На стремнине века

— Мы берем вас в аппарат ЦК. Включаем в группу товарища Браварского.

Работа в отделе руководящих партийных органов требовала предельного напряжения ума и четкой оперативности. В секторе внеотдельских промышленных кадров я готовил предложения по подбору и расстановке кадров на предприятиях промышленности, транспорта и связи. Помню, Серго Орджоникидзе, совершая поездку по Донбассу, вечером позвонил в Москву:

— Послушай, дорогой, — сказал он торопливо, — надо срочно утвердить директоров шахт. Запиши, пожалуйста... — И он назвал более десятка фамилий.

Когда Серго спешил, его трудно было понять, многие слова растворялись в грузинском акценте.

— Пожалуйста, сделай так, чтобы телеграмму об утверждении директоров шахт я смог получить завтра!..

Он назвал только фамилии, номера шахт и наименование шахтоуправлений. Ни имен, ни возраста, ни образования. Вот и думай, как к утру подготовить предложение по этим кандидатам, а затем дать телеграмму Серго к назначенному сроку. В аппарате ЦК был установлен такой порядок, что предложение члена Политбюро должно быть подготовлено в течение 20 минут и передано на рассмотрение. Я остался в ЦК на всю ночь. Несколько раз звонил в парткомы шахт, в райкомы и горкомы партии и только к утру подготовил предложения. Прошло не 20 минут, а более 15 часов. Передал предложение Браварскому. Тот послал меня к руководителю отдела с объяснением, почему опоздал:

— Вот чудак парень, — усмехаясь, сказал Бурмистенко, когда я объяснил суть сложностей. — Надо было просто передать в секретариат и сказать, что Серго просит утвердить срочно.

Знакомясь с кадрами Московского электротехнического института, я обнаружил, что на посту секретаря парткома этого института работает П. К. Пономаренко. Кажется, знакомый по Кореневскому району товарищ, вместе работали. Пригласил его в ЦК для знакомства. И не ошибся. Это был Пантелей Пономаренко с Кубани. Теперь научный работник института и секретарь парткома. Вспомнили дела и дни кубанских комсомольцев, работу среди казачьей молодежи. Не отпуская Пантелея из ЦК, я решил «показать» его руководству: М. А. Бурмистенко заинтересовался им и представил секретарю ЦК Андрею Андреевичу Андрееву рекомендацию использовать П. К. Пономаренко на работе в аппарате ЦК.

Предложение было принято.

В подборе кадров в аппарат ЦК, в республиканские, краевые и областные органы был сделан крен в сторону молодых кадров, имеющих образование и хотя бы небольшой опыт работы на местах.

Как-то я встретил Пономаренко в приемной А. А. Андреева. Ожидая приема, мы разговорились.

— Видимо, неожиданный вызов связан с горячим делом, — сказал Пономаренко.

У Андрея Андреевича находились работники Наркомзема и ЦК. Мы сидели в ожидании. Наконец совещание кончилось, и Андрей Андреевич пригласил Пономаренко. Прошло минут тридцать, и Пантелей вышел из кабинета задумчивый и строгий. Он тихо сказал мне:

— Еду в ЦК Белоруссии. — И ушел, не задерживаясь.

Пришла моя очередь.

— Как здоровье, как работается в аппарате ЦК, не трудно ли? — спросил Андрей Андреевич, улыбаясь.

Он умел располагать к себе собеседников быстро и непринужденно. На сей раз его улыбчивость расположила меня к шутейному ответу:

— С работой свыкся, даже тяжелые грузы привыкаю таскать.

— Как, где, когда? — заинтересовался Андрей Андреевич. — Кафтановым решил стать?

И мне стало ясно, что он знает, как мы перетаскивали огромный несгораемый шкаф с четвертого этажа на второй. Был поздний вечер, и грузчиков не оказалось. Взялись четверо за это дело. Кантовать смогли, а вот спустить с четвертого этажа на второй не рискнули. Подошел Сергей Кафтанов (позже он стал министром высшего и среднего специального образования СССР), человек богатырского телосложения.

— Посторонись, мыши, — сказал он и подставил свою спину. — Взваливайте и немного придерживайте.

Вчетвером мы взвалили шкаф на спину пригнувшегося Кафтанова. И он зашагал вниз по лестнице. Я было забежал сбоку, чтобы поддерживать шкаф.

— У-хо-ди! — выдохнул он, — а то раздавлю, как муху!..

Я отскочил, кажется, от одного этого выдоха.

Потом, когда шкаф поставили на место, Кафтанов посмотрел на меня сверху вниз и пробасил:

— Раз в ЦК работаешь, привыкать надобно и к тяжелым грузам.

— Этот богатырь и шутить умеет, — выслушав меня, заключил Андрей Андреевич.

— Такую силу надо иметь от рождения, — оправдывался я.

— Правильно, от матери. Ну, а теперь перейдем к делу. Скажите, вы какую имеете военную подготовку?

— В механическом институте мне присвоено звание борт-механика. Изучал факультативно авиамеханику. Немного летал на бомбардировщике ТБ-3.

— Вот что я вам скажу, — прервал меня Андрей Андреевич, — скоро будут проводиться областные партийные конференции. Мы посоветовались с товарищем Сталиным и предполагаем командировать вас по путевке ЦК для работы в Сталинградскую областную и городскую партийные организации. Будем рекомендовать вас на пост первого секретаря обкома.

— Опыта партийной работы у меня маловато.

— Опыта наберетесь. Недавно окончили вуз, аспирант, сельское хозяйство знакомо, рыбная промышленность тоже знакома. С промышленностью можно ознакомиться. Так что ваша кандидатура на Сталинградский обком вполне подходящая.

В это время в кабинет вошел курьер Политбюро и вручил какой-то пакет. Вскрыв его, Андрей Андреевич сказал:

— Вот и решение Политбюро.

От этих слов я совершенно оторопел, не зная, что сказать.

— Да, вот что, — продолжал Андрей Андреевич, — посмотрите на себя как будущий секретарь обкома партии. В старом студенческом костюме не годится.

И он, вызвав к телефону управляющего делами ЦК, сказал:

— К вам зайдет товарищ Чуянов. Надо одеть и обуть его, как будущего секретаря обкома, за счет ЦК. Денег у него нет.

И снова ко мне:

— Выезжать надо сегодня же, не заходя домой... Позвоните супруге, пусть придет на вокзал, старый костюм ей сдадите. Постарайтесь быстрее со всем разобраться и войти в курс дела до конференции. Вторым секретарем работает Андрианов. Послан туда недавно. Горячий. Допускает поспешность.

Так я, за считанные часы, сдал дела в отделе ЦК, переоблачился и, не заходя домой, выехал на вокзал. Там меня ждала жена с нашим шестилетним сыном Владимиром.

— Почему так спешно, даже домой не заглянул? Что-то случилось?

— Ничего не случилось, — ответил я жене. — Просто так надо.

2

Вот и Сталинград. Поезд огибает Мамаев курган. Показался первенец наших пятилеток — Сталинградский тракторный, за ним — заводы «Баррикады», «Красный Октябрь», металлобазы Вторчермета, нефтебаза...

— Металлоград, — говорит мне сосед по вагону.

В серебристой утренней дымке, освещенный ярким утренним солнцем, на фоне широкой Волги и Заволжского леса, Металлоград стоит, как гигант.

Вышел я одиноким на перрон вокзала и, несмотря на утреннее время, почувствовал необыкновенную жару. Ко мне подошел брюнет лет двадцати трех и спросил:

— Вы будете товарищ Чуянов Алексей Семенович?

— Да, я.

— Я буду ваш помощник, Павел Александрович Ширяев.

У вокзала стояла машина «бьюик». В ней мне представился пожилой шофер Иван Петрович Сиволап.

— Куда ехать? — спросил он.

— В «Горную Поляну», — ответил Ширяев.

— Там обком партии? — спросил я.

— Нет, это дача обкома. Приказано доставить вас туда. Отдохнете, а завтра созвонимся с обкомом, и будет видно, что делать дальше.

На даче я нашел справочник «Весь Царицын» (дореволюционное издание). И решил использовать свободное время для его изучения. В этой книжице перечислялись имена содержателей крупных и мелких пароходств на Волге и Дону, лесопромышленников и заводчиков, торговцев железом, мелкой утварью и надгробными венками, оптовиков кавказского коньяка и сарептских пряников, горчицы, горчичников и малинового напитка. Лесоторговцы Татаркин и Мыльцин, торговый дом Титкина, рыботорговцы Винницкий и Горбунов, компания «Зингер», оптовики-лесопромышленники братья Левашовы... Небезынтересно отметить, что в перечне исторических событий, наряду с датами императорского дома, Государственной думы и правительствующего Сената, город не мог пройти мимо и таких событий, как 50-летие со дня смерти Т. Г. Шевченко, 30-летие со дня смерти Н. Г. Рубинштейна, 120-летие со дня рождения С. Т. Аксакова, 200-летие со дня рождения М. В. Ломоносова, 75-летие со дня первой постановки «Ревизора»...

Больше всего меня привлекла летопись Царицына. Кое-что выписываю в блокнот.

...Приехал второй секретарь обкома партии Василий Михайлович Андрианов. Вышли с ним подышать вечерней прохладой. С высоты «Горной Поляны» открывался чудесный вид на Сталинград, на Мамаев курган, Купоросное, лесозаводы, химзавод и Сталгрэс, на одноэтажную Бекетовку, собранную из домиков, снятых с плотокараванов, на Сарепту и Красноармейск с его судоверфью. И все это на фоне матушки-Волги.

— На очереди дня, — говорил Василий Михайлович, — выборы в Верховный Совет РСФСР. Сегодня принято решение выставить вас кандидатом в депутаты. В ближайшие два-три дня предстоит встретиться с избирателями чулочной фабрики имени Крупской и швейной фабрики имени 8-го Марта.

Мы помолчали, думая, очевидно, об одном.

— Да, еще одно дело, — как бы спохватился Андрианов. — Много исключенных из партии, атакуют горком и обком заявлениями, требуют восстановления.

— Много? — переспросил я.

— Очень.

Это насторожило меня, но я сказал спокойно.

— Хороший признак, что коммунисты добиваются восстановления в партии. Я думаю, что до областной конференции надо рассмотреть все дела. Главное — не допустить оговора коммунистов.

— Конечно, — согласился Андрианов, — но нам будет трудно.

Что я мог возразить ему? Конечно, трудно.

3

Первый раз вхожу в кабинет первого секретаря обкома. Сажусь за большой стол, сдвинутый с другим, более длинным, которые вместе образуют букву «Т». Василий Михайлович уже побеспокоился обеспечить меня грудой справочных и отчетных материалов. Мне, не работавшему ни секретарем партячейки, ни секретарем райкома партии, было как-то не по себе в этом огромном кабинете. Обширная площадь угнетает меня, превращает в маленького человека, затерявшегося среди телефонов, столов, кресел и шкафов... На столе стопки разных размеров бумаги, остро заточенные разноцветные карандаши, справочники небольшого формата, свежие газеты. На первом плане — «Сталинградская правда». И все это показалось мне каким-то загадочным предупреждением: «Смотри, да не заглядывайся на себя...»

Читаю материалы о составе городской и областной партийной организации. На 1 января 1938 года в областной организации — 31 470 членов и кандидатов в члены партии. Из них рабочих — 61,8 процента, крестьян — 29,2 и служащих — 9 процентов. Одну треть составляют коммунисты Сталинграда — 10 500. Но много ли это для крупного индустриального города с 450-тысячным населением? Думаю, что маловато, так как база роста партии здесь весьма значительная. Получается так, что на сорок жителей один коммунист. Соотношение для любой — большой или малой — работы не совсем благоприятное. Такое же положение в Астрахани и Камышине — самых крупных городах области, где много промышленных предприятий. А как с резервами роста рядов партии?

...Позвонил начальник управления НКВД Шаров. Просил принять его вместе с начальником следственного отдела Саком.

— Хочу представиться вам и одновременно решить неотложные дела.

Я согласился и назначил время встречи на 8 часов вечера.

Намек о «неотложных делах» насторожил меня. Еще свежи в памяти решения январского (1938 года) Пленума ЦК ВКП(б) «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков». Работая в ЦК, я знакомился с многочисленными документами, поступавшими из Сталинграда, Астрахани, из сельских райкомов, в которых говорилось о нарушениях норм социалистической законности, о забвении ленинского принципа коллективности руководства, о необоснованных массовых репрессиях против честных людей. Во многих местах репрессии против коммунистов, особенно против партийного актива, против видных беспартийных работников промышленности, транспорта и госаппарата проводились под ложным девизом борьбы с неразоружившимися врагами партии и народа. Этим воспользовались разного рода карьеристы, авантюристы и прочие негодяи, которые, пробравшись в руководящие органы партии и государства, стремились отличиться на репрессиях. И застраховать себя от возможных обвинений в потере бдительности. В ряде рабочих коллективов, в хозяйственных и государственных органах, в партийных организациях царила удушливая атмосфера, при которой клевета, опорочивание, нашептывание, подслушивание разговоров и доносы стали средством устранения с работы честных коммунистов и других работников. Их объявляли врагами народа. В этот период многие партийные, советские, комсомольские работники, представители творческой интеллигенции Сталинградской области были подвергнуты необоснованным репрессиям.

Выявив допущенные извращения и ошибки, январский Пленум ЦК потребовал от всех партийных и советских органов ликвидации последствий грубейших нарушений социалистической законности.

Передо мной папка с протоколами и решениями по обсуждению постановления январского Пленума ЦК. На предприятиях, в колхозах и учреждениях области проходят партийные собрания, на которых коммунисты разоблачают клеветников и карьеристов, требуют от руководящих органов исправить допущенные ошибки. Судя по этим материалам, в партийных организациях области начался оздоровительный процесс, восстановление ленинских норм партийной жизни. Но везде ли так?

Формальности представления новому секретарю обкома прошли мимоходом. Руководители областного управления НКВД сели за стол. Начал Шаров:

— Дела у нас действительно неотложные. Я об этом по телефону не случайно сказал, но времени они займут немного. Надо вот подписать протокол, в котором значатся несколько врагов партии и народа. — И он подал мне список.

— Дела длительно проверялись. Можете поднять трубку и спросить прокурора области, — уточнил Сак.

— Хорошо, спросим, если потребуется. Но подписывать бумагу пока не буду. Оставьте ее мне, и давайте поступим так: начальник следственного отдела принесет мне все дела на осужденных. Вместе будем рассматривать их, не торопясь.

— Я вас не понимаю, — вспылил Шаров, — вы вводите свой порядок рассмотрения дел. Я вижу в этом недоверие органам.

— Вы ошибаетесь. Раз я предлагаю вместе рассмотреть все дела, то, стало быть, доверяю. Подписывать же список заочно недопустимо, и вам должно быть ясно, что этот список на несколько десятков человек я тем более не подпишу. Это было бы преступлением! Приходите через два часа, и мы засядем хоть на целую ночь. Будем разбирать персонально каждое дело.

— Значит, все же не доверяете нашим органам и прокурору? Слишком рано это вы делаете...

— Я обязан не только доверять, но и проверять. Не понимаю, почему вы возмущаетесь? Еще раз повторяю: приходите ровно в десять вечера, как условились.

В 10 часов вечера Сак вошел ко мне с кипой следственных дел и стал их раскладывать на столе.

— А где Шаров? — спросил я.

— Доложить все дела он поручил мне. Видимо, заболел.

— Так, так... Ну, что ж, докладывайте каждое дело и передавайте мне.

— Вот это работенка совершенно не предвиденная... Этак нам потребуется сорок дней и сорок ночей, — с усмешкой заметил Сак.

Мы просидели до 5 часов утра, когда Сак оживленно сообщил:

— Все рассмотрены...

— Ну, теперь и мы можем уйти на отдых, — ободрил я Сака.

— А каково ваше мнение по делам? — спросил Сак, как бы желая получить вознаграждение за трудную для него ночь.