Помоги проекту - поделись книгой:
История Европы.
Том 4.
Европа нового времени (XVII–XVIII века)
ВВЕДЕНИЕ
В четвертом томе речь пойдет о полутора столетиях европейской истории после Вестфальского мира (1648 г.), положившего конец длительному вооруженному противоборству блоков католических и протестантских держав. При размытости (и в определенном смысле условности) границ, разделяющих исторические эпохи, освещаемые в томе события и процессы образуют особый этап истории Европы, а вследствие того места, которое она занимала во взаимоотношениях континентов, — и во всемирном развитии.
В Европе в это время проходили разнонаправленные, но тесно связанные механизмом рынка процессы — развитие мануфактуры на Западе и закрепощение крестьянства на Востоке. В передовом регионе (Англия, Голландия) они сопровождались заметно ускоренным Английской революцией середины XVII в. и «Славной революцией» 1688 г. становлением раннебуржуазных государств, в которых господствующее положение наряду с дворянством принадлежало верхушечным слоям торговой и финансовой буржуазии. В Англии, при сохраняющемся полном исключении из политической жизни основной массы народа, утвердились некоторые институты парламентской демократии. В остальной части континента развитие шло в противоположном направлении — резкого укрепления позиций абсолютизма, которому удалось, опираясь на вновь созданные постоянные армии и строго централизованную бюрократию (содержащиеся в значительной мере за счет материальных ресурсов капиталистического уклада в экономике), ликвидировать сепаратизм феодальных магнатов, ограничить или даже свести на нет автономию провинциальных сословных учреждений, права религиозных меньшинств. Сдвиги в социальной психологии способствовали секуляризации жизни образованной части общества при сохранении традиционной роли церкви, изменению космологических воззрений, «научной революции», распространению Просвещения в качестве главной идеологии эпохи.
Итак, речь идет об одном из переломных периодов европейской истории, когда ее течение совершило крутой поворот от изживших себя феодальных порядков старого режима к новому общественному строю — капитализму. Новая эпоха, характеризовавшаяся особым развитием первой формы буржуазных производственных отношений («мануфактурного капитализма»), заявила о себе вначале только в передовых в общественно-экономическом отношении странах — Голландии и Англии. Вместе с тем более или менее ярко выраженные свидетельства ее приближения давали о себе знать и в хозяйственном укладе ряда других стран континента. Общие условия в каждой из стран в разной степени допускали или, напротив, исключали создание крупного мануфактурного производства, вызываемого к жизни состоянием внутреннего и внешнего рынков сбыта.
Мощным ускорением разложения традиционных и становления новых хозяйственных форм являлся сложившийся к тому времени в Европе капиталистический рынок, посредством которого разрушалась былая хозяйственная замкнутость отдельных стран и регионов. Складывавшаяся на этой основе новая общеевропейская экономическая система все более ориентировалась на возможности капиталистической мануфактуры, прежде всего в Англии и Голландии.
Однако капиталистическая мануфактура не имела количественного преобладания над преимущественно докапиталистическими формами общественного производства. Для понимания европейской истории XVII–XVIII столетий важно уяснить тот механизм сложного взаимодействия различных общественных укладов, который привел в конечном итоге к повсеместному утверждению капиталистических отношений. А этот механизм не исключал и такого на первый взгляд противоречащего ведущей тенденции эпохи явления, как утверждение к востоку от Эльбы крепостного права, приобретшего особо жестокие формы со второй половины XVII в. Он действовал и при обнаружившихся в Европе XVII в. признаках хозяйственного кризиса, сказавшегося прежде всего в свертывании внешнеторговой активности. Тема глубинной перестройки экономических и других общественных отношений является одной из важнейших тем данного тома.
Период, начавшийся в середине XVII в., был отмечен глубокими сдвигами не только в экономике, но и в политике. Собственно мануфактурной стадии капитализма в передовых странах Европы теперь соответствовали ранние формы буржуазного политического устройства. Вместе с тем изменения, происходившие в государственном строе большинства стран Европы, стали как бы прямым отрицанием принципов этой перспективной линии политического развития. Монархическая власть не только не была поставлена под вопрос, но, наоборот, тенденции к усилению абсолютистских режимов оставались преобладающими. Как же совместить историческую перспективу политической истории Европы с усилением абсолютистских режимов на большей части Европейского континента? В чем глубинная причина относительной устойчивости социально-политического строя большинства феодальных государств Европы в наступившее новое время? Такова вторая проблема, которую предстоит осветить в данном томе.
Наконец, глубокими и необратимыми в период мануфактурного капитализма были перемены в духовной жизни европейских народов. Наиболее крупным интеллектуальным сдвигом стала секуляризация взглядов европейцев как на природу, так и на общество: утверждение естественно-научной системы воззрений, базирующейся на успехах математики и механики. Суть этого эпохального переворота в общественном сознании европейских народов наиболее ярко проявилась на завершающем этапе «научной революции», отмеченной именами И. Ньютона и Дж. Локка. Огромная дистанция разделяет основы мировоззрения людей, живших в середине XVII в. и естественно-научные представления поколения, видевшего падение Бастилии. Столь же кардинальными были изменения в господствующих философских, экономических и социально-политических взглядах. Каким образом идеология Просвещения, зародившись в Англии, стране, уже пережившей буржуазный переворот, могла оказаться на континенте в своей основе идеологией, готовившей новую буржуазную революцию? Почему носители идеологии Просвещения могли полагаться на просвещенный абсолютизм как на реальную силу, призванную решать назревшие задачи общественного прогресса? В этих тесно взаимосвязанных вопросах заключена еще одна узловая проблема, стоявшая перед авторами настоящего тома.
Говоря о сравнительно быстрых и крутых изменениях в духовной жизни европейского общества рассматриваемого периода, необходимо четко уяснить, что они происходили в условиях в целом медленного, эволюционного развития экономики, характерного для мануфактурного капитализма.
В этом крылось одно из противоречий переходного периода. Совокупность общественных антагонизмов вызывала обострение борьбы социальных групп как в раннебуржуазных странах, так и в странах, где сохранялись устои феодализма. Это находило выражение прежде всего в цепи крестьянских волнений и выступлений городского плебса. В то же время в феодальных странах усиливались противоречия между буржуазией и дворянством, а также между носителями реакционных и прогрессивных тенденций внутри самого господствующего класса феодалов.
С самого зарождения капиталистической эры различные страны Западной Европы — Испания, Португалия, Голландия, Англия — более или менее последовательно выступали носителями различных моментов первоначального накопления. К концу XVII столетия эти моменты системно проявляются в раннебуржуазной стране — Англии — в форме колониальной системы, системы государственных займов, системы, меркантилизма, т. е. политики поощрения промышленности внутри страны, таможенного протекционизма и защиты интересов своей мануфактуры на внешних рынках. Англия, к тому времени уже обогнавшая страну торгового капитализма — Голландию, совместно с ней образует раннебуржуазный регион. Что же касается остальных стран, то их региональная принадлежность определяется мерой приближения или отдаления эволюции их социально-экономического строя от развития раннебуржуазного региона.
В заключение следует обратить внимание на особенности построения данного тома. Оказавшись перед выбором — освещать историю интересующего нас периода по странам или по проблемам, авторский коллектив отдал предпочтение последнему варианту. Важным аргументом в пользу проблемного освещения истории интересующего нас периода стала специфика самого исторического материала. Она заключается в том, что смысловое содержание его сосредоточилось вокруг двух фундаментальной важности процессов: во-первых, становление новой капиталистической экономической и политической системы и, во-вторых, политическая и экономическая реакция на эти процессы стран, в которых старый режим оставался господствующим. Нетрудно убедиться в том, что само историческое сопряжение этих процессов диктовало проблемное освещение фактического материала.
Часть первая
АНГЛИЙСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И ЕВРОПА В СЕРЕДИНЕ XVII ВЕКА
Глава 1
АНГЛИЙСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ СЕРЕДИНЫ XVII ВЕКА
Эпоха ранних буржуазных революций, к которой принадлежит Английская революция середины XVII в., — одна из самых сложных в истории нового времени. В ней все причудливо и неожиданно переплетено, все противится хрестоматийной ясности явлений и слов, посредством которых они обозначались. Буржуазный экономический уклад, развитию которого эти революции должны были предоставить широкий простор, сам еще только формируется; основные социальные деления (структуры) рождающегося капиталистического общества находятся в мучительном процессе классообразования; революционное действие зачастую выступает в неадекватной ему (и впоследствии отбрасываемой) идеологической оболочке.
Не приходится удивляться, что эта эпоха и в отечественной и в зарубежной историографии остается объектом не только не затихающих, но и все более обостряющихся споров. Твердое, устоявшееся мнение отсутствует даже в вопросе о том, каковы ее реальные хронологические рамки и какие из крупных политических переворотов периода поднимающегося капитализма могут быть с основанием отнесены к разряду раннебуржуазных революций.
В этих условиях единственно надежный путь для исследования интересующей нас революции с целью выяснения ее специфических особенностей — в ряду других революций той же эпохи — открывается, только если обозревать ее в этом ряду. Известно, что установление особенного может последовать за выяснением характерного для всех явлений, связанных с данным классом. С другой стороны, если учесть, что в ходе Английской революции середины XVII в. выявились классические черты ранних буржуазных революций, то станет ясно, что ее изучение приобретает
Английская революция середины XVII в. представляла
В 1603 г. на английском престоле произошла смена династии: королей дома Тюдоров после смерти Елизаветы I сменил шотландский король Яков VI, ставший родоначальником новой здесь династии Стюартов (и поэтому значившийся «первым»). Это, казалось бы, чисто внешнее событие в действительности стало важной вехой в истории Англии. Яков I — человек недалекий, но невероятно самоуверенный, плохо знавший условия страны, которой он призван был управлять, и отталкивавшийся в своей политике от готовой догмы так называемой Фридрих «королевской прерогативы» (т. е. абстрактно выраженных прав короны); столь же порочный, сколь и приверженный к роскоши, он быстро оказался во власти фаворитов, превративших свое положение при дворе в орудие собственного возвышения и обогащения.
По иронии судьбы такому королю предстояло стать кормчим страны в период надвигавшейся бури — резкого обострения ее внутренних противоречий и усложнения ее международного положения. В результате уже давно назревавший конфликт между силами, требовавшими обновления всего уклада жизни страны, и силами, отстаивавшими существующий порядок вещей, вскоре стал открытым и непримиримым. Это обстоятельство и позволило Марксу усмотреть в правлении Якова I (1603–1625) «пролог» революции.
К началу XVII в. «старая веселая Англия» уже давно отошла в прошлое. На смену пришла Англия, полная скорби и отчаяния тысяч и тысяч ее сыновей и дочерей, оказавшихся на положении изгоев в своей собственной стране. Для них наступил «железный век». Как это случилось?
Население Англии к середине XVII в. едва достигало 4,5–5 млн человек. Единственным крупным городом страны был Лондон (200 тыс. жителей), другие города (Ньюкасл, Йорк, Норидж, Плимут, Бристоль) не шли с ним ни в какое сравнение. По типу экономики она оставалась страной преимущественно земледельческой — четыре пятых населения проживало в деревнях и занималось сельским хозяйством.
Тем не менее бродилом хозяйственной жизни страны стали уже промышленные отрасли производства, среди которых на первом месте по роли в национальной экономике стояло сукноделие. И хотя по уровню техники и технологии английская промышленность в целом (и производство шерстяных тканей в частности) намного уступала промышленности не только Голландии, но и Прирейнской Германии, те ее отрасли, которые работали не только на внутренний рынок, но и на экспорт, были пронизаны капиталистическими формами производства.
Три района Англии являлись по преимуществу сукнодельческими — юго-западные графства (Глостершир, Сомерсетшир, Девоншир); на востоке (графства Эссекс и Норфолк); на севере (Йоркшир, Уэстморленд). Этому региональному делению соответствовали три сорта шерстяных изделий: на севере производились грубые сукна (в основном на внутренний рынок), на юго-западе — широкие и тонкие, но некрашеные ткани, шедшие на экспорт в Голландию, где их окрашивали и с высокой прибылью (для голландцев), затем перепродавали, и, наконец, восточные тонкие крашеные ткани (технологию их производства привезли осевшие здесь эмигранты из Голландии, бежавшие в конце XVI в. от террора испанцев), шедшие также на экспорт. Этому районированию соответствовало преобладание двух основных политико-экономических типов производства: традиционного — на севере (здесь ремесленник, работавший совместно с подмастерьями и учениками, оставался в основном самостоятельной фигурой в процессе производства и сбыта на рынке произведенного) и нового, капиталистического — на юго-западе и востоке, где преобладала капиталистическая мануфактура[1].
Рабочий день длился 15 часов, что же касается заработной платы рабочих по найму, то она устанавливалась каждый год решением мировых судей исходя из цены минимума необходимых рабочему жизненных средств. За получение рабочими платы, превышавшей установленный максимум, предусматривались штраф и тюремное заключение.
Нетрудно убедиться, что наемный труд в исследуемую эпоху оставался не только фактически, но и юридически подневольным, сохраняя немало черт только недавно изжитого в этой стране крепостничества.
Обратим теперь внимание на судьбу старых ремесленных корпораций, т. е. цехов, В большинстве случаев они внутренне переродились, В результате социально-имущественной дифференциации в них выделилась верхушка разбогатевших мастеров, превратившихся по сути в работодателей (наподобие владельцев раздаточных контор), А основная масса членов таких корпораций оказалась на положении надомных рабочих. Так, например, возникли в Лондоне 5 из 12 так называемых «ливрейных компаний», являвшихся уже в начале XVII в, купеческими объединениями, но с ремесленными названиями.
В другом случае разбогатевшие корпорации, обычно занимавшиеся конечными операциями в данном производстве, например в сукноделии аппретурщики, стригали, красильщики, подчиняли себе экономически цехи, занимавшиеся начальными операциями в данном производстве (в частности, в сукноделии — мойщики и чесальщики шерсти, прядильщики), В целом же существовавшие в корпоративных городах цехи играли двойственную роль; с одной стороны, они сами сближались с капиталистическими формами промышленного производства, а с другой — стесняли их развитие на территории города, поскольку своими регламентами не допускали появления внецеховой промышленности.
Очевидно, что в условиях преобладания капиталистической мануфактуры судьба последней зависела прежде всего от состояния внутренней и внешней торговли, В начале XVII в, еще сохранялась в общем благоприятная для Англии внешнеторговая конъюнктура, Испания все больше клонилась к упадку, Голландия все еще находилась в состоянии войны с ней, Франция только начала оправляться после затяжных гражданских войн. Одним словом, на торговой конъюнктуре Англии все еще сказывалась результаты ее победы над «Великой Армадой» (1588).
В начале XVII в, внешнеторговые связи Англии простирались уже довольно далеко за пределы ближайших европейских соседей. На это указывают сами названия торговых компаний, осуществлявших эти связи. Так, к этому времени уже функционировали компании; Московская (для торговли с Россией); Марокканская; Остзейская (для торговли с Прибалтикой); Левантийская; Гвинейская, В 1600 г, была основана Ост-Индская компания, получившая право монопольной торговли со странами «к востоку от мыса Доброй Надежды до Магелланова пролива», В 1617 г, она уже насчитывала 9514 пайщиков с капиталом в 1629 тыс. ф. ст. Так как торговля с новооткрытыми землями в Америке, Африке и Азии тесно переплеталась с прямым грабежом и началом колониалистской политики, она являлась не только экономическим фактом[2], но и военно-политическим инструментом. Однако к 20-м годам XVII в, рыночная конъюнктура резко ухудшилась. Наступил затяжной торговый кризис — в Европе началась Тридцати летняя война, плавание на морях все чаще блокировалось пиратами, В особо тяжелом положении оказалось английское сукноделие; многие тысячи прядильщиков и ткачей остались без работы. Сократился спрос на промышленные изделия и на внутреннем рынке. Сукнодельческие районы были охвачены народными волнениями. Основную причину наступавших бедствий современники усматривали в торговой политике Якова I, отдавшего практически всю внешнюю торговлю на откуп компаниям, преимущественно лондонским. В то же время и внутренняя торговля была опутана густой сетью всякого рода монополий, лицензий, запретов и изъятий, преследовавших единственную цель — обогатить казну. «Все суконщики, — заявила в 1604 г. палата общин, — и по существу все купцы Англии горько жалуются на сосредоточение торговли в руках богатых купцов Лондона, что ведет к разорению купцов остальной Англии».
Как уже отмечалось, к этому времени Англия оставалась аграрной страной с резким преобладанием земледелия над промышленностью, деревни над городом. По вычислениям Петти, капитализированная рента земли и связанного с ней имущества составляла сумму, в пять раз превышавшую стоимость всего остального капитала. Даже в первой половине XVIII в. Джон Смит в «Заметках о шерсти» отмечал, что «Великобритания отличается от Голландии как деревенский арендатор отличается от лавочника». И тем не менее сказанное не означает, что Англия слишком медленно продвигалась по капиталистическому пути. Наоборот, особенность социально-экономического развития этой страны состояла в том, что наиболее интенсивная перестройка средневекового уклада жизни на капиталистический лад началась в деревне гораздо раньше, чем в городе, и протекала здесь радикальнее всего.
Дело в том, что сельское хозяйство стало в Англии более чем выгодным объектом прибыльного вложения капитала уже на грани XV и XVI в. Этим и были обусловлены печально знаменитые огораживания, сопровождавшиеся не только вытеснением мелкого хозяйства крупным, но и прямым и насильственным очищением земли от традиционных ее мелких держателей. Овцеводческие хозяйства, возникавшие на ранее культивировавшихся землях, требовали больших площадей и ничтожно мало рабочих рук. В результате сотни деревень либо полностью исчезали с лица земли, либо превратились в хутора, состоявшие из одного или нескольких подворий.
Огораживания конца XV — начала XVI в. стали прологом так называемой «аграрной революции», продолжавшейся до XVIII в. Когда первые Тюдоры в финансовых и военных интересах короны начали осуществлять политику «защиты крестьян» (запретив снос дворов и изгнание их обитателей), тот же процесс тем не менее продолжался, но уже под покровом «права». Крестьяне ставились в условия, делавшие невозможным их пребывание на земле манора.
Дело в том, что по юридическому статусу английское крестьянство делилось на два количественно неравных слоя: абсолютное меньшинство их являлись так называемыми фригольдерами, чьи повинности лордам были незначительными (а временами чисто символическими) и неизменными, поэтому их титул на землю приближался к частной собственности; абсолютное же большинство английских крестьян, так называемые копигольдеры, являлись, как правило, только
Над копигольдерами все еще тяготело их крепостное прошлое (хотя формально они считались лично свободными), они должны были посещать заседания манориальных судов, приносить лордам, помимо денежных платежей, еще и «дары» натурой и нередко отбывать барщинную повинность. О том, как возрастали повинности копигольдеров в период, предшествовавший революции, свидетельствуют следующие данные. В графствах Норфолк и Суффолк рента за пахоту возросла за пол столетия (1590–1640) в 6 раз; в Эссексе за столетие (середина XVI — середина XVII в.) — в 4 раза; в Ноттингемшире — в течение XVI в. — в 6 раз. И это при формально остававшемся «неизменным» манориальном обычае. Еще более поразительной была динамика «вступных платежей». Так, например, если в маноре Браунхен с 31 мая 1554 г. по 25 октября 1557 г. файны (штрафы) копигольдеров принесли лорду 256 фр. 8 шил. 4 п., то в конце XVI — начале XVII в. они уже составили 647 фр. 5 шил. 8 п. Аналогичные платежи на земле коронного домена в 1614–1615 гг. в 10 раз превышали их прежние размеры.
Что же давало лордам маноров такую неограниченную власть над традиционными держателями? Разумеется, не только срочный характер владений последних. Разгадка нового положения вещей заключалась в том, что в деревню буквально хлынули денежные люди из города, которые в условиях роста цен на продукты сельского хозяйства увидели в приобретении земельных держаний возможность прибыльного употребления денег.
К 1629 г. цена на пшеницу удвоилась в сравнении с началом века (вместо 9 шил. 6,5 пенса за квортер (четверть) теперь требовали 19 шилл. 3,5 пенса). Отсюда непрерывные жалобы крестьян на «жадных», «прожорливых» волков, собирателей крестьянских наделов в одни руки. «О, если бы купец, — читаем мы в одной из них, — ограничился бы лишь торговлей и оставил землю тем, кто добывает на ней свой хлеб!» Отсюда же и растущее самоуправство манориальных лордов, которым сдавать землю крупным арендаторам было гораздо выгоднее, чем иметь дело с мелкими держателями земли.
Не приходится поэтому удивляться, что в предреволюционную эпоху получила распространение практика превращения копигольда в лизгольд, аренду, рентные платежи за которую диктовались уже конъюнктурой сельскохозяйственного рынка. Неудивительно, что в правление Якова I и его наследника Карла I поднялась новая волна огораживаний.
В результате число крестьянских хозяйств в деревне систематически сокращалось, их сменили крупные арендаторы — держатели с приписками «мистер», «рыцарь» и «эсквайр», «клирик» и т. п.
Все вышесказанное свидетельствует, что, во-первых, земледельцы-копигольдеры, составлявшие львиную долю английского крестьянства как класса, являлись наиболее порабощенным и эксплуатируемым слоем в английской деревне предреволюционного времени и, во-вторых, от судьбы копигольда зависела дальнейшая судьба английского крестьянства как класса.
Социально-классовая структура английского общества первой половины XVII в. отмечена сложностью, характерной для переходных межформационных периодов в истории общества. С одной стороны, еще полностью сохранялась унаследованная от средних веков его сословная разгороженность и обособленность каждого из сословий. Начать с того, что двумя привилегированными сословиями в этом обществе по-прежнему оставались дворяне и клирики. Однако английское дворянство (в отличие, к примеру, от французского) даже в своих высших эшелонах являлось не столь родовитым (большая часть старых дворянских родов была уничтожена в ходе войны Алой и Белой роз и в правление Генриха VII Тюдора, беспощадно подавлявшего остатки феодальной вольницы), сколь обязано было своим возвышением королевской воле. В самом деле, еще король Генрих VI призвал в парламент 53 светских лордов, однако в парламенте Генриха VII их оказалось только 29; в парламенте 1519 г. их оставалось только 19; позднее, при Елизавете I, их число было увеличено и доведено до 61, а при Якове I — до 91. В итоге более половины состава палаты лордов 1642 г. получили свои титулы после 1603 г. Таким образом, титулованная светская знать при первых Стюартах имела в общем и целом весьма короткую во времени родословную.
Если столь недавним происхождением отличалась высшая светская знать предреволюционной эпохи, то не приходится удивляться тому, что низшие ряды дворянского сословия являлись еще более открытыми. Практически дворянином в Англии той поры считался тот, кто мог вести образ жизни, «приличествующий» дворянину.
К тому же при Якове I продажа дворянских титулов практиковалась столь широко, что существовала официальная такса на каждый из дворянских титулов. Итак, одной из особенностей английского дворянства являлась его «открытость» для наиболее преуспевших в накопительстве «простолюдинов» (об этом свидетельствует и сама возможность смешанных браков наследников знатных родов с наследниками денежных мешков[3]).
Вторая особенность этого дворянства состояла в его сугубом «прагматизме» во всем, что касалось возможностей увеличить свои доходы. Так, среди пайщиков основателей Ост-Индской компании мы находим 15 герцогов и графов, 13 графинь и других титулованных дам, 82 кавалера различных орденов. Если подобную свободу от сословных предрассудков по отношению к источникам доходов проявляла титулованная знать, то низшие слои дворянства в этом отношении практически не отличались от представителей третьего сословия. Эта специфика дворянского этоса отразилась в наличии обширного слоя так называемого «нового дворянства». Деление английского дворянства на «новое» и «старое» отражало различия не только в этике, но и, что более важно, в социально-экономическом облике соответствующих слоев.
Дело в том, что по источникам дохода «новое дворянство» не противостояло буржуазии (как это было характерно для «старого дворянства»)» а было чрезвычайно близким к ней. Иными словами, понятия
Хотя основой социального статуса
Столь же сложным был облик английской буржуазии предреволюционной эпохи. Деление ее на крупную (торгово-финансовую), среднюю (предпринимательскую) и, наконец, мелкую олицетворяло в конечном счете их позицию в нараставшем сопротивлении абсолютизму Стюартов. Крупные торгово-финансовые воротилы — прежде всего Лондона — были тесно связаны с королевским двором» Выступая в роли его ростовщиков и откупщиков (пошлин и налогов), они являлись основными получателями патентов на монополию (исключительное право) торговли в той или иной части света, равно как и внутри страны. Естественно, что этот слой буржуазии весьма напоминал патрициат в средневековых городах и вел аналогичную консервативно-соглашательскую политику по отношению к властям предержащим.
К средним предпринимательским элементам буржуазии, помимо промышленников, принадлежали и крупные арендаторы. Оттесненные системой монополии от выгод заморской и внутренней торговли, ограниченные в своей деятельности сохранявшим свою силу регламентом корпоративных городов, эти слои, естественно, чаще всего находились в оппозиции к крайним домогательствам короны.
Наконец, слой мелкой буржуазии, включавший мелких торговцев и ремесленный люд, чаще всего становился жертвой торговых кризисов, вызванных «экономической политикой» Стюартов, — дороговизны жизненных средств, отсутствия занятости и т. п. Естественно, что зревшее в недрах этого слоя социальное недовольство зачастую выливалось в формы открытого протеста — городские волнения и бунты.
По-новому в рассматриваемой перспективе предстает и класс крестьянства. С одной стороны, его теснил слой капиталистических арендаторов, сложившийся в английской деревне к концу XVI в. Так, одним из немаловажных моментов, предрешивших исход борьбы за землю в английской деревне, была сравнительно ранняя и глубокая дифференциация крестьянства, которая по мере генезиса капитализма постепенно превращалась из имущественной в социальноклассовую[5].
Среди трех обычно встречающихся в эту эпоху прослоек крестьянства — держателей крупных, средних, мелких и мельчайших наделов — особенно велик был удельный вес последней прослойки[6]. Естественно, что подобная внутриклассовая структура английского крестьянства не оставляла места для былой внутриобщинной солидарности и резко ослабляла его позиции перед лицом произвола лендлордов. Однако эта же социальная структура английского крестьянства XVII в. оказалась весьма выгодной для капиталистических форм производства не только в земледелии, но и в промышленности.
С одной стороны, только наличие в деревне огромной массы фактически обезземеленных крестьян может объяснить широкое распространение там не только крупной, рассчитанной на применение наемного труда аренды, но и рассеянной мануфактуры, капиталистической работы на дому[7]. С другой стороны, только возможность найти в деревне заработок на стороне может объяснить, каким образом вся эта масса полупролетаризованных крестьян могла столь упрямо цепляться за свои крохотные наделы (а то и за одни лишь деревенские хижины), предпочитая горький удел «люмпен-земледельца» прозябанию в городах.
Это обстоятельство объясняет нам видимый парадокс: с одной стороны, начиная с последней трети XV в. мы сталкиваемся с несмолкающими жалобами на исчезновение крестьян, непрерывное сокращение их численности; с другой — английская деревня, поскольку она сохранилась (т. е. не была стерта с лица земли огораживаниями), все время полна мелких и мельчайших держателей. Иными словами, видимая непрерывность скрывает от нас действительный перерыв, глубочайший сдвиг в политико-экономическом облике крестьян. Вместо ведущих самостоятельное хозяйство, имущественно независимых йоменов деревню все больше заполняют коттеры — наемные рабочие с мелкими наделами или вовсе безнадельные (отсюда их название).
Однако прежде, чем покинуть пределы деревни, мы должны остановиться еще на одном сельском классе, сложившемся в процессе генезиса капитализма, — речь идет о классе капиталистических фермеров. Три фактора превратили Англию в страну классического фермерства: 1) наличие общенационального сельскохозяйственного рынка; 2) наличие дешевой и легкодоступной рабочей силы; 3) сравнительно выгодные условия аренды благодаря тенденции к застыванию арендаторских рент (арендные договоры нередко заключались сроком на 99 лет) в условиях непрерывного роста цен на сельскохозяйственные продукты[8]. Социальные прослойки, из рядов которых чаще всего рекрутировались представители рассматриваемого класса, были в общем и целом те же, что участвовали в генезисе «нового дворянства». Отличие заключалось в том, что в среде крупных арендаторов чаще других встречались разбогатевшие йомены, с одной стороны, и предприимчивые джентльмены — с другой. Хотя какие-либо статистические данные полностью отсутствуют, но по частным наблюдениям можно заключить, что именно «новым дворянам» принадлежала большая часть арендованной земли. Во всяком случае вторая половина XVI и начало XVII в. — «золотой век» предпринимательского фермерства[9].
Однако наши сведения о социально-классовой структуре английского общества в канун революции были бы неполными, если бы мы не остановились, хотя бы вкратце, на количественно растущем слое пауперов. В городе это были многочисленные поденщики, грузчики, разносчики, слуги, матросы и им подобные деклассированные элементы; в деревне — батраки без надела и бесчисленное множество бродяг и нищих, т. е. людей, лишенных источников существования в ходе аграрной революции и не нашедших приложения своему труду за пределами родной деревни.
Нетрудно заметить, что именно в рамках этого общественного слоя формировался эмоционально наиболее легко воспламеняющийся при первых же раскатах грома революции социальный материал той эпохи. Доведенных до отчаяния бродяг и нищих жестоко преследовали и при Тюдорах, и при Стюартах, отправляя их в тюрьмы, исправительные дома, на виселицы по обвинению в праздности, злостном бродяжничестве. Поистине жертвы своекорыстия имущих становились вторичными жертвами так называемого кровавого законодательства, цель которого не только оградить имущих от голода и возмущения бедняков, но и приучить вчерашних крестьян к дисциплине казарм труда по найму. Этой цели служили работные дома и «исправительные» дома (принудительного, подневольного труда).
Одна из важнейших особенностей Английской буржуазной революции — своеобразие идеологической драпировки ее классовых и политических целей. Революция стала последним в европейской истории социальным движением, проходившим под знаменем борьбы приверженцев одной религиозной доктрины против приверженцев другой. Вопрос о том, почему роль «боевой теории» антифеодальной революции в Англии была призвана сыграть идеология пуританизма (т. е. кальвинизма на английской почве), неизбежно уводит к истокам английской реформации Генриха VIII. Будучи по своему характеру «королевской», английская реформация затронула канонический строй церкви в этой стране ровно настолько, насколько этого требовали интересы укрепления абсолютизма Тюдоров. Закрытие монастырей и секуляризация в пользу короны их недвижимого и движимого имущества должны были наполнить опустевшую в правление Генриха VIII казну и при помощи щедрых раздач накрепко привязать к правящей династии обширный слой владельцев бывших церковных вотчин.
Замена папского верховенства королевской супрематией расширяла базу абсолютизма, поставив под его контроль не только церковную иерархию, но также само вероучение и проповедь. Однако во всем остальном реформированная англиканская церковь на первых порах мало чем отличалась от традиционного католицизма. Хотя в правление Елизаветы I реформация была значительно углублена (появились так называемые «39 статей» англиканского вероисповедания, близкого к догматике кальвинизма, составлены новые богослужебные книги и изменены формы отправления культа), многое в церкви по-прежнему напоминало о ее католическом прошлом. Прежде всего была оставлена в неприкосновенности церковная иерархия: устройство церкви оставалось по своему принципу монархическим, с тем только отличием, что вершину этой иерархии вместо папы теперь венчал король. Не было реализовано и требование об упрощении и удешевлении церковного культа. Одним словом, строгие последователи Кальвина имели все основания считать англиканскую реформацию половинчатой и требовать ее продолжения и завершения.
Распространение пуританизма, ставшее особенно заметным в 90-е годы XVI в., объяснялось по сути не догматическими разногласиями с господствующей англиканской церковью, а главным образом тем фактом, что эта церковь, вместо того чтобы оказаться в руках самих верующих, а точнее, толстосумов среди них (или, на деле, и богатейших из них, отмеченных провиденциальной печатью предпринимательского успеха), превратилась в инструмент королевского самовластия.
Не находя выхода в официальную политику, пуританизм проявлялся не только в распространении полулегальных конгрегаций, управлявшихся избранными старейшинами — пресвитерами (из «лучших людей» общины) и приглашенными проповедниками. Уже в конце 90-х годов XVI в. в среде пуритан наметились два течения: умеренное (пресвитерианство), приверженцы которого стремились к строго централизованной церкви, основанной на принципе формальной выборности и осуществляющей строгий контроль за «образом мыслей» и поведением верующих, и радикальное (индепендентство), адепты которого выступали за автономность каждой конгрегации, являвшейся высшей инстанцией не только в вопросах отправления культа, но и в вопросах вероучения. Всякая форма принудительно-централизованного единообразия отвергалась индепендентами как «новая форма старой тирании».
Поскольку, как было отмечено, пуританизм не мог противопоставить англиканству принципиально отличного исповедания веры (кроме чисто внешних атрибутов культа: упразднения всех остатков пышного убранства в церкви и одежде священнослужителей, удаления органа, песнопений и т. п.), постольку эта форма религиозного диссента проявлялась главным образом в этике.
Как известно, Макс Вебер усмотрел в протестантской (точнее, кальвинистской) этике едва ли не решающий фактор в процессе генезиса капитализма. Продолжающаяся до сих пор дискуссия вокруг этого тезиса выявила, помимо его общеметодологической спорности, еще и чисто историческую необоснованность притязаний Вебера на универсальное объяснение генезиса капитализма. Несомненно, однако, что сформулированное в XVII в. учение о так называемом «светском призвании» верующего явилось своего рода религиозной санкцией для буржуазной этики в эпоху первоначального накопления.
Согласно пуританскому учению «спасение» верующего совершается не без его ведома и не без его участия. Никто не спасется против его желания. «Избранный» ощущает милосердие божие еще здесь, в земной жизни, преуспевание в этой жизни может служить свидетельством «спасения» в той. Отсюда следовал вывод: чем энергичнее верующий следует своему «земному призванию» — удачливо ведет хозяйство, торговлю и т. п., т. е. чем богаче он становится, — тем очевиднее свидетельство его «избранности». Отсюда такие качества пуританина, как скопидомство, презрительное отношение к бедным, упорство и Целеустремленность в достижении поставленной цели, мужество и неустрашимость. Иначе говоря, пуританизм развязывал силы индивидуума для достижения им индивидуального же блага. От общества лишь требуется невмешательство в эту войну «всех против всех». Пуританин приносит потребности своей плоти в жертву не идеальному божеству, а золотому фетишу. Он живет бедно, чтобы умереть богатым, он отрешается от внешних проявлений богатства ради богатства действительного — капиталистического накопления. Но чтобы удержать у себя деньги как капитал, он препятствует их растворению в средствах потребления. Трудолюбие, бережливость и скупость — его основные добродетели; много продавать — мало покупать — в этом его политическая экономия. Одним словом, этика пуританизма противопоставила потребляющему богатству феодалов производящее богатство буржуа.
Ни для Елизаветы I, ни для ее преемников Стюартов не оставалось тайной потенциальное социальное и политическое содержание пуританизма. Хотя на первый взгляд речь шла лишь о завершении реформации англиканской церкви, очищении ее от остатков «католических суеверий», проповедовавшиеся пуританами принципы церковной организации означали покушение на монархический строй, ибо, по словам Якова I Стюарта, «нет епископа — нет и короля». Еще в 90-е годы XVI в. Елизавета писала королю Шотландии (т. е. тому же Якову Стюарту — своему будущему преемнику на престоле Англии): «Позвольте предостеречь Вас: как в Вашем, так и в моем королевстве возникла секта, угрожающая опасными последствиями. Они желали бы, чтобы совсем не было королей, а только пресвитеры, они стремятся занять наше место, отрицают наши привилегии, прикрываясь словом божьим». Вскоре после восхождения на английский престол Яков I заявил на конференции по вопросам церковного устройства страны: «Собрание пресвитеров… так же согласуется с монархией, как черт с богом». А его наследник Карл I считал пуритан «корнем всех мятежей», непослушания и всей смуты в стране. Неудивительно, что в начале XVII в. пуританин — это не столько религиозный схизматик, сколько бунтовщик, ниспровергатель властей предержащих. Одним словом, политический подтекст пуританизма был очевидным как для его приверженцев, так и для противников. Отсюда жестокие преследования, обрушившиеся на пуритан в правление первых Стюартов, — от публичного бичевания подозреваемых в принадлежности к ним до отсечения ушей и пожизненного заключения, назначавшихся тем, чья причастность к «мятежной секте» была доказана.
По мере того как в стране нарастала революционная ситуация, пуританизм из доктрины сравнительно узкого круга богословов превращается в идеологию масс. «Набожность», распространившаяся среди простонародья, явление столь бросавшееся в глаза каждому, кто соприкасался с английской действительностью тех лет, религиозное доктринерство, захватившее, казалось, самые неискушенные в вопросах веры народные низы, — все свидетельствовало о глубоком брожении и одновременно о пробуждении умов. Если пуританская оппозиция и не ослабла в результате жестоких преследований и массового исхода из страны ее приверженцев в американские колонии, то это объяснялось прежде всего тем, что ее идеология нашла отклик в народных низах. Почву для этого подготовили условия затяжного экономического кризиса, когда тысячи и тысячи мануфактурных рабочих оказались без работы и лишились средств к существованию. Именно во второй половине 20-х годов и в особенности в 30-х годах XVII в. в пуританизме формируется народно-реформационное течение. Страна покрывается густой сетью полулегальных конгрегаций, сыгравших роль своеобразных революционных клубов. Бедный люд, никогда раньше не отличавшийся внутренней религиозностью, проявляет жадный интерес к таким, казалось бы, абстрактным вещам, как
Совершенно очевидно, что эта вдруг захватившая народные низы волна благочестия была не только формой реакции на условия их повседневной жизни, но ц свидетельством животрепещущего интереса к тому кругу идей, которые впервые им открылись. Это был энтузиазм людей, обретших пророков и выразителей своих чаяний. Уже сам по себе факт обращения пуританских проповедников к низам требовал от них внесения значительных корректив в строгий кальвинизм, поскольку их новые слушатели были полностью лишены «земных свидетельств» принадлежности к разряду «предопределенных к спасению».
Известно, что согласно учению Кальвина «избранные» составляют лишь незначительную часть людей, большинство принадлежит к разряду «отверженных» и «проклятых». При этом воля верующего совершенно исключалась из акта спасения. «Наша сила, наше знание, наши заслуги ничего не значат в деле спасения». Однако, обратившись к народным низам, пуританские проповедники на время «забыли» наставления вероучителя. Вместо того чтобы сеять сомнения относительно «избрания» своих слушателей, они взяли на себя более благодарную в тех условиях задачу — укреплять в них уверенность в своем спасении. Дорога к спасению, наставляли они свою аудиторию, открыта для всех, кто желает по ней идти. Иными словами, судьба верующего вручалась ему самому. Отход от догмата о предопределении сказывался и в другом отношении — согласно кальвиновской ортодоксии верующий остается до конца жизни в полном неведении относительно своей посмертной судьбы. Он вечно терзаем «страхом и сомнениями», ему нужны постоянные «знамения» и «откровения», укрепляющие его дух.
Однако народно-реформационное течение в пуританизме давало на вопрос «об избрании» куда более определенный ответ. Так, Джон Престон в проповеди «Новое соглашение», изданной в 1629 г. и многократно переиздававшейся в последующие годы, поучал: «Чтобы спастись, достаточно, чтобы мы уверовали в свое спасение». Спасение перестало быть загадкой: «Может ли человек держать в своих руках огонь и не чувствовать его… может ли человек обладать сокровищем и пребывать в неведении о нем, наконец, может ли он сомневаться в платье, в которое он одет?» Нечего говорить, что обратившиеся к народным низам пуританские проповедники не оставляли камня на камне от пресвитерианского идеала единообразно всеобъемлющей церкви, возглавляемой «лучшими людьми». Они настаивали на том, что, с одной стороны, Библия — единственный источник истины, а с другой — каждый в состоянии самостоятельно воспринять эту истину, поскольку главный инструмент в этом познании не разум, а сердце.
Проповедник Сэмюэл Хоу в 1639 г. пошел еще дальше, объявив, что человеческая наука бесполезна, более того, она помеха на пути к истине откровения. В своем сердце верующий знает больше об Иисусе Христе, чем все доктора университетов. Ученые только извратили Священное писание, так как стремились доказать то, что им было угодно, а вовсе не заботились об открытии истины. Но если каждый верующий может собственными силами постичь истину, то каждый ремесленник и пахарь становится правомочным толкователем Писания, в делах веры для него нет больше принудительных авторитетов.
Во всяком случае речь может идти лишь о человеческом мнении и не больше. В этом собственно и заключалась суть религиозного индепендентства, доведенного до логического конца. Верующего можно убеждать, но его нельзя принудить. Ни одно мнение не имеет за собой божественной санкции. Легко представить себе, сколь разрушительными казались подобные воззрения «ортодоксальным кальвинистам» — пресвитерианам. Между тем работа народнореформационной мысли только началась. Получив толчок от пуританских проповедников, их слушатели вскоре сами начинали проповедь «открывшейся» им истины. ЗО-е годы XVII в. стали периодом интенсивного распространения в народных низах Англии революционного по своей сути сектантства. Секты баптистов, милленариев, раитеров, фамилистов, сикеров и др., в большинстве случаев занесенные в Англию с противоположного берега Ла-Манша, нашли здесь благодатную почву. Поскольку большинство из перечисленных сект основывались на мистических учениях, они были крайне враждебны рациональной теологии Кальвина. Место кальвиновского догмата о предопределении заняло в них учение о всеобщем искуплении и оправдании. Представление о присутствии Христа в душе каждого человека, о боге как универсальной сущности добра невозможно было совместить с догматом об осуждении большей части человечества. В сектантских учениях «гнев господний» сменила его беспредельная любовь к своему творению, «дети греха» стали «детьми света», духовный индивидуализм сменило духовное братство, место «спасенных» и «отверженных» заняли люди, «любящие бога» и «ненавидящие его». Одним словом, в народных сектах ковалось идеологическое оружие народной революции.
С воцарением на английском престоле династии Стюартов (1603 г.) система абсолютизма вступила в этой стране в свою нисходящую кризисную фазу. Хотя признаки наступившего перелома уже довольно отчетливо проявились в последнее десятилетие правления «великой королевы» Елизаветы I, однако ореол ее «удачливого правления» помешал им вылиться в открытый политический кризис. Он разразился вскоре после того, как на английский престол взошел шотландский король Яков I. Стечение ряда обстоятельств объясняет относительную скоротечность системы абсолютизма в Англии. Разумеется, решающую роль в этом процессе сыграло исключительно быстрое созревание капиталистического уклада в экономике страны. Иными словами, период, в течение которого этот уклад нуждался в покровительстве двора, оказался в Англии исключительно кратким. Уже в конце XVI в. система «покровительства» стала восприниматься носителями этого уклада как система в высшей степени стеснительная, в правление же Якова I — почти как система его удушения. В результате экспансия капитала как производителя богатства стала несовместимой с сохранением абсолютистских форм правления.
Вторая по значению причина заключалась в относительно быстром сужении социальной базы абсолютизма даже в среде самого дворянства. Как уже отмечалось, Тюдоры немало потрудились не только в деле завершения разгрома старой феодальной знати, но и над созданием новой землевладельческой аристократии, целиком и полностью обязанной своим возвышением новой династии и поэтому безраздельно ее поддерживающей. Однако в течение XVI в. дворянство, вскормленное Тюдорами, в свою очередь расслоилось: значительная его часть, связав свое экономическое благополучие с капиталистическим способом производства, тем самым оказалась в открытой оппозиции к абсолютизму, особенно к той его форме, в которой он проявлялся в правление первых Стюартов. Итак, раскол английского дворянства на два антагонистических класса — уникальный по своей завершенности факт в европейской истории — не мог не ускорить наступление кризиса системы правления, на этот класс прежде всего опиравшейся.
В ряду причин, обусловивших скоротечность системы английского абсолютизма, важное место следует также отвести резкому обострению борьбы классов (и прежде всего на почве аграрного вопроса), вылившемуся в 1607 г. в крестьянское восстание, охватившее центральные графства страны. Известно, что тюдоровское законодательство, направленное против огораживаний, потерпело полную неудачу. Конец XVI и начало XVII в. совпали с новой волной огораживаний, намного более опустошительной в сравнении с прологом огораживаний в конце XV — начале XVI в. Причина этой неудачи лежит на поверхности: контроль за соблюдением законов против огораживаний был возложен на аппарат власти, так называемых мировых судей, находившийся в руках самих виновников огораживаний. Зато рвение тех же властей в преследовании бродяжничества превосходило все ожидания. Бродяги — жертвы огораживаний — забивались в колодки, заключались в работные дома, в тюрьмы, свозились в заморские колонии, их вешали десятками за кражу ковриги хлеба. Естественно, что откровенно террористическая политика по отношению к низам могла только усилить антиправительственное брожение в их среде, переросшее в открытое восстание в первые годы правления Якова I.
Таковы основные объективные причины кризиса системы английского абсолютизма. Однако немаловажную роль сыграли и субъективные причины — появление чужеземной династии на английском престоле несомненно ускорило наступление развязки. С одной стороны, парламентская оппозиция решила воспользоваться этим обстоятельством, чтобы в надежде на благодарную уступчивость и недостаточную осведомленность короля относительно английских порядков потребовать от него такого рода уступок, о которых она и мечтать не смела в правление королевы Елизаветы. С другой стороны, и Яков I Стюарт именно в силу своей «чужеземности» прибыл в Англию с далекими от реальности представлениями о границах королевской прерогативы в Англии. Разочарование и отчуждение с обеих сторон наступило очень скоро. В свою очередь, то обстоятельство, что в Англии сохранилось центральное сословно-представительное учреждение — парламент, содействовало тому, что кризис системы абсолютизма принял форму конфликта между королем и парламентом (точнее — с организованной оппозицией палаты общин). Очевидно, что в такой преобразованной и опосредствованной форме проявлялось постепенно разделявшее страну на два лагеря глубокое размежевание общественных классов по основным вопросам внутренней и внешней политики Якова I.
Столкновение между расширительным истолкованием королем прерогатив короны и не менее расширительным толкованием оппозицией привилегий парламента проходит красной нитью через парламентскую историю с 1603 по 1629 г., т. е. до того момента, когда наследник Якова Карл I распустил парламент, решив попытаться править страной без участия парламента. Конфликтные ситуации возникали почти по любому поводу, однако наибольшей остроты достигали при обсуждении торгово-промышленной, финансовой и религиозной политики короны.
Уже в первом созванном Яковом I парламенте палата общин представила на его рассмотрение документ, озаглавленный «Апология палаты общин». В нем (в противовес абсолютистским притязаниям Стюарта, изложенным в трактате Якова под названием «Истинный закон свободных монархий») подчеркивалось, что английский король не является ни абсолютным, ни независимым от парламента главой государства. «Апология» объявляла верховным органом государства парламент во главе с королем, но отнюдь не короля, действующего независимо от парламента. Решительно отрицая принцип божественности королевской власти, авторы «Апологии» заявляли, что власть смертного короля не является ни божественной, ни единоличной, что права и вольности подданных не являются временной уступкой короля и не ограничены сроком заседаний парламента, а представляют собой «исконное право» свободных общин страны. Это прирожденное право свободнорожденных англичан, закрепленное в «Великой хартии вольностей»[10] и других статутах королевства.
Источником прав английского народа является, по мысли авторов «Апологии», писаное право, фиксированное в законодательных актах, в противовес так называемому общему праву, основанному на прецедентах. Важно отметить, что завязавшийся спор между королем и парламентом по вопросу о королевской прерогативе и привилегиях парламента был менее всего спором отвлеченным. Его суть заключалась в стремлении буржуазно-дворянской оппозиции абсолютизму с самого начала правления «чужеземного» монарха точно обозначить границы его прав и полномочий. Иными словами, этот спор прямо отражал стремление оппозиции оградить экономические интересы буржуазии и «нового дворянства» от фискальных притязаний короны и воспрепятствовать внешней и внутренней политике, шедшей вразрез с этими интересами, изменениям в вероучении и церковной организации[11]. И в том и в другом случае на карту ставились судьбы буржуазного уклада.
Правление Якова I (равно как и его преемника Карла I) — это период углубляющейся феодально-абсолютистской реакции. Поскольку по любому сколько-нибудь важному вопросу внутренней и внешней политики позиции двора и парламента были по сути диаметрально противоположны, то неудивительно, что Стюарты созывали парламенты крайне редко и в большинстве случаев их сессии вскоре прерывались заявлениями о роспуске. В то же время без вотума парламента король не мог ни вводить новые налоги, ни собирать налоги традиционные. Именно это обстоятельство вынуждало Стюартов вопреки всему обращаться к парламенту, последний же решительно отказывался вотировать субсидии королю, не получив от него требуемых уступок. Одним словом, механизм власти в стране, столь безотказно функционировавший в пору, когда роль абсолютизма еще была исторически прогрессивной, теперь пришел в полное расстройство.
Склонный к роскоши и мотовству, Яков I испытывал постоянную финансовую нужду, усугублявшуюся непомерной щедростью к фаворитам. Естественно, что в условиях все обостряющегося конфликта с парламентом ему ничего не оставалось, кроме как прибегать к сбору незаконных (т. е. не вотированных парламентом) налогов и пошлин. Если же их не хватало, вспоминали старинные, давно отжившие свой век феодальные права короля как верховного сюзерена держателей земли на так называемом рыцарском праве или открыто прибегали к принудительным «займам». Парламент же со своей стороны, как только представлялся случай, делал все от него зависящее, чтобы законодательным путем закрыть королю доступ к внепарламентским источникам пополнения казны.
Так, например, второй парламент Якова I предложил ему сделку — «большой договор»: за 200 тыс. ф.ст. освободить, точнее, отменить держание земли на рыцарском праве и тем самым все вытекавшие из него повинности в пользу короля. Этим актом «новое дворянство» стремилось приблизить свои земельные владения к свободной буржуазной собственности. После длительного торга Яков I отказался от этого предложения, поскольку справедливо увидел в нем угрозу резкого сужения границ прерогативы короны. В том же парламенте король был вынужден согласиться на билль, запрещавший сбор пошлин без разрешения парламента. Однако из всех проявлений королевского произвола наибольшее возмущение вызывала политика продажи монополий. В ней представители оппозиции усматривали наиболее вопиющее расширение прерогативы короны за пределы законности. И хотя под давлением финансовых затруднений Яков I был вынужден согласиться на законодательное запрещение подобной практики, она тем не менее продолжалась вплоть до начала революции.
Наконец, и внешняя политика Якова I была предназначена как будто только для того, чтобы вызвать ропот и возмущение в стране. В самом деле, еще со времени Елизаветы I Испания рассматривалась в качестве «национального врага» Англии. К торговому и колониальному соперничеству примешивался конфессиональный антагонизм: Испания вдохновляла и возглавляла европейскую католическую реакцию, Англия же как страна протестантская считала своим долгом всеми силами противостоять контрреформации. Однако Яков I начал осуществлять политику «примирения» с Испанией, т. е. политику, которую нельзя было расценить иначе как «антинациональную». Так, он под предлогом финансовых затруднений заключил с Испанией перемирие, позволив испанским войскам занять владения его зятя пфальцграфа Рейнского. Испанский посол в Лондоне Гондомер приобрел при дворе огромное влияние.
В конце концов возник план женить наследника английского престола принца Уэльского Карла на испанской инфанте. Естественно, что буржуазно-дворянской оппозиции этот брак казался совершенно неприемлемым — он не только шел вразрез с коммерческими интересами Англии, но и грозил усилением «католической опасности» в самой Англии. В конце 1621 г. королю была представлена петиция палаты общин, содержавшая резкие нападки на проект испанского брака, в котором усматривались «дьявольские интриги» английских и испанских папистов против «истинной религии». Крайне раздраженный строптивостью палаты, король на заседании Тайного совета в присутствии лордов и наследного принца собственноручно вырвал из журнала палаты общин текст представления, чтобы «воспрепятствовать использованию в будущем его двусмысленных выражений в качестве прецедента для дальнейших вторжений в область королевской прерогативы». Отказ испанского двора от предложенного ему брачного союза разоблачил всю беспочвенность и абсурдность внешнеполитических планов Якова I. На словах он «повинился» перед последним своим парламентом (1624 г.), на деле же он продолжал свои интриги против него. Так, вопреки обещанию не заключать без ведома и согласия парламента договоров с иностранными государствами Яков 1 заключил секретное соглашение с Францией о браке наследного принца, будущего Карла I, с сестрой французского короля Генриеттой Марией, ревностной католичкой. При этом будущий король подписал секретное обязательство предоставить сопровождающим Генриетту католическим священникам «свободу вероисповедания» (т. е. католицизма) при английском дворе.
Таков был пролог английской революции. Конфликт между буржуазными слоями и феодально-абсолютистским режимом, принявший форму конфликта между парламентом и королем, только обострился в правление Карла I (1625–1649). Роспуском парламента в 1629 г. он добился лишь одного — оппозиция перенесла свою деятельность в графства, организуя на местах сопротивление всему тому в политике двора, в чем она усматривала покушение на интересы капиталистического развития страны. Характерным примером может служить попытка Карла I собрать неразрешенный парламентом налог под названием «корабельные деньги»[12]. Хотя отказ уплатить этот налог грозил тюремным заключением и принудительным его изъятием, на всю страну прогремело дело одного из лидеров (в прошлом) парламентской оппозиции Джона Гемпдена, отказавшегося уплатить налог и потребовавшего судебного разбирательства дела. И хотя приговор суда был вынесен в пользу короля, протест Гемпдена не остался одиноким. Неискренность, фаворитизм, интриги, а главное, полное пренебрежение к реальному соотношению общественных сил в стране — таковы характерные черты внутренней и внешней политики Карла I в период его беспарламентского правления (1629–1640). Вспыхнувшая в 1639 г. англо-шотландская война поставила двор перед выбором: военное поражение или созыв парламента. Средств для ведения войны у короля не было, без парламента их невозможно было получить. Избрав последнее, Карл избрал революцию.
С созывом Долгого парламента 3 ноября 1640 г.[13] стало очевидно, что попытки первых двух Стюартов установить в Англии абсолютистские порядки по «французскому образцу» обречены на неудачу. Финансовая зависимость короля от согласия парламента вотировать так называемые субсидии была теперь столь полной (только парламент мог обеспечить снаряжение достаточных сил для изгнания вторгшихся в страну шотландцев), что парламентарии решили действовать. Революция началась. История революция делится на три этапа: 1) «мирный», или конституционный, когда революционные по своей сути акты парламента получали вынужденное одобрение короля; 2) первая (1642–1646) и вторая (1648) гражданские войны; 3) республиканский период. В первый из указанных периодов Долгий парламент, опираясь на поддержку вставших на его сторону народных низов столицы, прежде всего покончил с наиболее одиозными орудиями королевского самовластия. Суды королевской прерогативы[14]: Звездная палата, Советы по делам Севера и Уэльса, суд по церковным делам — «Высокая комиссия» — были уничтожены. Все патенты на монополии были аннулированы, а их обладатели изгнаны из парламента. Для того чтобы сделать невозможным повторение опыта беспарламентского правления в стране, Долгий парламент объявил себя «нераспускаемым» до тех пор, пока он сам того не пожелает. Наиболее ненавистные советники короля в период его беспарламентского правления — граф Страффорд и архиепископ Лод как основные вдохновители его абсолютистских притязаний были преданы суду и казнены. В начале 1641 г. парламент приступил к обсуждению петиции (а вслед за ней и билля) «О корне и ветвях», т. е. об уничтожении епископального строя англиканской церкви. Архиепископы и епископы, архидьяконы и дьяконы, значилось в ней, это «члены антихристова клана», поддержкой и сохранением которых в английской церкви корона дискредитирует себя в глазах Англии. Это требование провели в жизнь явочном порядком низы Лондона: они окружили палату лордов с целью преградить епископам вход в парламент. И хотя соответствующий билль был принят позднее, епископальное устройство церкви практически перестало существовать. Наконец, были отменены так называемые «корабельные деньги» как незаконные, а приговор по делу Гемпдена объявили недействительным.
Поделиться книгой: