Помоги проекту - поделись книгой:
Следует подчеркнуть, что все эти революционные завоевания стали реальностью только благодаря энтузиазму десятков тысяч лондонцев, которым каждый раз приходилось под угрозой применения оружия вырывать у короля согласие на очередной акт парламента. Как же социальные слои-союзники, представителям которых принадлежало подавляющее большинство в палате общин, сформулировали свою программу в начавшейся революции? Ответ на этот вопрос нам дает знаменитая «Великая ремонстрация», формально содержавшая жалобы общин на нарушение королем законов страны в период его беспарламентского правления (1629–1640).
В действительности же за каждой жалобой стояло требование далеко идущих перемен в существующем порядке. Основной вопрос, волновавший составителей этого обширного документа, сводился к следующему: каким образом обеспечить неприкосновенность буржуазной собственности на землю и движимое имущество, т. е. на доходы от торгово-промышленной деятельности? Ответом на него служил длинный перечень запретов, которых должна придерживаться королевская власть, претендуя на кошелек подданных. Кстати, упразднение Звездной палаты и других судов прерогативы мотивировалось их незаконными вторжениями в эту святая святых буржуазного правопорядка. Характерно, что в качестве таких же незаконных вторжений в отношения буржуазной собственности рассматривались и попытки Карла I регулировать (хотя бы в интересах фиска) огораживания. Составителям «Ремонстрации», наоборот, нужна была полная свобода действий огораживателей и новых собственников земли. Второй по важности вопрос, поднятый в «Ремонстрации», заключался в следующем: как отвести угрозу возврата страны к католицизму? Если вспомнить, сколь велики были имущественные интересы, связывавшие буржуазно-дворянскую оппозицию с реформацией, то станет само собой разумеющимся внимание составителей «Ремонстрации» к судьбам реформационного процесса в стране.
Однако уже при обсуждении билля «О корне и ветвях» обнаруживались острые расхождения между крупными лендлордами и близкими к ним буржуа, с одной стороны, и джентри (мелкими и частично средними дворянами) — с другой. Первые прежде всего боялись самого принципа самоуправления, который должен был возобладать в церкви в случае упразднения епископата, — в их глазах это было бы равносильно торжеству «народоправства». Член парламента Эдмунд Уоллер заявил: «Наши законы и существующее церковное устройство перемешаны как вино и вода. Я смотрю на епископат как на наружное укрепление или оплот и говорю себе, что если оно будет разрушено народом, то будет разоблачена тайна…» И предупреждал: если епископат будет уничтожен, «мы должны будем взять на себя тяжелый труд защиты нашей собственности (от притязаний бедных), подобно тому как мы ее недавно отстаивали от притязаний короля».
Еще отчетливее глубина размежевания интересов в среде членов Долгого парламента обнаружилась при обсуждении «Великой ремонстрации». В ноябре 1641 г. она была принята палатой общин ничтожным большинством в 11 голосов (159 — «за»; 148 — «против»). В этот день палата общин заседала 14 часов без перерыва. Во время голосования был момент, когда члены палаты схватились за мечи и дело едва не закончилось кровавой свалкой.
В поддержке парламента низами столицы Карл I, не без оснований, усмотрел наибольшую угрозу режиму и решил перехватить инициативу в свои руки. 4 января 1642 г. после того, как палата общин отказалась выдать по требованию прокурора пять предводителей оппозиции (Пима, Гемпдена, Гольза и др.), король лично явился в палату в сопровождении вооруженного отряда. При входе короля члены палаты встали, но на приветствие короля не ответили. Король поименно перечислил членов палаты, подлежавших выдаче, но те были своевременно предупреждены и успели скрыться, найдя убежище в лондонском Сити. На обратном пути королю пришлось пробираться сквозь возмущенную толпу вооруженных лондонцев. Столица окончательно отказала королю в повиновении. 10 января 1642 г. Карл I ее покинул, чтобы через семь лет вернуться сюда пленником парламента. Этим по сути завершился «мирный» (т. е. конституционный) период в истории революции середины XVII в. Как в парламенте, так и в стране к этому времени стало очевидным глубокое размежевание сил. Значительная часть членов парламента открыто встала на сторону короля. В то же время Карл I, признав введенное шотландцами у себя пресвитерианское церковное устройство, заручился их поддержкой. Неудивительно поэтому, что король уехал на север страны с целью подготовиться к вооруженной борьбе с парламентом.
Уже в этот первый период революции в парламенте, призванном в политическом, а вскоре и в военном отношении возглавить ее, обнаружились два крыла:
События первой гражданской войны наглядно раскрыли ее сугубо социальный характер, проявившийся внешне даже в географической локализации обоих лагерей: на стороне парламента выступили наиболее развитые в экономическом отношении юго-восточные графства страны во главе с Лондоном, т. е. регион с наибольшим удельным весом капиталистического уклада; на стороне короля оказались графства северо-западной Англии, т. е. регион в экономическом отношении наиболее отсталый и полностью подвластный феодальным кланам. Публичная жизнь страны на время как бы раздвоилась, в ней с течением времени оказалось два парламента — парламент, возглавивший восстание против короля в Лондоне, и парламент роялистский, заседавший в Оксфорде и состоявший из «перелетчиков» — членов Долгого парламента, перешедших на сторону короля; две казны и, самое важное, две воюющие друг с другом армии. Хотя у короля было гораздо меньше средств, чем у Долгого парламента, его армия (так называемые «кавалеры»), состоявшая преимущественно из дворян во главе с принцем Рупрехтом, была намного боеспособнее армии парламента (так называемые «круглоголовые»), состоявшей на первых порах преимущественно из наемников, отмеченных всеми чертами ландскнехтов[15].
Неудивительно, что первый период гражданской войны прошел под знаком военного преимущества короля, нанесшего парламенту ряд ощутимых поражений, и это случилось вопреки тому, что на стороне парламента находились все важнейшие порты, все города, арсеналы и военно-морской флот. 26 июля 1643 г. роялисты овладели Бристолем — вторым после Лондона юродом Англии, вскоре они захватили Эксетер, важный экономический и стратегический центр на пути в Лондон, в осаде оказался и Глостер. Однако, помимо чисто военных причин, неудачи парламента объяснялись главным образом политической позицией его пресвитерианского крыла — оно не желало военной победы над королем, более того — страшилось подобной перспективы и делало все, чтобы ее избежать. Только этим обстоятельством объяснялась военная тактика графа Эссекса, который либо уклонялся от битвы с армией короля, либо добровольно покидал поле боя, даже при перевесе сил на его стороне. Подобной же тактики придерживался и другой парламентский военачальник, граф Манчестер, стоявший во главе сражавшихся на стороне парламента военных сил восточной ассоциации (восточноанглийских графств).
Только тогда, когда судьба парламента оказалась поставленной на карту, в военной политике парламента наступил перелом. Пресвитерианское командование было отстранено, и руководящая роль на поле брани перешла к индепендентскому меньшинству. К этому моменту был уже замечен военный талант члена Долгого парламента провинциального сквайра Оливера Кромвеля. После битвы при Марстон-Муре (2 июля 1644 г.), в которой Кромвель командовал кавалерией парламента, нанесшей первое крупное поражение армии короля (из 18 тыс. роялистов 3 тыс. остались на поле боя, 1600 были взяты в плен — в этой битве Кромвель получил прозвище «Железнобокого»), он стал признанным лидером индепендентов в парламенте. Теперь он был в состоянии потребовать реорганизации военных сил парламента. В ответ на реплику графа Манчестера: «Если мы разобьем короля девяносто девять раз, он все-таки останется королем. Как и потомки его после него» — Кромвель произнес свои знаменитые слова: «Если это действительно так, милорд, то зачем же нам было браться за оружие? Если это так, то заключим мир, сколь бы унизительными ни были его условия». И он продолжал: «Если армия не будет устроена другим образом, а война не будет вестись более решительно, то народ не сможет дольше ее переносить и заставит нас принять позорный мир».
В январе 1645 г. палата общин постановила: «Все члены парламента, занимающие в армии командные должности, должны немедленно сложить свои полномочия». Исключение было сделано только для Кромвеля. Этим же постановлением создавалась новая армия, получившая название «Новой модели» (образца), которая должна была состоять из 10 полков кавалерии, 12 полков пехоты, 1 полка драгун — общей численностью 22 тыс. человек.
Главнокомандующим этой армии был назначен 33-летний Томас Ферфакс. Его заместителем стал Оливер Кромвель. «Новая модель» — армия, несравненно лучше снаряженная и оплачиваемая, стала ударной силой парламента. Ее солдаты, одетые в красные мундиры йомены и ремесленники, сражались не столько за плату, сколько по убеждению в том, что король — тиран, от победы над которым зависит их благополучие. Важным новшеством в этой армии был принцип выдвижения на командные посты не по происхождению, а по признанию личной доблести, таланта и преданности делу революции. Так, к примеру, полковник Прайд в прошлом был извозчиком, полковник Ньюсон — бывший сапожник, полковник Фокс — в прошлом котельщик, полковник Рейнсборо — в прошлом корабельный шкипер.
14 июня 1645 г. при Нэзби произошла решающая битва первой гражданской войны. Ее исход снова решила кавалерия под командованием Оливера Кромвеля. 5 тыс. роялистов сложили оружие, «круглоголовые» захватили всю артиллерию врага, весь обоз и личный кабинет Карла I с его секретной перепиской.
Развязка первой гражданской войны наступила почти через год — в мае 1646 г., когда король бежал из Оксфорда на север и сдался на милость шотландцев. Однако те в обмен на 400 тыс. ф.ст. выдали его парламенту, заключившему его как пленника в замке Холмби (на севере Англии).
Война всей тяжестью легла на плечи широких масс. Она нарушила обычное течение хозяйственной жизни: торговля как внутренняя, так и внешняя была подорвана, из-за отсутствия сбыта десятки тысяч ремесленников, подмастерьев и учеников либо оставались без работы, либо вынуждены были работать за мизерную плату. Не лучше было и положение крестьян. С началом революции парламент санкционировал все огораживания, произведенные ко дню открытия Долгого парламента. Военные постои и продвижения войск разорили деревню. Так, жители западных графств жаловались (в 1643 г.) в парламент: «Неужели вы не знаете, что наши дома ограблены, что плоды наших долгих трудов отняты у нас, что наши поля лежат необработанными, в то время как ваши солдаты отнимают у нас лошадей…»
Однако парламент оставался глух к подобным жалобам. Его политика в эти годы обнаруживала всю меру своекорыстия союзников и пренебрежения интере. — сами народных низов, своим героизмом и самоотверженностью завоевавших победу над королем. В мае 1643 г. акцизным сбором (т. е. косвенным налогом) было обложено пиво, мясо, ткани, топливо и т. п., что привело к росту цен на предметы первой необходимости. Иначе говоря, акцизные сборы являлись способом переложить на плечи трудящихся основную тяжесть военных расходов.
Столь же односторонним, исключительно в интересах указанных классов, явился изданный парламентом акт от 24 февраля 1646 г. об упразднении «палаты по делам опеки», которым отменялся феодальный характер землевладения дворян-лендлордов (они освобождались от всех повинностей в пользу верховного сюзерена, т. е. короля). В результате дворянское землевладение приближалось вплотную к юридически признанной частной собственности. «Все держания, — значилось в этом документе, — основанные на оммаже (т. е. рыцарском держании), все файны, захваты, платы при отчуждении, равно как и все другие связанные с ними обязательства, отменяются». Односторонний характер этой отмены феодального порядка землевладения поддерживался тем обстоятельством, что полностью сохранялось феодальное право, регулировавшее держание по копии, и тем самым сохранялись все повинности и службы лендлордам, причитавшиеся с держателей копигольда, т. е. преобладающей массы английского крестьянства. К тому же сохранялось политическое бесправие огромного большинства английского народа, поскольку право участия в парламентских выборах по-прежнему связывалось с обладанием фригольдом, приносившим 40 шил. годового дохода. Одним словом, военная победа парламента не принесла облегчения участи народных низов, а, наоборот, усугубила ее.
«Вы богаты, — значилось в одной из жалоб тех лет, — в изобилии обладаете всеми благами и ни в чем не нуждаетесь, как же вы можете сочувствовать страданиям умирающих с голоду братьев».
Обострение классовых противоречий внутри лагеря революции выявило к началу 1647 г. наличие в нем четырех политических сил:
1) пресвитерианское большинство в Долгом парламенте;
2) индепендентское меньшинство в Долгом парламенте;
3) гражданские и военные левеллеры;
4) армия «нового образца», командование которой находилось в руках индепендентов.
Рассмотрим, хотя бы вкратце, каждую из этих сил в отдельности.
1.
2.
3.
Основные конституционные требования левеллеров были ими сформулированы в направленной в парламент петиции под названием «Ремонстрация многих тысяч граждан» (июль 1646 г.). В ней содержались следующие пять требований: уничтожение власти короля и палаты лордов; установление верховенства палаты общин как единственной представительницы народа; ответственность этой палаты перед избирателями; ежегодные выборы в палату общин; неограниченная свобода совести.
«Мы — ваши принципалы, — утверждали авторы петиции, обращаясь к членам палаты общин, — вы — наши уполномоченные».
Эти конституционные требования, несомненно демократические по самой сути своей, основывались на доктрине естественного права, утверждавшей, что по рождению все люди равны и, следовательно, обладают равным и суверенным (неотчужденным) правом гражданина страны, в которой они родились.
На этом этапе революции левеллеры являлись выразителями распространенного в народных низах острого недовольства тем, что все плоды победы, завоеванной дорогой ценой, присвоили себе имущие классы, в то время как на их долю достались лишь одни жертвы, тяготы и страдания.
4. Наконец,
В мае 1647 г. их примеру последовали пехотные полки. Власть агитаторов в армии была столь велика, что по их решению смещались с должностей, обезоруживались и брались под стражу офицеры, предававшие дело солдат. «Армия распоряжается всем, — сообщал в те дни один наблюдатель, — а в самой армии заправляют агитаторы». Когда стало очевидно, что пресвитерианское большинство собирается за спиной армии заключить по сути капитулянтское соглашение с королем, армия решила действовать. 2 июня 1647 г. посланный на Север отряд драгун окружил замок Холмби, в котором находился Карл I. Он был во второй раз пленен и доставлен в распоряжение армии.
До этой поры позиция Кромвеля в конфликте между армией и парламентом оставалась двойственной. С одной стороны, он не желал лишиться влияния в армии, т. е. этой главной опоры своей позиции в парламенте, где он противостоял пресвитерианскому большинству, которому не доверял. С другой стороны, он с подозрением относился к малейшему проявлению политической самодеятельности рядовых солдат и молодых офицеров, выходцев из простонародья, требуя от них полного повиновения. Когда же король оказался в руках армии, Кромвель явился в ее расположение, чтобы продемонстрировать свою приверженность общему делу. Но его позиция продолжала оставаться двойственной. Так, когда в июле 1647 г. в Лондоне произошел контрреволюционный переворот и из парламента были изгнаны индепенденты, Кромвель решил двинуть армию на Лондон — шаг, на который он вопреки воле солдат долго не решался. 4 августа армия вошла в Лондон без единого выстрела. Индепенденты были возвращены в парламент. Но в то же время Кромвель стал сам заигрывать с королем, добиваясь его согласия вернуться на трон на условиях, приемлемых для индепендентов. Однако вся эта политическая игра происходила за спиной армии и имела целью добиться нового политического устройства страны без ее участия.
Нет ничего удивительного в том, что именно в это время усилилось влияние политических идей левеллеров на рядовой и младший офицерский состав армии. Левеллеры призывали находившихся вблизи столицы солдат: «Не доверяйте вашим офицерам… пусть ничего не делается и не решается без вашего согласия». Брожение среди солдат стало угрожающим. 15 октября от имени агитаторов пяти полков были переданы требования, озаглавленные «Дело армии, правильно изложенное». Его автором был левеллер Джон Уайлдман. В конце октября на основе этого документа агитаторы выработали политический манифест армии, известный под названием «Народное соглашение». Это был по сути левеллерский проект нового государственного устройства Англии, требовавший: безотлагательно распустить Долгий парламент, впредь парламент должен переизбираться каждые два года, пропорциональное представительство избирательных округов сообразно численности населения. Но самое главное в этом документе заключалось в требовании
Однако левеллеры как сторонники частной собственности не только не решались включить пункт об отмене копигольда — это основное требование крестьянского аграрного переворота, но и не распространяли принцип всеобщего избирательного права на людей, получающих милостыню и работающих по найму, т. е. лишенных независимых источников существования.
Несмотря на это, «Народное соглашение» привлекло на сторону армии все революционные демократические силы. Желая овладеть этим движением в армии, чтобы обезглавить его, Кромвель согласился «обсудить» «Народное соглашение» на заседании Общеармейского совета (в него наряду с агитаторами входили представители высшего офицерства). Собравшийся в Пэтни 28 октября 1647 г. совет провел четкую разграничительную линию между грандами, или «шелковыми индепендентами», сторонниками Кромвеля, и левеллерами. В противовес «Народному соглашению» левеллеров гранды представили свой проект политического устройства Англии, известный под названием «Главы предложений», автором его был зять Кромвеля Айртон. Достаточно заметить, что согласно этому проекту власть короля и палаты лордов стала составным элементом новой конституции Англии.
Во время обсуждения в Пэтни левеллерского «Народного соглашения» Айртон заявил: «Я никогда не пойду заодно с теми, кто ищет гибели парламента и короля». «Ваши предложения новы для меня, — заявил председательствовавший на этой конференции Кромвель. — Они предусматривают важные изменения в образе правления, а подумали ли Вы о последствиях, какие они могут иметь? Не будет ли вызвана этим полная смута?..» Отстаивавшие принцип всеобщего избирательного права для мужчин левеллеры аргументировали это требование принципом естественного права. На это Айртон отвечал: «Мне думается, что не существует общего для всех права… Что никто не имеет права принимать участие в решении дел королевства… кроме тех, кто имеет в нем постоянную заинтересованность» (т. е. кто обладает собственностью).
И далее: «Здесь говорили о естественном праве… Но на основании его вы не имеете большего права на этот кусок земли или на какой-нибудь другой, чем я; я в такой же мере, как и вы, волен захватить все необходимое для моего пропитания… Я прихожу в ужас от тех последствий, какие может иметь подобное предложение». Такова была позиция грандов, откровенных защитников строя частной собственности. Но ведь и левеллеры на нее не замахивались[18]. В целом проект левеллерской конституции пугал грандов своим демократизмом и республиканизмом. Как и следовало ожидать, в Пэтни не было достигнуто согласия ни по одному пункту требований «Народного соглашения».
В результате огонь возмущения в армии вспыхнул ярким пламенем солдатского мятежа, когда разнеслась весть о том, что король бежал на о-в Уайт, чтобы еще раз поднять свое мятежное знамя и снова попытать военное счастье. На 15 ноября Кромвель назначил смотр одной трети состава «новой модели» (5 полков). Однако вместо 5 на смотр прибыли 7 полков. Полки Гаррисона и Роберта Лильберна (брата Джона Лильберна), прогнав своих офицеров, самовольно явились на смотр, приколов к головным уборам отпечатанные тексты «Народного соглашения». Кромвель потребовал сорвать листовки. Подавляющее большинство солдат повиновались. 14 зачинщиков не повиновались, были арестованы и тут же подверглись военному суду. Из трех солдат, приговоренных к смерти, перед строем расстрелян был один — Ричард Арнольд.
1648 год был одним из самых критических моментов в истории Английской революции. Монархические симпатии мутным потоком разлились по стране — они завладели почти всеми толстосумами, терявшими голову при одной лишь мысли о возможности утратить собственность. Роялистские мятежи вспыхнули не только на севере и в Уэльсе, но и в Кенте, Суррее, Суссексе и, наконец, в самом Лондоне. Роль главных защитников монархии взяли на себя шотландские пресвитериане — аристократы, вступившие в сговор с Карлом I. Шотландская армия вторглась в северные графства Англии. К тому же парламенту отказал в повиновении флот.
В лагере революции царили разброд и бесконечные интриги. Армия находилась в руках индепендентов, в парламенте же заправляли пресвитериане, их ненавидевшие и не доверявшие армии. Не было единства и в самой армии — кровь солдата Арнольда оттолкнула от Кромвеля близких к левеллерам солдат.
В апреле 1648 г. на совещании высших офицеров армии было решено: «Карл Стюарт… должен быть призван к ответу за пролитую им кровь и за тягчайшие преступления против Бога и народа».
В результате у левеллеров вновь появились надежды на Кромвеля. Единство в армии было восстановлено. Военные действия против шотландцев развернулись летом 1648 г. после подавления роялистского мятежа на западе страны в Уэльсе. 17 августа в сражении при Престоне Кромвель нанес шотландцам сокрушительное поражение — 10 тыс. человек сложили оружие и сдались в плен, только немногие шотландцы избежали подобной участи.
Тем временем Ферфакс подавил роялистское восстание в Кенте и приступил к очищению восточных графств от очагов роялистского мятежа.
К концу августа вторая гражданская война была в основном закончена. Однако пресвитерианское большинство в парламенте продолжало плести интриги против армии и за ее спиной, все еще надеясь на возможность достижения соглашения с королем. На остров Уайт, где в это время находился король, была направлена депутация парламента для ведения переговоров. Чтобы сорвать их, армия 2 декабря 1648 г. снова вступила в Лондон. Одновременно ее посланцы захватили короля и заключили его в уединенный замок Херст-Касл. После того как 5 декабря палата общин постановила, что сделанные королем уступки вполне достаточны для достижения с ним соглашения, отряд драгун под командованием полковника Прайда занял 6 декабря все подступы к Вестминстерскому дворцу и по заранее составленному списку задерживал роялистски настроенных членов парламента — пресвитериан. Всего из палаты общин было таким образом удалено более 140 ее членов. Это была так называемая «прайдова чистка» парламента. В результате индепенденты получили в ней большинство. 28 декабря было принято постановление о суде над королем.
Революционный процесс получил новый импульс. 4 января 1649 г. Палата общин объявила себя носительницей верховной власти в Англии. 26 января 1649 г. специально созданный суд вынес королю смертный приговор. 30 января 1649 г. при огромном стечении народа Карлу Стюарту отрубили голову. Буржуазная революция в Англии достигла апогея. Вслед за казнью короля актом парламента от 17 марта 1649 г. королевская власть как «ненужная, обременительная и опасная» для блага народа была уничтожена. Через два дня ее судьбу разделила палата лордов. 19 мая Англия была провозглашена республикой, которая, как гласило постановление, «отныне будет управляться высшей властью нации, представителями народа, в парламенте при этом не должно быть ни короля, ни палаты лордов».
Очевидно, что «шелковые индепенденты» во главе с Кромвелем только под давлением снизу превратились из монархистов 1647 г. в республиканцев 1649 г., но, став ими, они явно перехватили у левеллеров инициативу в свои руки с тем, чтобы остановить дальнейшее развитие революции по восходящей. Исполнительная власть была вручена так называемому Государственному совету, в котором решающую роль снова-таки играл Кромвель. В действительности это была только видимость «разделения властей». После «прайдовой чистки» от парламента осталось только «охвостье» — заседания палаты общин посещали не более 50–60 человек, из которых 31 одновременно являлись и членами Государственного совета. Иными словами, республика 1649 г. больше напоминала прикрытую республиканским убором военную диктатуру, возглавляемую Кромвелем, чем республику, учреждения которой добивались левеллеры. «Новыми цепями Англии» назвал Лильберн власть индепендентов.
Экономическое положение страны в результате двух гражданских войн было крайне тяжелым. Длительный застой в торговле и промышленности разорил и довел до нищеты многие тысячи ремесленников и мелких торговцев. Безработица стала подлинным бичом английских городов и промысловых деревень. Разорение крестьян солдатскими постоями и реквизициями увеличило число бродяг и выпрашивавших милостыню нищих. Недороды 1647–1648 гг. вызвали неслыханный рост дороговизны — хлеб стал роскошью, недоступной даже для мелких собственников. Смерть от голода и эпидемий собирала богатую жатву. К тому же вся тяжесть содержания 40-тысячной армии падала на плечи трудящихся. По-прежнему сохранялся акцизный сбор, нетронутой осталась церковная десятина. «О, члены парламента, — значилось в одной из петиций, направленных им в те дни, — нужда не признает законов… матери скорее уничтожат вас, чем дадут погибнуть плоду их чрева… а голоду нипочем сабли и пушки… прислушайтесь к нашим дверям, как дети кричат «хлеба», «хлеба»… Мы взываем к вам: сжальтесь над порабощенным и угнетенным народом».
Однако индепендентская республика 1649 г. оставалась глухой к подобного рода жалобам. Зато гранды делали все возможное, чтобы богатые еще более обогатились. Обширные земельные владения, конфискованные в ходе гражданских войн у роялистов, церкви, а после казни короля и земли короны щедро раздавались высшим офицерам в награду за военные заслуги, остальные были проданы с молотка, чтобы пополнить вечно пустую казну республики. Почти за бесценок они доставались главным образом дельцам Сити, кредиторам парламента, всякого рода перекупщикам и спекулянтам. Если к этому прибавить позднейшие конфискации обширных земельных владений во вновь завоеванной Ирландии, то станет очевидным процесс создания нового слоя лендлордов, ставших одной из опор нового буржуазного правопорядка в стране. Теперь после победы над королем и перехода власти к «шелковым индепендентам» последние прекратили былое заигрывание с левеллерами — в их помощи они больше не нуждались.
Само название
Разочарование и недовольство масс сказались и в армии. Солдаты, как и гражданские левеллеры, требовали осуществления «Народного соглашения», восстановления армейского совета и избрания агитаторов. В письме солдат Ферфаксу и Совету офицеров значилось: «Мы — английские солдаты, собравшиеся под [вашим] знаменем для защиты свободы Англии, а не иностранные наемные войска, которые могут за плату избивать народ и служить пагубным честолюбивым стремлениям различных лиц». Авторы письма — восемь подписавших его солдат — после унизительной процедуры разжалования (перед строем над их головой ломали шпаги) были изгнаны из армии. Солдатам впредь запрещалось подавать петиции, собираться на сходки. В памфлете, опубликованном от имени уволенных солдат, «Охота на лисиц… пятью гончими» Кромвель был назван «предателем» и «обманщиком»: «Видели ли когда-нибудь поколение людей более лживое, предательски клятвопреступное, чем эти люди? (т. е. гранды)».
Со своей стороны и гражданские левеллеры — Лильберн, Уолвин, Овертон, Принс — опубликовали против Кромвеля бичующий памфлет — это была вторая часть «Новых цепей Англии». В ответ Лильберна и его товарищей бросили в тюрьму. Против них пустили в ход клевету: «Они хотят, чтобы никто не мог назвать какую-либо вещь своей; по их словам, власть человека над землей — тирания, по их мнению, частная собственность — дело рук дьявола». В ответ вожди левеллеров ответили специальным манифестом: «Мы объявляем, что у нас никогда и в мыслях не было уравнять состояние людей. Наивысшим нашим стремлением является такое положение республики, при котором каждый с наибольшей обеспеченностью мог бы пользоваться своей собственностью». В последний (четвертый) вариант «Народного соглашения», опубликованный 1 мая 1649 г., был внесен специальный пункт, запрещающий парламенту отменять частную собственность. Однако война грандов с левеллерами вскоре из памфлетной стала кровавой. Полки, отобранные по жребию для отправки в Ирландию с целью ее повторного — в какой уже раз — завоевания, отказались покинуть Лондон. Еще 25 апреля поднял мятеж драгунский полк Уолли. Однако Кромвелю удалось быстро восстановить порядок. И снова перед строем был расстрелян один из зачинщиков — 23-летний солдат Локьер, семь лет сражавшийся за дело парламента. Лильберн назвал этот акт «убийством и государственной изменой».
9 мая Кромвель производил смотр войск в Гайд-парке, и снова солдаты явились на него с эмблемами левеллеров. На этот раз Кромвель прибег к посулам (вскоре будет распущен Долгий парламент и состоятся новые выборы и т. п.), и волнения улеглись. Но пламя солдатского восстания перекинулось в графства. В Бэнбери (вблизи Оксфорда) восстали драгуны во главе с капитаном Томпсоном, в Солсбери восстал полк Скруппа, и его возглавил знаменщик Томпсон. Восстание охватило значительную часть и трех других полков. Однако отсутствие единого руководства восстанием, разрозненность сил восставших предрешили его исход. Кромвель во главе 4 тыс. верных ему кавалеристов сравнительно быстро разгромил силы восставших. Погиб в бою капитан Томпсон, знаменщик Томпсон и два капрала были расстреляны по приговору суда. Столь же беспощадно были подавлены волнения левеллеров в Ланкашире, Дербишире и ряде других графств.
Англия собственников вздохнула с облегчением. Парламент объявил Кромвелю «благодарность за услугу нации». Оксфордский университет поспешил избрать его своим почетным членом. В Сити в честь победителей Кромвеля и Ферфакса был устроен роскошный банкет, им преподнесли драгоценные подарки. Перед угрозой народной революции Сити и республика «шелковых индепендентов» оказались по одну сторону баррикад. Движение левеллеров потерпело поражение. Виной этого, разумеется, была прежде всего политическая незрелость народных низов, незавершенность размежевания сил в их среде. Но одна из причин, и притом немаловажная, заключалась в мелкобуржуазной ограниченности программы левеллеров, в игнорировании ею основного требования крестьянского аграрного переворота — отмены копигольда и превращения его во фригольд. Этому помешал разделявшийся левеллерами принцип неприкосновенности частной собственности как основы политического устройства.
Но именно тогда, когда новые правители Англии посчитали, что с уравнителями покончено, левеллерское движение, по крайней мере в программном отношении, поднялось на несколько ступеней выше. Требования «Народного соглашения», которые не могли принести облегчения основной части английских крестьян, мало что сулили в будущем и тем слоям английского народа, которые были лишены какой-либо собственности и оказались на положении пауперов.
Выдающаяся роль «истинных левеллеров» в истории Английской революции в том и заключалась, что они объединили в своей программе интересы большинства английского народа — огромной массы обезземеленных бедняков и держателей копигольда. Наиболее выдающимся представителем «истинных левеллеров» был Джерард Уинстенли, который в годы революции разделял участь то мелкого арендатора, то батрака, познав при этом всю горечь нищеты и бесправия. В многочисленных памфлетах он обосновал крестьянско-плебейскую аграрную программу революции. Источник царящего в Англии зла Уинстенли справедливо усмотрел в системе лендлордизма, т. е. в присвоении немногими лордами маноров в свою исключительную собственность земли, которая изначально призвана служить общей сокровищницей всех людей. «Я утверждаю… — писал он, — что земля была сотворена для того, чтобы служить общим достоянием всех живущих на ней, но если это так, то никто не должен быть лордом… над другим». И он продолжал: «Власть лордов установилась в Англии вследствие норманнского завоевания. Теперь, когда норманнское ярмо уничтожено, она должна быть уничтожена и власть над землей потомков завоевателей отменена». «Разве вы не обещали свободу всей нации, — спрашивал Уинстенли у новых властителей Англии, — после того как будет изгнана партия кавалеров? Почему же теперь вы ищете свободу только для себя… отрицая такое же право за простым народом…» Иными словами, Уинстенли гораздо глубже трактовал понятие свободы в сравнении с пониманием его в «Народном соглашении». «Нет и не может быть свободы для тех сотен тысяч англичан, которые лишены достойных, независимых от чьей-либо власти источников существования, т. е. свободного доступа к земле как общенародному достоянию. Власть лендлордов, — продолжал Уинстенли, — королевского происхождения, и она прекратилась. Вместе с падением монархии держатели копигольда освобождены от подчинения лордам маноров». И, обращаясь к этим держателям, Уинстенли разъяснял: «Теперь вы пришли к такому положению, когда вы можете освободиться, если вы встанете за свою свободу». Специфика этой защиты копигольдеров заключалась, как мы видим, в том, что она включала в качестве предпосылки отрицание института частной собственности на землю в целом. И в этом состоянии примитивнокоммунистическая суть учения «истинных левеллеров».
«Пусть земля, какой она была первоначальна сотворена… такой и останется для всех людей — общей сокровищницей, никем и нигде не огороженной и не закрытой, и пусть никто не скажет: «Это мое». И когда люди будут обеспечены пищей и одеждой, их разум созреет и сможет погрузиться в тайны мироздания. Ибо страх перед нуждой… мешал осуществлению многих редких изобретений». Однако Уинстенли не только убеждал словом, но и предпринял попытку основать на одной из пустошей в графстве Суррей колонию безземельных, в которой был бы реализован его призыв: «Работайте вместе и вместе ешьте свой хлеб».
В апреле 1649 г. в Государственный совет донесли, что в местечке Кобхем, в 30 км от Лондона, группа в 30–40 человек, вооруженных лопатами, приступила к обработке пустоши на холме Св. Георгия. Их прозвали диггерами (копателями). Против них был направлен отряд кавалерии. Однако, обнаружив, что перед ними сугубо мирно настроенные люди, надеявшиеся «победить» не оружием, а «любовью», командир отряда выразил удивление, по каким «пустякам» беспокоили Государственный совет. Тем не менее он обязал предводителей — Уинстенли и бывшего солдата Эверарда — явиться в Лондон к генералу Ферфаксу для объяснения. О том, как эти встречи прошли, известий не сохранилось, но, так как они заверили генерала в том, что не намерены вторгаться в чью-либо собственность или сносить изгороди, что они хотят воспользоваться только тем, что «осталось еще неразделенным», их отпустили с миром.
Тем не менее местные лорды и крупные фригольдеры отнеслись к начинаниям диггеров иначе — они усмотрели в этом прямую угрозу своей собственности и, как следствие, обрушили против них не только клевету, но и повседневные жестокие преследования. Построенные диггерами хижины разрушались, инвентарь ломался, посевы вытаптывались, копателей до полусмерти избивали, их прогоняли с холма, на котором они обосновывались. Но через несколько дней те снова возвращались и принимались за работу, твердо решив осуществить свое право, отвечая на насилие лишь проповедью и терпением.
Движение диггеров перебросилось в другие графства. Таких колоний было основано около десятка. Однако и враги диггеров не дремали — повсеместно их разгоняли, штрафовали, арестовывали. И просто поразительно, что в такой обстановке повседневного террора диггеры продержались почти целый год. И только когда преследования стали невыносимыми, их движение было подавлено. Позднее Кромвель заявит: «Дворяне, джентльмены, йомены — между ними существуют различия. Это очень важно для нации. Но разве это естественное состояние нации не было растоптано… людьми, исповедующими уравнительные принципы. Разве их целью не было сделать держателя столь же свободным, каким является лорд».
Расправа с левеллерским движением, равно как и вся внутренняя политика индепендентской республики, оттолкнула от нее широкие народные массы. Следствием этого фундаментального факта могло быть только крушение республиканского устройства. В этой связи следует указать и на факт перерождения армии — некогда революционная «новая модель» постепенно превращалась в орудие удушения брожения в народных низах не только в Англии, но и в Ирландии и Шотландии. Кровавые экспедиции Кромвеля в эти страны, особенно в Ирландию (треть ее населения погибла сопротивляясь завоевателям), содействовали не только перерождению армии, но, как уже отмечалось, созданию нового слоя лендлордов — колонизаторов, ставших оплотом реакции внутри самой Англии.
После неудачного эксперимента по замене Долгого парламента так называемым «парламентом святых» (1653), состоявшим из представителей местных индепендентских конгрегаций[19], Кромвель решил отбросить республиканский убор, прикрывавший до тех пор военную диктатуру.
История протектората является историей превращения установившейся в результате революции власти социальных слоев-союзников в открытую контрреволюционную силу, подготовившую переход от республики к монархии как условию устойчивости существующей системы собственности. Конституция протектората — так называемое «Орудие правления» — предоставляла законодательную власть лорду-протектору совместно с парламентом. Парламент должен был созываться каждые три года. Из 400 мандатов в его единственную палату две трети отдавались графствам и одна треть — городам и так называемым «парламентским местечкам». Избирательное право предоставлялось только обладателям годового дохода в 200 ф. ст. Иными словами, в парламенте протектората могли быть представлены одни лишь крупные и средние слои буржуазии и дворянства. На всей конституции лежала печать недоверия к «простому люду» страны. Исполнительная власть вручалась протектору совместно с Государственным советом, члены которого назначались протектором и были несменяемы. В результате в руках лорда-протектора были сосредоточены полномочия как во внутренней, так и во внешней политике, которым мог бы позавидовать казненный король Карл I. Протектор являлся главнокомандующим армии и флота Англии, Шотландии и Ирландии, он ведал сбором налогов, контролировал территориальную милицию и правосудие, руководил внешней политикой, с согласия Государственного совета объявлял войну и заключал мир, в перерывах между парламентами издавал от своего имени указы, имевшие силу закона.
С первого взгляда может казаться, что конституция больше всего заботилась об ограничении власти протектора, на самом же деле один лишь протектор связывал и ограничивал всех. Так, например, Государственный совет в составе семи офицеров и восьми гражданских лиц контролировал военную и административную деятельность протектора, однако освободившиеся в Совете места замещал по своему выбору протектор.
Точно так же формально парламент ограничивал политику протектора и Государственного совета, но в то же время послушный протектору Государственный совет утверждал полномочия избранных депутатов. Одним словом, Кромвель стал, в сущности, неограниченным властелином страны. «Конституционный» характер своей власти Кромвель решил продемонстрировать и в своем уборе — черный бархатный костюм сменил мундир генерала, туфли и чулки заменили ботфорты со звенящими шпорами, походный плащ уступил место черной мантии, шляпа лорда-протектора украсилась золотой лентой. Режим протектора опирался, как указывалось, на администрацию, контролировавшуюся военными.
Летом 1655 г. страна была разделена на 17 округов, во главе которых были поставлены генерал-майоры (Ламберт, Флитвуд, Дезборо и др.). Это были протекторы в миниатюре, они наделялись чрезвычайными полномочиями для поддержания порядка: малейшее сборище народа разгонялось, массовые увеселения строго запрещались. Англия становилась наподобие Женевы времен Кальвина угрюмой и молчаливой, и все эти меры предосторожности были не напрасны — и слева и справа протекторату грозила опасность. В первом случае речь идет о приверженцах олигархической республики в среде самих грандов (Брэдшоу, Гезльриг, Скотт и др.), не говоря уже об ушедших в подполье левеллерах. Однако главная угроза стабильности нового режима исходила не от них, а от революционных сект — прежде всего со стороны так называемых «людей пятой монархии», учивших, что «свобода и собственность не являются признаками царства Христова». Их проповедники переходили из селения в селение, сея семена народного восстания. «Господи, хочешь ли ты, — восклицал один из них, — чтобы Оливер Кромвель или Иисус Христос царствовал над нами?» Их попытка открытого мятежа была подавлена в зародыше.
Опасность справа исходила от роялистов, не прекращавших плести заговоры против режима и лично Кромвеля именем Карла II провозглашенного в эмиграции королем Англии сына казненного Карла I. Только хорошо поставленная служба тайных осведомителей давала возможность протектору упредить удары роялистов, готовивших восстание внутри страны и интервенцию извне.
Самым характерным для протектората актом внутренней политики явился документ 1656 г., которым подтверждалась односторонняя отмена феодальных отношений собственности, т. е. отмена исключительно в интересах лендлордов. Ибо, освобождая держателей земли на рыцарском праве от всех повинностей и служб в пользу сюзерена, он оставил копигольдеров в прежнем положении держателей «на воле лорда».
Точно так же правительство протектората встало на сторону огораживателей общинных земель. Внесенный на рассмотрение второго парламента протектората билль «Об улучшении пустошей и предупреждении обезлюдения» (1656) был провален потому, что палата усмотрела в нем покушение на право собственности лендлордов. Ничего не сделал протекторат для реформы устаревшего и запутанного английского права, хотя в прошлом сам Кромвель утверждал, что старые законы «безнравственны и отвратительны, вешая человека из-за 6 пенсов и оправдывая убийцу». Наконец, все заботы протектората о бедных свелись к запрету беднякам покидать пределы своих приходов. Всякий уличенный в выпрашивании милостыни за пределами «родного прихода», гласил акт от 1657 г., будет «считаться бродягой и грабителем, и с ним будет поступлено соответственно».
Столь же жестко подчинена была интересам социальных слоев-союзников и внешняя политика протектората. Ее целью являлось завоевание Англией торгового преобладания с помощью созданной революцией военной мощи. «Нельзя выращивать дуб в цветочном горшке, — писал один из публицистов того времени, — он должен иметь достаточно земли для своих корней и неба для своих, ветвей».
Испания*все еще продолжала оставаться наиболее обширной колониальной державой, и Кромвель, подталкиваемый дельцами Сити к колониальным захватам, должен был искать союзников против нее. Таковыми могли стать Голландия, только недавно обретшая юридический статус независимости от Испании, и Франция, находившаяся с Испанией в состоянии войны. Однако с Голландией Англия находилась в состоянии войны, а во Франции против Англии интриговали бежавшие туда роялисты.
1 апреля 1654 г. после длительных переговоров был подписан мир с Голландией: она вынуждена была признать статью Навигационного акта 1651 г., согласно которой импортируемые товары в Англию должны были доставляться на английских кораблях либо на кораблях стран, откуда эти товары вывозились. Это означало, что впредь Голландия не могла перепродавать Англии импортируемые ею самой товары или перевозить чужие товары на своих кораблях. Однако Голландия решительно отвергла предложения Кромвеля о заключении оборонительно-наступательного союза с Англией — она являлась ее торговой соперницей как в Европе, так и за ее пределами.
В июле 1654 г. был подписан торговый договор с Португалией, дававший Англии значительные преимущества в торговле с ней сравнительно с другими странами. Выгодные торговые договоры были также заключены с Данией и Швецией. Отныне Балтика была открыта для английских купцов.
В январе 1654 г. в Вест-Индию была отправлена экспедиция с целью захватить о-в Эспаньолу. Однако это предприятие закончилось провалом и вместо обширной Эспаньолы пришлось удовлетвориться второстепенным о-вом Ямайкой. В ответ Испания объявила Англии войну. В тот самый день, когда испанский посол покидал Лондон, Кромвель подписал договор о союзе с Францией (секретный его пункт содержал обещание Мазарини не допускать Карла II Стюарта во Францию). Адмирал Блейк повел против Испании корсарскую войну, нападая на испанские корабли как в открытом море, так и в испанских гаванях. Однако захваченная в этих экспедициях добыча не могла покрыть большие материальные издержки этой войны. Кроме того, в стране усиливался ропот на возникший из-за нее застой в торговле. Государственный долг достиг по тем временам огромных размеров — 2 млн ф. ст. Налоги собирались с большим трудом, Сити отказывало Кромвелю даже в незначительных кредитах.
Собравшийся в этой обстановке второй парламент протектората (17 сентября 1656 г.) потребовал в обмен на утверждение новых налогов уничтожить режим генерал-майоров, и Кромвель вопреки недовольству офицерской верхушки должен был утвердить этот акт.
И здесь случилось на первый взгляд неожиданное: парламент предложил Кромвелю принять королевский титул и возложить на себя корону английских королей. В действительности это предложение было глубоко продуманным и далеко идущим. В случае согласия протектора Англия вернулась бы к «традиционной» конституции, страна избавилась бы от военного режима, были бы подорваны надежды на восстановление прежней династии, что грозило не только расправой с активными сторонниками Долгого парламента за «грехи революции», но и потерей земельных приобретений из фонда конфискованных парламентом земель. К тому же был бы положен конец всем надеждам народных низов на улучшение их положения. В марте 1657 г. палата 123 голосами против 63 приняла постановление: «Просить Кромвеля принять титул короля». Этим документом предусматривалось основание новой династии (наследственность титула в роду Кромвеля), восстановление палаты лордов, назначаемых пожизненно королем, расширялись полномочия нижней палаты.
Но здесь в ход событий активно вмешалась офицерская верхушка, опасавшаяся, что королевский титул покончит с их политической ролью и влиянием в стране. Посетившая Кромвеля делегация офицеров «просила» его не давать согласия на предложение парламента. Королевский титул «не нравится армии, он является скандальным». В эти дни «люди пятой монархии» — несколько десятков сектантов предприняли попытку поднять вооруженное восстание, которое было подавлено в зародыше. Хотя офицеры, наиболее активно воспрепятствовавшие принятию Кромвелем предложения парламента, расстались со своими постами, но они сделали свое дело. Кромвель ответил парламенту отказом.
Однако резонанс всей этой истории был огромным: стало очевидным, сколь широко монархические настроения распространились в среде социальных слоев-союзников, из чего следовало, что режим протектората вряд ли переживет самого Кромвеля. Надежды на стабильность строя частной собственности отныне связывались все более определенно с реставрацией монархии.
Оливер Кромвель умер 3 сентября 1658 г., за несколько часов до кончины он успел назвать преемником своего старшего сына Ричарда. Однако дни протектората были уже сочтены: Ричард Кромвель, не унаследовавший ни воли, ни ума отца своего, вскоре оказался игрушкой в руках офицерской верхушки. Его добровольное отречение от власти и восстановление республиканского устройства (1659) оказались лишь прелюдией к реставрации Стюартов на английском престоле.
В этой обстановке генерал Монк, в прошлом один из наиболее доверенных офицеров Кромвеля, во главе с верными ему шотландскими войсками предпринял поход на Лондон и, завладев столицей, подготовил политические и военные условия возвращения Карла II.
Весной 1660 г. Сити бурно выражало свою радость — торжественная процессия купцов и банкиров встречала «законного» монарха Англии.
Глава 2
ФРОНДА
Сложный комплекс охвативших Францию в 1648–1653 гг. социальных движений, объединяемых под названием
Однако французская буржуазия в середине XVII в. была слишком незрелой для того, чтобы совершить буржуазную революцию. Равным образом и вся расстановка социальных сил была в тот период совсем иной, отличной от их расстановки накануне буржуазной революции. Страну волновали другие вопросы, и на политической поверхности оказывались иные конфликты.
Французская буржуазия в XVII в. была глубоко роялистской. Опыт гражданских войн XVI в. убедил ее в неосуществимости программы муниципальной автономии; в то же время правительство с конца XVI в. стало исповедовать принципы меркантилизма, и еще слабая на мировой арене буржуазия осознала свою зависимость от поддержки абсолютистского государства. Разумеется, это не значит, что между буржуазией и правительством не существовало противоречий — особенно в годы тяжелых войн, сопровождавшихся введением новых налогов, — но это были противоречия временного характера, и осознавались они именно как противоречия с правительством, с министрами, а не с монархией. Но и в этих случаях на роль руководителя антиправительственных движений французская буржуазия не претендовала.
Сторонники трактовки Фронды как неудавшейся буржуазной революции исходили из того, что являвшийся ее организационным центром на первом этапе движения Парижский парламент (а на местах провинциальные парламенты) представлял высшую прослойку буржуазии, «чиновную буржуазию». Новейшие исследования опровергают это представление. Высшие французские должностные лица были особым социальным слоем в составе дворянства («дворянство мантии»). Должность советника Парижского парламента автоматически давала дворянство, но редко возникала необходимость пользоваться этим средством одворянивания: подавляющее большинство парламентариев уже были дворянами к моменту приобретения должности, а к тому ручейку, который все же притекал в корпорацию из третьего сословия (за счет покупки должностей финансистами и их родственниками) Парижский парламент относился резко отрицательно и всячески старался его перекрыть.
«Дворянство мантии» осознавало свою корпоративную солидарность и выработало систему воззрений, соответствовавшую его представлениям о собственном высоком месте в обществе. Связанная с охраной корыстных кастовых интересов, эта идеология в то же время поддавалась «облагораживанию», у некоторых парламентариев вполне искреннему: они считали себя хранителями законности, обязанными проявлять гражданское мужество при ее защите, — разумеется, не переставая при этом быть верными слугами монархии. Королевский адвокат Парижского парламента Омер Талон в годы Фронды сравнивал короля с солнцем, а парламент с облаками: солнце, податель всех благ, не обижается на облака, которые иногда заслоняют от него землю — ведь если бы этого не было, все на земле было бы сожжено.
Почему же парламент и другие высшие судебные палаты, созданные как органы монархии и верно ей служившие, смогли на время возглавить антиправительственный лагерь? Потому что в тяжелой обстановке разорительной Тридцатилетней войны остро встал вопрос о путях развития французского абсолютизма. Парламенты представляли исторически выверенный, постепенный путь укрепления абсолютизма в рамках традиционной законности — через судейские корпорации. Но были и другие возможности, которые в военных условиях оказывались наиболее эффективными и соблазнительными. При Ришелье на местах усилилась роль интендантов, исполнявших специальные королевские поручения и целиком зависевших в этом качестве от правительства. Они получили право не только следить за взиманием налогов, но и взять в свои руки само их распределение, оттеснив от исполнения этой функции традиционные местные учреждения (финансовые бюро).
А так как денег требовалось все больше и доставать их надо было быстро, правительство в центре и интенданты на местах все шире пользовались услугами финансистов. Последние давали деньги взаймы под проценты, далеко превышавшие официально разрешенную норму. Чтобы расплатиться с ними, не признаваясь открыто в этом правонарушении, финансовой администрации приходилось придумывать якобы полученные государством займы, платить по этим дутым займам вполне реальные «проценты», потом имитировать выкуп этих «займов» и т. п. Широко применялись и платежи кредиторам из фонда секретных расходов. Для проведения этой политики снова и снова повышались налоги.
Хищения достигли крайней степени, деньги текли в карманы финансистов и руководителей финансового ведомства. Скромному парижскому рантье, лишенному протекции, приходилось годами ждать, пока он получит от государства свои законные проценты, но влиятельный финансист мог, скупив по дешевке рентные обязательства у этой «мелюзги» и приписав их к «хорошим», еще не истощенным фондам, получить огромную прибыль. Контакт с финансистами позволял монархии меньше считаться с возражениями высших судебных палат, регистрировавших финансовые эдикты; поэтому для «дворян мантии» финансисты были такими же приспешниками деспотизма, как и интенданты. Лозунги борьбы с хозяйничаньем финансистов, упразднения интендантов и вообще наведения порядка в управлении страной легли в основу политической позиции Парижского парламента на первом этапе Фронды, в годы так называемой «парламентской Фронды» (1648–1649). Они обеспечивали ему популярность у измученного войной и поборами народа.
Второй этап Фронды (1650–1653) носит название «Фронда принцев», поскольку тогда руководство антиправительственным движением перешло к аристократии. Определение политической линии принцев как линии феодальной реакции было бы неправильным. На деле у них не было никакой программы, выходящей за рамки удовлетворения собственного честолюбия или корыстного интереса. Никакого иного государственного строя, кроме абсолютизма, принцы себе не представляли. Определенная стародворянская программа разрабатывалась собравшимися в Париже в 1651 г. и потребовавшими созыва Генеральных штатов представителями провинциального дворянства, но именно эту программу принцы не захотели поддержать. Сила фрондерской аристократии состояла как в опоре на собственную разветвленную клиентелу, так и в особенности в том, что ей подчас удавалось использовать энергию плебейских движений для подчинения себе парламентов и городского патрициата. Отличаясь абсолютной беспринципностью, фрондирующие аристократы оказались гораздо больше, чем парламентские лидеры первой Фронды, способными заигрывать со стихией народных волнений.
Ни первая, ни вторая Фронда были бы невозможны, если бы не атмосфера широкого народного недовольства, царившего в то время во Франции. Фронда проходила под гул антиналоговых восстаний, начавшихся задолго до нее и не прекратившихся вместе с ней. Наиболее яркую страницу в историю Фронды вписало демократическое движение в Бордо, где в 1652–1653 гг. дело дошло до фактического установления в городе плебейской диктатуры.
Политическая ситуация, приведшая к Фронде, складывалась с 1643 г. В первые годы Тридцатилетней войны беспрецедентный рост военных расходов осуществлялся прежде всего путем повышения крестьянского налога — тальи; поступления от нее в казну выросли с 1635 по 1643 г. более чем в 8 раз. Однако к 1643 г. возможности дальше повышать талью (что правительство могло делать, не встречая возражений со стороны судебных палат) оказались исчерпаны: деревня была истощена, недоимки достигли огромных размеров. Перед правительством встала нелегкая задача корректировки финансовой политики, повышения сборов с горожан и привилегированных, прежде всего в самом Париже.
Поделиться книгой: