту прогнали, не желая иметь с ними дело. Порядком испуганный Алексей Михайлович был вынужден сам появиться перед народом и выслушать его требования. Держа в руках икону, царь стал уговаривать восставших, «чтобы им от шуму перестать». Однако «шум» все более нарастал. По городу пошли погромы дворов Морозова, Плещеева, Траханиотова, родственника царя Н.И. Романова, а также богатых купцов. Характерной чертой этих действий был ясно выраженный их социальный смысл. Так, разгром двора ненавистного Морозова сопровождался не расхищением награбленных им у народа богатств, а их уничтожением. Восставшие ничего не разрешали уносить с собой. При этом раздавались возгласы: «То наша кровь», а имущество уничтожалось. Драгоценные камни дробили до состояния порошка, затаптывая в землю; ломали золотые и серебряные вещи, рубили дорогие предметы. Очевидцы уверяли, что во дворе Морозова повстанцы даже гвоздя в стенах не оставили. Обрушившись на двор Н. Чистого, они отыскали перетрусившего хозяина, пытавшегося укрыться под грудой банных веников, и расправились с ним.
Случилось так, что социальная буря тогда соединилась со стихийным бедствием, столь обычным в городах того времени. 3 июня в Москве вспыхнул большой пожар. В народе говорили, что виновниками его были слуги Морозова, по наущению своего господина совершавшие поджоги, чтобы отвлечь внимание восставших. Пожар уничтожил тысячи домов, повлек большие человеческие жертвы. Сгорели хлебные запасы на казенном Житном дворе.
На Красной площади вновь забушевало людское море. Народ осаждал кремлевские палаты, требуя немедленного наказания Морозова, Плещеева и Траханиотова. Положение правительства оказалось критическим. Оно потеряло контроль над городом, будучи бессильно что-либо предпринять против восставших. Царь пошел на уступки. Плещеев был выдан и тут же казнен восставшими на Красной площади. Но другие вельможи выданы не были. Это не удовлетворило повстанцев.
4 июня восставшие опять подступили к царской резиденции с требованием выдачи Морозова и Траханиотова на расправу. Правительство пыталось спасти Траханиотова, отправив его на воеводство в Устюжну Железопольскую. Но под давлением народа царь вернул его с дороги и распорядился передать в руки восставших. Траханиотова казнили на Лобном месте. Хотел скрыться и Морозов, но его опознали ямщики, и он едва избег участи Плещеева и Траханиотова. Убежищем ненавистного народу временщика стали царские покои.
На следующий день восстание продолжалось и достигло высшей точки. Повстанцы упорно добивались передачи в их руки Б. И. Морозова. Царь вновь появился перед возмутившимся народом и со слезами на глазах стал упрашивать, чтобы Морозову сохранили жизнь. Он обещал, что отстранит боярина от управления государственными делами и вышлет из Москвы. Восставшие поверили царю, и жизнь Морозова, висевшая на волоске, оказалась спасенной.
Перед лицом грозной народной стихии правящие верхи принимают лихорадочные меры. Чтобы удержать на своей стороне находившихся в Москве провинциальных дворян, правительство пообещало им новые земельные пожалования и прибавку денежных окладов. Царица посылала подарки, всячески задабривала «чернь». Боярин И. Д. Милославский устраивал встречи со «знатнейшими гражданами» Москвы, заигрывал с верхушкой московского посада. Патриарх и духовенство также стремились всячески воздействовать на «православных», призывая к «умиротворению».
Задержка высылки Морозова грозила новой вспышкой волнений. Поэтому царь, скрепя сердце, под охраной отправил своего любимца в Кирилло-Белозерский монастырь. Власти монастыря получили личное послание Алексея Михайловича, в котором он просил позаботиться о безопасности боярина за монастырскими стенами, суля не забыть эти услуги. Согласно современному событиям свидетельству, как только несколько улеглось возмущение народа в начале июня 1648 г., царь распорядился тайно снабдить боярские дворы мушкетами на случай возобновления восстания.
Одновременно власти начали аресты и высылку отдельных участников восстания под всякими благовидными предлогами (якобы за недозволенное держание табака, игру в карты и кости и т. д.). Открыто принимать репрессивные меры опасались, так как обстановка оставалась напряженной.
10 июня 1648 г. состоялось совещание провинциальных служилых людей с торговой верхушкой (гостями, членами гостиной и суконной сотен). Участники совещания потребовали у царя созыва Земского собора, на что тотчас получили согласие. Но прежде чем осветить дальнейшее развитие событий, важно остановиться на вопросе о движущих силах восстания 1648 г. в Москве, на характере выдвинутых его участниками требований.
Изучение разнообразных документальных свидетельств, отражающих ход восстания, позволяет поддержать бытующее в специальной литературе мнение, что главной силой движения был простой люд города Москвы. На этот счет довольно единодушно высказываются отечественные и иностранные источники, современные событиям.
Вернувшиеся в Томск из столицы служилые люди рассказали о московских вестях своим согражданам так: «… на Москве чернь стала в скопе и бояр побили»[34].
Почти в тех же словах о восстании сообщила «Летопись о многих метяжах»: «… бысть волнение, а воссташа чернь на бояр». Ей вторил «Новый летописец»: «Посадские и всякие черные люди скопом на дворец с великим невежеством» приходили к царю и обратились к нему «с жестоким челобитьем». Хронограф оценил московские события июня 1648 г. в определенно официальном духе: «… возмятошася народи по действу диаволю и пограбиша многие боярские и окольничьих и ближних и думных и дьячьи и гостиные дворы». Церковное сочинение того времени поведало: «Чернии люди яко без ума восшаташася и взволновавшеся, пограбивше дома многих бояр; иных же честных людей и побита»[35]. Один из дворян в челобитной той поры поименовал московские события как «смутное время черных людей»[36].
Сколь-нибудь активное участие провинциального дворянства в восстании весьма сомнительно. Судя по их челобитным, они «в смутное время были у тебя, государя, вверху (т. е. во дворце. —
К движению примкнула часть холопов. По некоторым свидетельствам, их массовое выступление в Москве относится к концу июня 1648 г., когда схлынула волна восстания. Отзвуком горячей поры июня 1648 г., ее идейно-психологическим отражением и своеобразной программой послужили те коллективные челобитные, которые народ пытался вручить царю. В распоряжении исследователей имеются два очень близких по содержанию документа, по-видимому восходящие к упомянутым челобитным. Обращение к ним помогает реконструировать те требования и чаяния, которые исходили от восставших.
Шведский резидент Поммеренинг, находясь тогда в Москве, раздобыл, как он полагал, «челобитную простого народа в России, поданную великому князю 2 июня 1648 г.». Документ был переведен на шведский язык и в таком виде сохранился. Его обратный перевод на русский, теряя колорит, тем не менее передает существо изложенных в челобитье требований. Документ составлен от имени «всяких чинов людей и всего простого народа». Он призывает царя привлечь к ответу лихоимцев. Это они, «властолюбивые и нарушители крестоцелования, простого народа мучители и кровопийцы наши и наши губители, всей страны властвующие, нас всеми способами мучат, насилья и неправды чинят». Составители челобитной напомнили, что еще при Михаиле Федоровиче (1613–1645) было намечено расследование обид, причиняемых народу. Но возглавлявшие комиссию И. Б. Черкасский, Ф. И. Шереметев и Б. И. Морозов не дали хода этому делу, так как они «не меньше, чем другие, были участниками в этом безобразии». Мздоимцы из приказов, дьяки и подьячие грабят народ и строят себе дома, неподобающие их чину, собирая «груды сокровищ». Но и этим не ограничивается зло в государстве. Челобитчики прямо связывают сложившуюся ситуацию с противостоянием царя и его подданных. Притеснители «твое царское величество против народа, а народ против твоего царского величества возбудили». Вследствие этого в Москве и других городах и уездах «большая буря подымается». В документе недвусмысленно дается понять, что дело идет к такой же «смуте», которая разразилась в начале XVII в., как выражение «божьего гнева» на процветание беззакония.
Авторы документа были знакомы с историей других государств и пытались убедить царя примерами из прошлого, в частности Византии. В челобитной говорится, что император Юстиниан издал закон о прекращении «неправд» на почве «притеснения бедных», чем отвел «божий гнев» от своей страны. Призывая монарха последовать этому мудрому образцу, челобитная требует немедленного ответа и принятия неотложных мер: «… откладывание и отсрочка здесь ни к чему не приведут и могут причинить твоему царскому величеству большое затруднение и тяготы».
Составители петиции рекомендуют царю поставить перед правящими лицами два вопроса: 1) какая причина, что многие города запустели? 2) кто притесняет народ и позволяет себе подкупы, взятки, лихоимство? Вернувшись к теме о положении населения России, документ подчеркивает, что «среди всех черных людей слышится возмущение и мятеж от неправд». Челобитчики видят выход из положения в том, чтобы «неправедных судей искоренить, неразумных сменить», вместо них выбрать справедливых, ответственных перед царем.
Но исправление системы управления и назначение на должности, полагают авторы, столь необходимы, что позиция царя не может быть в данном случае решающей. Челобитчики предусмотрели и такую ситуацию, когда венценосец не согласится с ними и все останется по-прежнему. «А если нет, — значится далее в документе, — тогда твое царское величество должен указать всяким людям самим всех служащих и судей назначать своими собственными средствами». Это снимет с царя и бояр тяготы управления. Идея выборности чиновников при сохранении монархии в качестве формы государства прозвучала здесь достаточно ясно. Но царская власть, согласно смыслу челобитья, ограничивается, а высшим феодалам предусматривается возможность больше заниматься домашними делами, т. е. хозяйством.
Яркое своеобразие этого документа свидетельствует, что он представляет собой не столько челобитную-жалобу, сколько публицистическое произведение на злобу дня, ходившее по рукам. Здесь усилена и углублена критика правительства, которой оно подвергалось на Земском соборе 1642 г.
Восстание 1648 г. в Москве вызвало к жизни другой памфлет, в котором развиваются сходные идеи. Источник написан на русском языке и сохранился в фондах Госархива Эстонии в Тарту. Достойно особого внимания, что этот текст в еще более недвусмысленной форме ставит вопрос о возможности фактического устранения царя от управления государством, оставляя ему «ведати о своем царском венце». Новым в сопоставлении со шведским экземпляром челобитной является то, что перед царем выдвигается требование созвать Земский собор и на нем рассмотреть жалобы на существующие порядки.
Вести о московском восстании быстро достигли разных уголков страны, и там прошли вооруженные выступления. Посадские люди Сольвычегодска уже 22 июня по вестям из Москвы отказались от уплаты податей. Разнеслись слухи, что деньги собирали «на изменника Бориса Морозова». В осаде оказался местный воевода.
В Великом Устюге вести о «смятении черных людей» в Москве и о волнениях в Сольвычегодске дали толчок бурному выступлению посадского и крестьянского населения, в ходе которого беднота направила свои действия и против богатеев. Как и в Москве, царская администрация оказалась отстраненной от власти и фактически изолированной. Лишь с помощью присланного из столицы стрелецкого отряда восстание было подавлено, а его зачинщики казнены.
Главными действующими лицами восстаний 1648 г. в южных городах были казаки, стрельцы и другие мелкие служилые люди «по прибору». Восстания вспыхнули в Козлове, Воронеже и других пунктах. В Курске приборные служилые люди и крестьяне уезда захватили воеводскую канцелярию. Воевода укрылся в церкви, а ненавидимый стрелецкий голова был убит. Среди участников восстания возникло намерение уничтожить не только воевод, но также «дворян и лучших мужиков богатых». И здесь потребовались правительству дополнительные военные силы для подавления движения. Угрожающий характер имели волнения 1648 г. в Томске и других городах Сибири.
Можно понять, почему патриарх Иосиф в августе 1648 г. обратился к пастве всего государства с посланием, где писал: «В нынешнем во 156 году июня во 2 день учинилась на Москве и по городам междоусобная брань и поныне по городам мятеж». Не умолчал патриарх и о том, что социальные потрясения сопровождались «хлебным недородом и скотским падежом». Иосиф призывал к прекращению «междоусобной брани» среди православных, рекомендовал усиленно молиться «о вселенском устроении» и в течение этих двух недель соблюдать пост.
Разумеется, власть имущих не могла ограничиться мерами, предложенными патриархом. Земные дела должен был решать созванный в спешном порядке Земский собор. В то же время правительство для разрядки обстановки убрало со сцены наиболее одиозные фигуры из окружения Б. И. Морозова. Их разослали на воеводские должности в различные города. Вернулись к власти недруги царского «дядьки» — Н. И. Романов и Я. К. Черкасский. Земельные владения казненных восставшими Плещеева и Траханиотова были конфискованы и распределены между беспоместными и мелкопоместными дворянами. Приостановили взыскание недоимок, удовлетворили отдельные просьбы челобитчиков.
Что же касается созванного 16 июля 1648 г. Земского собора, то он вынес решение о разработке нового кодекса законов, который надлежало рассмотреть на специальном Земском соборе с более широким представительством. Проект «Уложения» было поручено составить комиссии во главе с князем Н. И. Одоевским.
Выборы на новый собор в ряде местностей сопровождались острыми столкновениями различных социальных групп.
Земский собор открылся в начале сентября 1648 г. и заседал до конца января 1649 г. Число его участников приближалось к 350, из них 316 человек подписали «Уложение». В состав собора входило 14 представителей высшего духовенства, 40 — от бояр, столичных дворян и приказных дьяков, 153 — от провинциального дворянства, 3 — от гостей, 12 — от московских посадских сотен и слобод, 15 — от московских стрелецких полков, 79 выборных представляли посадское население других городов. На соборе не было представителей крестьянства, не было также выборных от Сибири и из района Нижней Волги. Характерной чертой собора было преобладание на нем провинции. Собор делился на две палаты. Нижняя палата объединяла «земских людей» — депутатов от городов и рядового дворянства, верхнюю составляли царь, патриарх с «освященным собором» (высшими иерархами), Боярская дума.
Основная задача, которую решал собор, состояла в обсуждении и редактировании нового законодательства — «Уложения». Главным средством воздействия на выработку «Уложения» в своих интересах депутаты от дворянства и посадов считали коллективные челобитные. Время заседаний собора отнюдь не было временем общественного успокоения. Социальное брожение, столкновение интересов — все это как в фокусе отражалось на деятельности собора.
Одним из самых решительных моментов было 30 октября 1648 г. В этот день правительство получило челобитные от дворян, представителей торговых корпораций вместе с «черными» посадскими людьми. Речь в этих петициях шла о ликвидации в городах беломестных слобод. Дворяне упрекали правительство в том, что оно допускало переход на посады помещичьих крестьян, утверждая, будто ранее такого порядка не было «и мятежу такова и междоусобия не бывало ж».
Дворяне видели зло в притоке на посады крепостных крестьян. Представители посадов со своей стороны жаловались, что беломестные слободы вносят смятение в торги и промыслы, отягощают положение тех, кто со своих занятий вынужден платить налоги, тогда как беломестные тягла не тянут. В пункте о судьбе беломестных дворов требования дворянства и посадов совпадали, и это возымело действие. По докладу Н. И. Одоевского царь приказал зачислить в городское тягло население беломестных слобод. Этим шагом правительство решило в принципе провести «посадское строение», осуществление которого приходится на 1649–1652 гг.
Представители дворянства и городов усиленно добивались также секуляризации церковных земель. За счет конфискуемого земельного фонда церковных феодалов рекомендовалось обеспечить дворянскую мелкоту. Но центральная власть затормозила решение этого вопроса, не считая возможным в напряженной обстановке тех месяцев ущемлять интересы церкви. Ей уже был нанесен ощутимый урон отпиской тягло-беломестных городских слобод. Дворянство же было удовлетворено щедрым денежным жалованием. Получили двойной денежный оклад стрельцы. Кроме того, в процессе подготовки «Уложения» издаются царские указы о разрешении обмена поместий на «кормовые деньги», детям боярским «украинных» городов дозволено раздавать во владение «порозжие» земли и «из диких поль». В интересах широких слоев дворянства издается указ о раздаче оброчных земель, с которых в казну поступает оброк не более 3 руб. в год. Им даже обещано преимущество перед крупнопоместными феодалами, они получают земли в первую очередь. Правительство стремится укрепить и расширить свою социальную опору.
«Уложение» было утверждено Земским собором 29 января 1649 г. Оно отвечало интересам прежде всего дворянства и верхушки торгово-промышленного населения посадов. Новый закон в оперативном порядке был напечатан и разослан по стране.
Новое законодательство не разрешало да и не могло разрешить социальные проблемы. Введение крепостного права предельно обострило классовые противоречия и таило в себе источник грозных общественных движений народа. Вместе с тем удовлетворение основных требований дворянства и городской верхушки позволило царскому правительству как-то сгладить ситуацию.
О том, что в Москве и начало 1649 г. было неспокойным, говорят факты крамольных речей, за которые жестоко поплатились их произносившие. Как раз в день принятия «Уложения» «урезали язык» стрельцу Андрею Ларионову за распространение слухов насчет того, что «быть замятие в крещенье», а стрельцам придется «мужиков побивать». О возможности подобного течения событий свидетельствовало и дело по обвинению крестьянина Саввы Корепина. Нелестно отозвавшись о царе («черт-де у него ум отнял»), Корепин грозил привлечь к новому выступлению «ярыжек… от тех-де и почин будет». В споре с неким калужским дворянином он заявил в ответ на угрозу последнего расправиться с «мужиками»: «Мы-де вас всех из изб побьем из пищалей, а холопи-де ваши с нами ж будут». Поммеренинг доносил шведской королеве, что в конце января 1649 г. в Москве двоим отрубили головы и двоим вырезали язык за предсказание еще более сильного «бунта», нежели летом 1648 г. Он же сообщал в апреле, что «народ очень ропщет» и «волнения не утихают»[39].
Если эти предположения не сбылись в ближайшее время в Москве, то иначе дело обстояло для других районов государства. В 1650 г. вспыхнули восстания в крупных городских центрах страны — в Новгороде и Пскове. В этих движениях отчетливее, чем в предыдущих народных выступлениях против угнетателей, проявились черты совместных действий городского люда и крестьянства.
В псковской округе 1649–1650 годы выдались неурожайными. Не считаясь с этим, правительство поручило псковскому богатому купцу Ф. Емельянову произвести на местном рынке закупки хлеба. Эта мера была вызвана тем, что Россия по договору со Швецией обязалась поставить ей большие партии хлеба в качестве компенсации за переход на русскую территорию населения из пограничных шведских областей, уступленных Россией по Столбовскому миру 1617 г. Емельянов, известный псковичам по махинациям во время сбора соляного налога, рьяно взялся за дело, сулившее ему немалые выгоды. Хлебные цены на рынке поднялись как на дрожжах, что в первую очередь ударило по «беспахотной посадской бедноте», вынужденной обращаться к покупному хлебу.
26 февраля 1650 г. «посадские и всяких чинов многие люди» пришли на двор псковского воеводы Н. С. Собакина с просьбой задержать передачу хлеба шведской стороне. Они говорили, что «псковичам хлеба купить стало негде». Воевода оставил просьбу без ответа. На следующий день жители города обратились к архиепископу Макарию, чтобы тот поддержал их и урезонил воеводу. Духовный пастырь, не слишком желая разбираться в этом деле, послал за воеводой, тот явился и повел себя крайне вызывающе, обозвал челобитчиков «кликунами» и приказал переписать имена некоторых из них и сообщить в Москву. «Лучшие» люди испугались угроз и покинули покои Макария, обвиняя стоявшую на улице толпу «в шуме». Однако события вышли из-под контроля городской верхушки.
На площади у соборной церкви скопилось множество горожан. Они решительно заявили воеводе, что не позволят вывоза хлеба из Пскова. Собакин на сей раз уступил. Но Псков продолжал бурлить даже ночью. Группы вооруженных псковичей по 20–50 и более человек ходили по городу.
28 февраля народ стал сходиться на площадь для составления челобитной царю. В это время в Пскове появился Нумменс — уполномоченный шведского правительства по приему хлеба. Еще до его приезда в Псков стало известно об этом визите. Молва связывала появление Нумменса с тайными переговорами изменников-бояр со шведами. Посланца Швеции толпа задержала, у него отобрали деньги, предназначенные для покупки хлеба, и различные документы. Все изъятое у Нумменса сложили в земской избе, опечатали и поставили караул. Одновременно восставшие ринулись к Ф. Емельянову, его двор был разграблен, хозяин успел скрыться. Царскую грамоту, которая была у Емельянова, забрали и огласили на сходке горожан.
Светские и духовные власти пытались погасить восстание, воздействуя на религиозные чувства псковичей. Макарий с иконой в руках в сопровождении других священнослужителей, воеводы и дьяков вышел на площадь и стал уговаривать народ, но тщетно. И на следующий день архиепископ во время церковной службы обращался к согражданам с призывом отпустить Нумменса, прекратить неповиновение — опять-таки безрезультатно.
После 1 марта в городе создалось как бы «двоевластие». Воевода Собакин фактически оказался не у дел, его власть была скорее символической. Отписки в Москву он должен был отправлять украдкою, «чтобы из тех людей, которые тот гиль завели и смуту учинили, никто не ведал». Фактически хозяином положения в городе, его настоящей властью стала «всегородная изба» — орган мирского управления. Город разделился на два лагеря — в одном верхи и богатеи, в другом рядовая масса, беднота. Воевода оценил положение вполне определенно. По его мнению, в восстании участвовали «посадские люди и стрельцы, и казаки… и всякие… черные люди… опроче псковичь лутчих посадких и прожиточных людей». Противниками восстания являлись дворяне, командиры стрелецких частей, большая часть духовенства.
Социальное размежевание в мятежном Пскове выражалось и чисто внешне. На собраниях народа «лучшие» люди стояли «в особых толпах». Под покровом этого бездействия зрели заговоры против повстанцев. Но пока слишком явным был перевес «молодших» людей. Именно из их среды выдвинулись руководители движения, непримиримые борцы против угнетателей. Но пока в городе наступило некоторое затишье.
Во враждебных восстанию кругах созрела идея отправить в Москву челобитчиков. Знаменитый впоследствии А. Л. Ордин-Нащокин был в их числе. Позже ой выехал в Москву, чтобы «объявить государю про псковский мятеж и бунтованье и отчего и какими обычен то дурно учинилось».
Едва правительство получило вести о восстании в Пскове, как поступили тревожные сообщения из Новгорода. Там в середине марта также разразился «мятеж». Ход событий здесь очень напоминает то, что произошло во Пскове. В Новгороде также резко обозначился антагонизм между «лучшими» и «молодшими» людьми. Он вырвался наружу во время выборов на Земский собор 1648 — января 1649 г., когда каждая из партий отстаивала своих кандидатов. Известия о восстании псковичей ускорили открытое выступление в Новгороде против царской администрации и воротил торгового мира Стояновых. Эти последние весьма мало считались с воеводой. Ограничения во внутригородской торговле хлебом вызвали опасение новгородцев, что у них также возникнут трудности на почве закупок для Швеции. К тому же упорно поговаривали о возможности шведского вторжения. Когда же новгородский воевода Ф. А. Хилков в марте 1650 г. арестовал псковских челобитчиков, направлявшихся в Москву, жители Новгорода вышли из повиновения царским властям. Восставшие направились на шведский двор и арестовали агента по хлебным закупкам Эршвиллера. Инициатором выступлений был сапожник Елисей Лисица, который ходил по городской площади и кричал, что гость Семен Стоянов провозит за рубеж хлеб и мясо, а немцы «везут с Москвы многую денежную казну». На площади собралась большая толпа и двинулась в Каменный город, опрокинула караулы, и зазвучал набатный колокол. К посадским присоединились стрельцы новгородского гарнизона. Воевода укрылся на дворе митрополита Никона (будущего патриарха). Стояновы, находившиеся в родственных связях с псковскими купцами Емельяновыми, испытали вместе со своими приспешниками немалую «кручину»: восставшие разгромили их дворы. Пытавшегося скрыться С. Стоянова изловили и арестовали. Власть в Новгороде перешла к земской избе.
В отличие от псковского восстания в Новгороде большую, почти решающую роль играли стрельцы. Как и во Пскове, новгородские дворяне заняли враждебную позицию. Верхи посада также не желали поддерживать движение, а во время его подавления открыто перешли на сторону правительства. Митрополит Никон предал проклятию руководителей восстания, за что его новгородцы основательно поколотили.
На подавление восстания в Новгороде правительство послало войска под командованием князя И. Н. Хованского. Царский военачальник пообещал новгородским стрельцам полное помилование, если они прекратят мятеж и впустят его в город. Посадская и стрелецкая верхушка искала соглашения с правительством. Менее чем через месяц после начала восстания войска Хованского вступили в Новгород. Своих обещаний князь не сдержал, последовали аресты, затем казни.
Поражение восстания в Новгороде не только не привело к спаду движения в Пскове, но, напротив, вызвало там бурное развитие событий. Уже первые вести о выступлении новгородцев нашли живой отклик у псковичей. Произошли серьезные перемены в составе повстанческого руководства. Верх взяли более решительно настроенные «молодшие» люди, которых возглавили вновь избранные земские старосты Гаврила Демидов и Михаил Мошницын. Правительство, чтобы восстановить власть царской администрации в городе и уезде, решило заменить воеводу Собакина князем В. П. Львовым. Собакин и сам был не прочь покинуть мятежный город, но восставшие не позволили ему выехать из Пскова. Его рассматривали как заложника на случай, если бы в Москве что-либо случилось с посланными туда псковскими челобитчиками. Затем был низложен и новый воевода. Его принудили передать городские ключи земским старостам. Псков всецело стал управляться повстанческим органом.
Псковичи, прибывшие в Москву с челобитьем от «всего города», задали правительству нелегкую задачу. Царский фаворит Б. И. Морозов, к тому времени опять занявший главенствующее положение в правительстве, не спешил с репрессивными мерами по отношению к псковским ходатаям, тем более что челобитная содержала довольно умеренные требования. Но один пункт последних, содержащий намек на выборность административных должностей и перекликавшийся с челобитными московского восстания 1648 г., вызвал самое решительное возражение центральной власти: «Николи не бывало, что мужикам з бояры… и воеводы у росправных дел быть и вперед того не будет». Ответная царская грамота призывала псковичей принести повинную.
Поделиться книгой: