На стремнине века

— Как же теперь быть? — спросил я. — Без команды вроде нельзя оставлять дозор.

— Оно так, — ответил дед. — Ночь переспим, а утром разберемся.

Ночь стояла теплая. Вблизи шумели камыши, плескались волны морского прибоя. Они убаюкали деда. Глядя на него, я тоже понемногу дремал, зажав меж колен винтовку.

Утром мы отправились домой.

Гена Межевелов просится в разведку. «Мать согласна». И сколько таких писем и заявлений поступает в райкомы комсомола, в военкоматы!.. Сотни, тысячи! Как важно, чтобы порывы юных патриотов не заглушила наша «занятость важными делами». Отмахиваться нельзя, недопустимо. Гене 14 лет. Его, конечно, не возьмут в армию. Но пусть он ходит в «разведку» ночами по зарослям и оврагам. Только ни в коем случае нельзя забывать о нем: где он и куда пошел?

Мой помощник раздал членам бюро обкома сводку авиаразведки. «В большой излучине Дона непроглядная мгла от пыли и дыма. Горят хлеба, села, деревни. С запада от Ворошиловграда по всем малым и большим дорогам к Дону тянутся колонны автомашин, тягачей, танков — сплошным потоком. Длина отдельных войсковых колонн достигает 10 — 12 километров. Горят станицы Морозовская, Суровикино».

В пределы Донских степей, на хлебные поля области, в Ковыльные просторы перед Волгой вторглась огромная армия немецко-фашистских захватчиков. Какие пустыри останутся после них на месте сел и городов, сколько лишений и бед выпадет на долю людей и какими усилиями придется после восстанавливать там нормальную жизнь?

Смотрю на секретаря обкома комсомола. Понимает ли он смысл наших предложений об усилении влияния комсомола на городскую и сельскую молодежь, на пионеров и школьников в нынешней обстановке? Да, понимает. На стол выкладывается схема карты районов с обозначением школ и пунктов сосредоточения пионеров и школьников, куда направляются активисты. В решениях и инструкциях по этому вопросу предусмотрены различные сложности, с которыми придется столкнуться комсомольским вожакам на всех этапах боевых действий в области. Это будут бойцы и борцы с разрухой, с голодом... Оккупанты будут изгнаны, в этом я твердо уверен, но после их изгнания останутся пустыри, бесхлебица, развалины и пепел...

Теперь, в июле 1942 года, накануне назревающего грандиозного сражения, обком партии думал о подготовке молодежи области и города к ратному подвигу. Мы обязаны были обозначить конкретные задачи комсомольских организаций на тот период, когда потребуется энергия молодежи для смелых и грамотных действий в прифронтовой полосе и в тылу врага, когда потребуется уйма усилий на восстановление разрушенного хозяйства.

Заседание бюро закончилось. Я выхожу из обкома вместе с Виктором Левкиным. Мы идем к речному вокзалу.

Площадь перед речным вокзалом напоминала огромный табор скитальцев, погрузившихся в предутреннюю дрему. Женщины, дети, старики припали к своим узелкам и уснули. Они забыли, что именно утром, с рассветом, могут попасть под удар авиации. Паромные переправы работали исправно, за ночь разгрузили пассажирские пристани так, что можно свободно пройти к трапам. Порядок и очередность погрузки устанавливают комендантские комсомольские посты. Быть может, это те самые парни и девушки, что вчера вечером бренчали гитарами перед окнами обкома. Сейчас мы одобрительно улыбаемся им и похваливаем за добросовестное выполнение поручения. Так бывает в жизни сплошь и рядом. Молодые люди умеют удивлять и серьезных людей с разных позиций: в час отдыха — наивной беспечностью, на боевом посту — разумной деловитостью.

Справа и слева от речного вокзала, у причалов грузовых барж и буксиров идет напряженная работа. По указанию правительства необходимо в кратчайший срок вывезти из области 540 тысяч тонн зерна. Для организации отгрузки и транспортировки хлеба прибыли заместитель наркома путей сообщения Багаев, заместитель наркома заготовок Арзамасцев и заместитель наркома речного флота Харитонов. На станциях и пристанях работает 7 тысяч человек. Кто они по возрасту, эти грузчики, мотористы и крановщики? Конечно, молодежь. По комсомольской мобилизации пришли на элеваторы, причалы, железнодорожные станции студенты и старшие школьники. Лишь в минувшую неделю мобилизовано более 3 тысяч. Но этого мало. Обкому комсомола придется делать еще один заход по мобилизации молодежи на отгрузку зерна.

Комсомол и хлеб...

В моем сознании это звучит, как что-то органически связанное с моей молодостью. Девятнадцати лет я был послан на комсомольскую работу в самые хлебные районы Кубани. Началось это так. В октябре 1924 года для проверки деятельности Темрюкской районной комсомольской организации приехал заведующий орготделом Кубанского окружкома комсомола Трдат Багаратян. Его львиная грива, смуглое лицо, нос с горбинкой и строгий взгляд сначала смутили меня. Но после ознакомления с моими делами он смягчился и неожиданно предложил:

— Дела секретаря райкома сдай на этой неделе своему заместителю, в понедельник тебе надо быть в окружкоме. Получишь назначение в Каневской район.

Уезжать из родного города, где тебя знают старики и дети, море, лиманы с камышами, покидать землю, исхоженную босыми ногами вдоль и поперек по степям и болотам, было трудно и тоскливо, но не выполнить указание старшего товарища я не мог.

В Краснодаре, в окружкоме комсомола мне выдали командировочное удостоверение, деньги и представили секретарю Каневского райкома партии Кузнецову, с которым тотчас же мы ушли на вокзал и втиснулись в телячий вагон, наполненный разноликими пассажирами.

Вот Каневская районная станица. Улицы с одноэтажными домами и плотными заборами утопают в грязи. Райком партии и райисполком тоже ютились в присадистых домиках, над которыми возвышался «небоскреб» станицы — казачья церковь.

Знакомясь с комсомольскими ячейками окрестных станиц, я заметил, что кубанские казаки не хотят признавать комсомол. Живут они сытно, но о культуре, о политике с ними не поговоришь. В чем же дело? В станице Привольной я встретил секретаря ячейки комсомола, молодого энергичного казака Тимофея Хрюкина. Красивый, умный, статный парень, чуб цвета ржаной соломы оттеняет смугловатый загар лица. Он откровенно, без того казачьего зазнайства, которое свойственно многим из богатых и зажиточных казачьих отпрысков, сказал:

— Справные казаки традиционно охраняют церковный обряд, а мы, комсомольцы, — безбожники, потому нам трудно. Открыто бога и церковь трогать нельзя, даже опасно.

Потом, когда меня избрали секретарем райкома комсомола, я предложил избрать Тимофея Хрюкина членом райкома, и он стал моим хорошим помощником по работе среди казачьей молодежи. (Позже, в дни Сталинградской битвы, Тимофей Хрюкин командовал 8-й воздушной армией, и мы при встречах вспоминали нашу совместную работу в Каневском районе.)

Кубанские казаки — хлеборобы. Они понимали толк в земледелии и внимательно прислушивались к агрономам. Большим авторитетом среди них пользовался агроном Колпинский, передовой в ту пору представитель сельской интеллигенции. Он приглашал на беседы в избу-читальню бородачей-вожаков, вместе с которыми приходили к нему и молодые парни. Я несколько раз бывал у него на беседах. Интересно: имея кинопередвижку и эпидиаскоп, Колпинский «сдабривал» свои беседы на сельскохозяйственные темы показом «живых картин». Это была умная пропаганда. А что, если комсомольской ячейке включиться в дело и какую-то часть в программе Колпинского взять для молодежи! Агроному план этот понравился. Мало-помалу казачья молодежь пошла на вечера самодеятельности и посиделки в избы-читальни. Райком комсомола превратился в штаб культурно-просветительной работы в районной станице. И вот однажды в райком комсомола прибегает набожная старушка. Крестясь, она попросила оказать «божескую помощь»: утихомирить попов, затеявших на утренней молитве потасовку.

— На амвоне таскают друг друга за волосы, отбиваются крестами. Единый дом божий не могут поделить. Пошли парней поздоровей, а то они там дерутся, как взбесившиеся жеребцы...

Я позвонил начальнику милиции, и тот послал в церковь наряд милиции.

Получив более подробную информацию о побоище «святых отцов», я написал в окружную газету заметку «Бой попов в станице Каневской». Оперативность газеты «Красное знамя» была исключительной: на другой день вся станица гудела. Старики качали головами: «Какой позор!.. И кто бы это мог написать такое?»

Я долго оставался неизвестным автором. Но меня «расшифровали». И случилось то, что следовало ожидать. Поздним вечером, на пути к дому, в темном переулке меня ждала засада кулацких отпрысков. Они выдали себя светлячками папирос. Я остановился, и в этот момент прогремел выстрел из обреза. Стреляли справа, метров с тридцати. Второй выстрел прогремел вдогонку, когда я уже успел перемахнуть через забор и скрыться в канаве сада, затем перебрался в сени своего дома.

— Что случилось? В кого стреляли? — спросила хозяйка.

— Не знаю, — слукавил я, очищая грязные ботинки и брюки.

Утром сообщил о случившемся секретарю райкома партии.

— Да, плохи дела, это уже тебе бой объявили, — заключил Кузнецов. — Взяли на прицел — надо менять обстановку. Нельзя допускать, чтобы срезали.

Из Каневского района меня перевели в Усть-Лабинский. Станица Усть-Лабинская напоминала город: широкие улицы с тротуарами, двухэтажный Народный дом, три завода — маслобойный, поташный и мукомольный. Железнодорожники, рабочие и служащие заводов составляли значительную прослойку среди казачьего населения станицы.

В райкоме комсомола я сменил Анатолия Степанова, отозванного на работу в окружком.

Из молодых рабочих и служащих районного центра была создана центральная комсомольская организация района. Ее возглавлял Алеша Скворцов — руководитель бригад «синяя блуза». Ему помогал заведующий отделом политпросветработы райкома, отменный затейник Алеша Бабкин. Секретарь Усть-Лабинского райкома партии Насыров часто в шутку повторял:

— В комсомоле мы выезжаем на «тройке Алешек».

И здесь, так же как и в Каневском районе, активизация комсомольцев, выступление «синеблузников» вызвали сопротивление зажиточной части казачества, особенно в нагорной части района. Их первой жертвой стал секретарь комсомольской организации в Нагорном Иван Мандрикин. Он был хорошим агитатором и умел беседовать с казачьей молодежью. Его ячейка быстро завоевывала все бо́льший авторитет среди населения. Это-то и не нравилось богатеям Нагорья. Однажды утром, когда Мандрикин чистил охотничье ружье, кулаки через открытое окно застрелили его, оставив в мертвых руках прочищенную централку с пустой гильзой — дескать, парень покончил самоубийством. Враги были разоблачены, а в ответ на убийство активиста началось массовое вступление молодежи в комсомол.

На подступах к станице Кирпильской кулацкая банда убила коммуниста, распорола ему живот и засыпала его пшеницей, оставив угрожающее предупреждение: «Это вам земля и хлеб».

Недалеко от районного центра, в селе Преображенском (в Адыгее), работала учительницей моя сестра Анастасия Чуянова, член райкома ВЛКСМ. Однажды она рассказала об одном случае из ее жизни здесь. В августе 1920 года в районе появилась банда из числа недобитых деникинцев. Она налетела на село и устроила резню всех подозреваемых в сочувствии красным. Хозяйка дома посоветовала Анастасии спрятаться. Однако бандиты обнаружили ее и взяли вместе с восемнадцатью комсомольцами. Их связали веревкой и увели в лес. Охранник из местных жителей оказался своим человеком. Он развязал всех и посоветовал поскорее укрыться по домам, но уже слышалось приближение бандитов. К счастью, в этот же момент в лесу появился эскадрон буденновцев (комиссар Кузнецов). Завязался бой, закончившийся разгромом бандитов. Казнь комсомольцев не состоялась.

Весной 1926 года окружком комсомола переводит меня в Кореновский район. Это одна из самых богатых на Кубани житниц, дающая огромное количество первоклассной пшеницы, подсолнуха, кукурузы и сахарной свеклы. Здесь плодородные, черноземные земли, о которых говорят: «Воткни оглоблю — телега вырастет». Мое назначение в этот район совпало с организацией первой машинно-тракторной станции в станице Дядьковской. Толпы людей с удивлением наблюдали за движением колонны тракторов от Кореновской до Дядьковской. Молодые казаки на лошадях обгоняли тракторы, желая показать свою удаль и преимущество скакунов перед железными машинами.

Если в Каневской и Усть-Лабинской кулаки действовали с обрезами, то здесь они подкупали сторожей, охранников, подсыпали песок в моторы, ломали и поджигали трактора.

Наступила пора хлебозаготовок. Очень плохо сдавали хлеб в станице Березанской. Секретарь райкома партии направил меня туда как уполномоченного райкома и райисполкома. Мобилизовал там комсомольцев на агитацию за сдачу хлеба — не помогло. Проходит неделя, вторая — хлеб не идет. Что же делать? Неожиданно помогли пионеры. Прибежали ко мне испуганные и встревоженные:

— Дядя уполномоченный... В болоте свиньи мешки с мукой разрыли!..

Бегу вместе с пионерами к болоту. Что за наваждение, черт подери: десятка два крупных крестьянских свиней с визгом разрывали мешки с мукой, поднимали облако мучной пыли! И где? Вблизи церковной площади, в болотистой грязи.

— Ребята, бейте в набат, да скажите церковному сторожу: я приказал!..

Пионеры с радостью побежали к звоннице и ударили в набат. Это было сигналом к сбору населения на площадь. Так было заведено, и собирались только взрослые казаки.

На церковную площадь потянулись группы казаков-бородачей, ворчливых старух. Проходя мимо болота, они видели, как в густой мучной пыли орудовали свиньи.

Вместе с председателем стансовета, секретарем партячейки я поднялся на трибуну и попросил казаков подойти поближе.

— Ну что ж, уважаемые граждане казаки! Вот отсюда хорошо видно, как свиньи пожирают белую, спрятанную вами в болото муку. Значит, свиньям хлеб есть, а государству нет? Пусть рабочие остаются голодными, зато свиньи сыты? Так, да? От имени Советской власти я уполномочен спросить вас — как это называется? А называется это так: са-бо-таж. Рабочие дают вам все — от иголки, спичек и мыла до мануфактуры, плугов и тракторов! Так скажите, будем хлеб сдавать государству или нет? У свиней нет совести, а у вас куда она девалась? Ведь вы же люди, себя срамите... Предлагаю: всем, кто не выполнил план хлебосдачи и еще имеет задолженность перед государством, сдать хлеб в два-три дня. Пока не поздно!..

На том митинг был закрыт, так как говорить никто не хотел.

До позднего вечера в станице стояла гробовая тишина. Где-то после 11 часов по улицам заскрипели арбы и телеги, нагруженные зерном. Около трех часов ночи я поспешил на приемный пункт, где уже стояла очередь. Не хватало весов. Перебросили с другого пункта.

К утру поток подвод с зерном возрос. К исходу следующей ночи план сдачи хлеба за минувшую неделю был перевыполнен в полтора раза. Однако я не успел передать об этом официальную сводку, заверенную печатью приемного пункта и стансовета, как раздался звонок из райкома партии.

— Срочно явиться на вокзал станицы Кореновской для доклада наркому.

От этого звонка у меня даже поджилки затряслись. Времени оставалось мало, и я, собрав последние сводки с «фронта заготовок», помчался на вокзал. На станции, в тупике, стоял служебный вагон, около которого я встретил секретаря райкома партии.

— Нарком твоей работой не доволен. Сам и докладывай!

В вагоне я встретил человека в военной гимнастерке, который ходил по салону, заложив руки за спину. Бросив на меня строгий взгляд, он спросил:

— Почему план хлебозаготовок проваливаете?

— Нет, товарищ нарком, план мы не проваливаем, — ответил я, улыбаясь.

— Посмотрите на этого героя, — сказал нарком. — Выполнил месячный план на девять процентов и при этом еще улыбается.

— Товарищ нарком, — волнуясь, сказал я, — у вас устаревшие данные пятой пятидневки. А вот данные шестой пятидневки. Мы сделали более чем полтора плана... Свиньи помогли.

— Какие свиньи? Что ты говоришь?

Я рассказал историю о том, где и как нашли муку.

Нарком расхохотался. Это был Анастас Иванович Микоян.

Потом, спустя много лет, встречаясь с ним в Москве, мы не раз вспоминали хлебный фронт на Кубани и о том, как свиньи разоблачили кулаков.

...Встречи и беседы с молодыми рабочими, студентами и школьниками, что трудятся сейчас на грузовых причалах Сталинградской пристани, выполняя задание правительства по отгрузке зерна, навеяли мне эти воспоминания. Хоть в голове много других забот, но непослушная память не считается ни с чем. Ей не прикажешь, не откажешь — уносит и уносит то в детство, то в молодость. Спорить с ней нет смысла, а прислушиваться надо: она порой дает добрые советы.

Партийность

1

«...А вы, секретарь обкома, член ЦК, меня успокаиваете», — звучит в ушах упрек Сталина каждый раз, когда я задумываюсь над сложными для меня вопросами, связанными с обороной города. Как мобилизовать все духовные и физические силы коммунистов на предотвращение паники и растерянности? Было ясно: сотням тысяч рабочих, колхозников, воинов предстоит жестокое испытание огнем, а многим — и гибель.

На долю коммунистов города и области выпала участь быть первыми среди тех, кому предстояло вынести это испытание. И не просто вынести, а своим поведением, образом действий повести за собой людей, которые должны видеть, что это исходит из твоих давно обдуманных решений, что это обыденный шаг через привычное препятствие к цели твоей жизни.

Чувство страха присуще всем. И когда идешь навстречу опасности или ждешь ее, тогда все зависит от умения покорить это чувство разумом, сознанием долга и держаться так, чтобы никто не заподозрил тебя в трусости или желании остаться неуязвимым за счет гибели других. Быть непреклонным и спокойным. Выдал свою робость, заметался из угла в угол, начал выставлять мотивы для самооправдания, отыскал лазейку для спасения своей шкуры — значит, ты случайный человек в партии.

Думать, анализировать свои поступки никому не запрещено. И если в час грозной опасности память возвращает ход твоей мысли в прошлое, то считай это естественным явлением. Вероятно, в этом есть своя целесообразность: чем серьезнее испытание, тем интенсивнее работает мысль, чтоб выбрать из твоей жизни, из твоего опыта и знаний самое необходимое и нужное в данный момент.

Напряжение мысли измеряется масштабом решений и неотложной потребностью выбора единственно верного пути к цели. Я не помню, сколько раз после разговора со Сталиным память уносила меня в прошлое. Но когда дело коснулось партийности, моей ответственности перед партией за положение дел во фронтовом Сталинграде, то, само собой разумеется, мне предстояло проверить себя, свою готовность к воздействию на ход этих дел.

...В партию меня приняли из комсомола. Партбилет получил 25 сентября 1925 года. После трех лет работы секретарем райкома комсомола в Каневском, Усть-Лабинском и Кореновском районах в 1927 году на очередной Кубанской конференции ВЛКСМ меня избрали членом бюро и назначили заведовать экономико-правовым отделом окружкома. Члены бюро — Петр Чикиш, Трдат Багаратян, Артем Каварьянц, Николай Копачев, Анатолий Степанов, Стеша Стельмахович, Василий Бакунов, Иван Веснянкин, Василий Гуров и другие помогли мне быстро освоиться с делом. Моим постоянным шефом был гривастый Трдат Багаратян.

— Тебе надо учиться. Две ступени окончил — иди дальше. Помнишь, что сказал Ленин?

Я решил поступить на третий курс Краснодарского рабфака. Не получилось: не смог ответить на самые, казалось, простые вопросы. Экзаменатор — профессор Цисевич, тот самый, что был воспитателем цесаревича Алексея, — уязвил меня:

— Выучите, что такое панкреатическая железа, а потом приходите.

Пришлось поступить на десятимесячные курсы по подготовке в вузы. В августе 1929 года стало известно, что Северо-Кавказский крайком партии утвердил меня кандидатом на учебу в счет «парттысячи», однако я опередил события, выехал в Москву и с ходу принялся сдавать экзамены в Московский механический институт имени Ломоносова, где на одно место претендовало восемь человек. Мне выпало счастье быть принятым, как выдержавшему конкурсные испытания. И тогда же из ЦК партии сообщили, что я зачислен в институт без экзаменов, в счет «парттысячи».

Стране нужны были свои, советские специалисты. В институте создавались факультеты узкой специализации с сокращенным сроком обучения. Теоретические знания на каждом семестре закреплялись производственной практикой. В период реорганизации вузов были созданы факультеты индустриализации сельского хозяйства, машиностроения, мясной, холодильной и пищевой промышленности, из которых впоследствии отпочковались самостоятельные вузы.

В тот период перед студентами механического института и Московского Государственного университета часто выступали Михаил Иванович Калинин, Анатолий Васильевич Луначарский. Впервые я увидел и услышал Михаила Ивановича в актовом зале МГУ осенью 1929 года. Он говорил:

— Партия приняла решение послать в высшие учебные заведения большой отряд (1000 — 1100) человек молодежи из рабочего класса, способной стать в будущем костяком наших советских специалистов, нашей новой, советской интеллигенции.

Он говорил так убедительно и захватывающе, что в зале стояла необыкновенная тишина.

— Центральному Комитету партии известно, что в некоторых вузах отдельные преподаватели встретили это пополнение как «неучей», неспособных стать специалистами... Думаю, что вы докажете обратное, — обратился он к нам. Мне даже показалось, что в этот момент он разглядывал мое лицо через свои очки в металлической оправе с заушными крючками из проволоки и лично передо мной ставил задачу партии, давал партийное поручение — доказать, на что мы способны.

В ту пору в студенческую среду нередко проникали вирусы «идеологического гриппа». Помню, мы шли на Казанский вокзал разгружать картошку из вагонов. Шли по Садовому кольцу с песнями. В нашу группу бывших сельских парней втерлись три бородача из так называемых «вечных студентов».

— Что разорались, картошке рады? Погодите, поживете в Москве — животы подтянете, — сказал один.

— Вам не в Москве учиться, а хвосты волам крутить, — добавил второй.

— Они грязь любят, грузчиками хотят быть, — ехидствовал третий.

Мы переглянулись. Парторг курса Сережа Рыбаков, профорг группы Антон Тер-Погосян и я, как староста группы, с помощью товарищей вытряхнули бородачей из старых форменных студенческих шинелей, пощупали им ребра — и все встало на свои места. Что поделаешь, приходилось и так отстаивать свои взгляды...

Зимой 1931 года меня избрали в партком института и дали задание — возглавить делегацию студентов-комсомольцев в Кронштадт на подшефный линкор «Октябрьская революция». Приехали в Ленинград, а дальше не пускают. Пришлось обращаться в обком партии. Нас принял Сергей Миронович Киров. Плечистый, в габардиновой гимнастерке, лоб высокий, а глаза зеленоватые, доброты и внимательности в них — неисчерпаемое море. Выслушав нас, сказал:

— Как же это так, комсомол — шеф военного флота, а вас не пускают. Сейчас решим этот вопрос.

Сергей Миронович тут же вызвал по телефону коменданта Кронштадта:

— Комсомол надо принять. Пусть три — пять дней поживут на линкоре. Примите полностью на флотский паек...

В 1931 году, к концу учебы, после реорганизации механического института меня определили во вновь организованный Московский химико-технологический институт мясной промышленности. 1932 год я встретил во Фрунзе на преддипломной практике.

Практика во Фрунзе затянулась на целых полгода: по просьбе местных партийных органов мне пришлось участвовать в коллективизации. Она проходила болезненно и медленно, потому что националисты пугали крестьян всякими небылицами: «Колхоз отбирает детей, обобщает жен, душит и сдирает шкуры со священных собак». Приходилось разъяснять смысл коллективизации, национальную политику ленинской партии, развенчивать неверные взгляды на советскую действительность.

Закончив практику во Фрунзе, я переключился на подготовку дипломной работы, разработал технический и монтажный проект строительства Орско-Халиловского мясокомбината. Меня увлекли новинки техники и науки, особенно опыт строительства крупной мясной индустрии в США и Аргентине. Первая, еще студенческая разработка — «Комплексное центробежно-распылительное устройство для получения белого и черного альбумина из крови» — была принята главком мясной промышленности и внедрялась в производство. Летом 1934 года Государственная комиссия оценила мой дипломный проект на отлично, рекомендовав меня в аспирантуру института. Так с первых дней инженерной работы в Гипромясохладстрое я стал аспирантом. Без отрыва от производства руководил практикой студентов Московского химико-технологического института и техникума.

В августе 1937 года, когда я закончил аспирантский курс и сдал кандидатский минимум, меня вызвали в отдел руководящих партийных органов ЦК ВКП(б). Беседовал со мной заведующий отделом М. А. Бурмистенко. Как я понял, он знал обо мне все, что надо, и решение уже согласовано, но полагается обговорить согласие. Наконец он объявил: