На стремнине века

Разумеется, проверка исполнения принятых решений еще не означает завершения работ по этим вопросам, однако в сложившейся обстановке я обязан спокойно и твердо внушить ответственным за эти мероприятия лицам, что решения остаются в силе, что обком, несмотря на такое тревожное обращение, действует так же, как и раньше, лишь увеличив нагрузку на отдельных работников, повысив их ответственность. Начальники, руководители участков — коммунисты и беспартийные — должны внушать подчиненным такую же ответственность за порученное дело.

2

Коммунисты и беспартийные, не жалея сил, форсировали строительство оборонительных сооружений на подступах к городу и улицах. Однако неприступность обороны мне виделась главным образом в моральной стойкости людей, в готовности вооруженных сил гражданской обороны и воинов Красной Армии сражаться до победы. Перенос центра тяжести партийной работы во всех звеньях на укрепление моральной крепости людей предъявил каждому коммунисту суровый счет: умей владеть собой в любой обстановке, неси рабочим и воинам ленинскую веру в правое дело, наполняй слово энергией своей души и убежденностью: враг будет остановлен и разгромлен.

Главная крепость государства — человек.

...Все чаще и чаще вижу моряков Черноморского флота. Это участники борьбы за Севастополь, борьбы тяжелой и неравной, длившейся 250 суток. Пал Севастополь, но не пали духом его защитники. Те, кому удалось вырваться из огненного котла и переправиться сюда, в Сталинград, отказываются от отдыха, требуют зачислить их в стрелковые части, в морскую пехоту и немедленно отправить на передний край.

— Нас теперь на испуг не возьмешь, — говорят они. — Здесь фрицам будет тошно!..

Поговоришь с ними, посмотришь на них — и на душе легче. Вот они — крепости, обстрелянные и обожженные огнем, люди неукротимой ненависти к врагу. «Кто тебя покорит, советский человек?» — спрашиваю я себя. И отвечаю: «Этого никогда не случится!» «Почему я так убежден? Кто подсказывает мне такую уверенность?» И память возвращает в юность, на Тамань, в город моего боевого крещения, в город двух тюрем, двух казарм и трех церквей — в Темрюк.

Помню, в часы обстрела осажденного города — это было в начале августа 1918 года, тогда мне исполнилось 13 лет, — со всех сторон раздавались возгласы:

— В укрытие!.. В блиндажи!..

Был блиндаж и в нашем дворе, построенный отцом для материя с детьми. Но мать была верна себе и оставалась возле печки. При этом рассуждала так:

— В канаву не побегу, это домашняя могила. В печь же я могу спрятать голову от пуль, а снаряд крышу не пробьет и меня не возьмет...

Отец реагировал проще. При налете самолетов он брал винтовку, быстро расхаживал но двору, приговаривая:

— Врешь, немчура, не уйдешь!..

Возле Красных казарм выдавали оружие. Им распоряжался бывший фронтовик, муж моей старшей сестры Ефим Зыбцев. Он выдал моему брату Михаилу винтовку-«японку» и патроны.

— А тебе, Алешка, что здесь надо? — спросил Ефим. — Хочешь пушку получить? Рановато еще, домой иди.

— Так я же хочу получить на двоих: отцу и себе.

— Не хитри, отец уже получил.

К вечеру, как обычно, над городом появились два немецких самолета. Весь город открыл по ним винтовочную стрельбу. Особо старался отец, но самолеты не падали, а кружились над головой и сбрасывали то листовки, то какие-то мелкие бомбы-хлопушки. По самолетам принялись палить из орудий, вкопанных на улице отрядом Рогачева. Один шрапнельный снаряд разорвался под хвостом самолета, другой — впереди. И вот радость — самолет кубарем полетел в море!..

На другой день с раннего утра город был подвергнут ожесточенной бомбардировке с моря и со стороны белоказаков, наступавших из станицы Голубицкой. Над Кубанью стояла ружейно-пулеметная стрельба. Уже в утренние часы нас, работающих на сооружении оборонительных линий в черте города на правом берегу Кубани, отпустили по домам. Отец на мерине, запряженном в повозку со снарядами, проследовал на Александроневскую площадь. Там наши орудия вели ответный огонь по немецкой и белоказачьей артиллерии, установленной в районе Замостянского рыбачьего поселка, что на левом берегу Кубани.

Я пришел домой с винтовкой. От усталости свалился возле печки и уснул. В это время наши части, обороняющие Темрюк, по решению командования Таманского фронта оставили позиции и двинулись к станице Курчанской. Это был единственный путь выхода из окружения. Туда же уехали в артобозе отец и брат Михаил. А еще раньше с госпиталем уехала сестра Анастасия. Я узнал об этом от матери, проснувшись вечером.

— Почему же ты меня не разбудила? — возмутился я.

— Будила, но ты не проснулся, и отец не велел будить, — схитрила мать.

— Где моя винтовка?

— Нет винтовки. Ее взял Леонтий вместе с пулеметом.

Я не мог поверить матери: ведь Леонтий был контужен в бою под Голубицкой (оттуда он притащил домой «максим»), лежал в горячке и все хватался за «четырехгранку» — бомбу, из которой я, правда, успел вытащить взрыватель... Как он мог в таком состоянии с винтовкой да еще с «максимом» включиться в отступление?

— За Леонтием приезжала двуколка, и его увезли, — поняв мое волнение, сказала мать.

— А где Ефим?

— За него не беспокойся, все рыбаки, в том числе и Ефим, Николай Боштовой и многие темрючане махнули на лодках в лиманы, в камыши и в море, — разъясняла мать.

Это не успокоило меня.

— Нет, нет, я побегу догонять отца и Леонтия. Дай мне на дорогу кусок хлеба.

— Ну что мне с тобой делать? Ведь так и так убежишь, — вздохнула мать. И, завернув в платок полбуханки черного хлеба, кусок сала, предупредила: — Через огород, садами беги, оглядистый будь. Белые поймают — допытываться начнут... Молчи!

В огороде она догнала меня, сунула в руку трехрублевую царскую ассигнацию:

— Может, пригодится...

Я вышел за город и направился к станице Курчанской. Мне надо было пробежать 17 верст. Нагнал какие-то подводы, нагруженные скарбом. Некоторые подводы я обгонял, другие обгоняли меня. У меня ни разу не возникла мысль попроситься на подводу.

Станица Курчанская была заполнена людьми, обозами и боевой техникой. Я приглядывался в темноте к каждой одноколке и так добрел до церковной площади и станичного ревкома. Здесь стоял невообразимый шум от говора людей, проводивших по отрядам митинги-советы. Я нашел обоз со снарядами и вскоре встретил отца. Радости моей не было предела. Отец встретил меня сурово:

— Здесь бы можно было и без тебя обойтись... Зачем мать бросил?

Но моим щекам покатились слезы. Стыдно стало, вроде взрослым себя считаю, а слезы подводят.

— Порубят нас по дороге беляки, — продолжал отец. — Говорят, кругом опасно. Белое казачество, офицеры и помещики восстали...

Отец все же разрешил мне сесть в повозку со снарядами, приказал зарыться в сено и укрыл с головой рыбацким плащом.

Послышалась команда:

— По коням!..

И весь огромный табор-обоз, повозки, кони и пешеходы тронулись в неизвестном для меня направлении. Мне был слышен невероятный шум и крик, храп лошадей, скрип телег, бричек, топот, плач женщин и детей. Двигалась лавина. Как потом мне стало известно, здесь начинались первые шаги человеческого потока по маршруту Темрюк — Курчанская — Андреевская — Варениковская — Крымская, названного Александром Серафимовичем «железным потоком».

Прикрытие отхода частей Таманского фронта из Темрюка на Варениковскую было поручено темрюкскому отряду и курчанской роте под командованием фронтовика Г. Н. Батурина. Только его командирское чутье облегчило отход таманцев и «очищение» огромного потока от беженцев со скарбом. Варениковская переправа стала «пробкой» и затормозила поток. Тогда по распоряжению Батурина был наведен мост, который значительно ускорил переброску фронтовых частей и имущества на левый берег Кубани. Тот же Батурин, в целях разгрузки потока, приказал высвободить одноконные телеги и вернуть одноконников по домам вместе с беженцами. Повернули в обратный путь и повозку отца.

По правому берегу Кубани гарцевали разъезды белоказаков. Они наседали на мост, завязалась перестрелка. По приказанию нашего командования мост был взорван.

Белоказаки преследовали отходящие части, но были задержаны на рубеже реки Кубань между станицами Славянская и Троицкая до 24 августа. Ожесточенные бои здесь вела группа войск под командованием Епифана Ковтюха. Когда два потока таманцев объединились, Е. И. Ковтюх стал во главе отходящей сорокатысячной армии.

Вместе с Таманской Красной армией ушла и власть Советов. Сюда хлынули белоказачьи дивизии, пришла власть генералов Покровского, Филимонова, Алексеева, власть белой контрразведки и карательных отрядов. В буржуазных кварталах Темрюка — оживление. Мироеды встречали белых сытными обедами, музыкой. Из открытых окон, из граммофонных раструбов лилась песня «Тиха Кубань!».

Возвратившись в родной город, я с тревогой думал о сестре Анастасии, о братьях Леонтии, Иване и Михаиле, которые ушли с Ковтюхом. Перед моими глазами то и дело возникал их командир — Алексей Иванович Хвалюн. Боевой фронтовик, спокойный и рассудительный, он снискал глубокое уважение фронтовиков и почти всех темрючан. Это был мой дядя. По возвращении из похода Таманской армии он стал военкомом, потом заместителем председателя волисполкома, взял меня на выучку в земельный отдел, а в 1924 году дал мне рекомендацию для вступления в партию.

В связи с отходом частей Таманского фронта оставшиеся в Темрюке большевики и многие фронтовики скрылись в камышовых плавнях, образовав темрюкский отряд партизан. Главные силы его обосновались на правой стороне Кубани — между станицей Варениковской и Темрюком. Отряд возглавил подпольный комитет РКП(б), в состав которого входили Ф. Дроздов, С. Новицкий и А. Швыдкой. В первые дни в отряде насчитывалось 300 бойцов, 50 винтовок и один пулемет. Партизаны установили связь с надежными людьми, через которых получали продовольствие, одежду и новости о положении дел в городе.

Между тем головорезы генерала Покровского затеяли повальный обыск тех улиц и дворов, где остались семьи ушедших бойцов Таманской армии. Пришли и в наш двор. Казаки отобрали у нас мерина. В квартире обнаружили бескозырку с красным околышком, подаренную мне дедом Ефимом, участником Севастопольской обороны, прослужившим 25 лет в николаевской армии.

— Кто у вас носит эту бескозырку? — спросил хорунжий.

— Это моя бескозырка, — ответил я.

— Щенок! — рявкнул он и двинул меня кулаком по голове.

Мать бросилась ко мне. Хорунжий оттолкнул ее.

— Все вы здесь красная зараза! — кричал он, пряча бескозырку за пазухой.

Ночью в переулках и на улицах, ведущих от Михайловского собора к центру Темрюка, на деревьях было повешено несколько человек с табличками «партизан», «красный большевик». Потом стало известно, что большую группу задержанных расстреляли где-то за городом.

Я собрал несколько мальчишек-ровесников искать расстрелянных. У Ракового озера мы увидели свыше 20 трупов, однако родственников и соседей, взятых контрразведкой, не нашли. В 10 верстах от города на хуторе Герасименко, в саманных ямах, мы обнаружили еще много трупов...

Прибежав в город поздно вечером, мы рассказали о том, что видели. Поток жителей хлынул к местам расстрела. Однако контрразведка не разрешила брать трупы домой, распорядившись свезти их на кладбище. Утром следующего дня состоялись похороны. Я не видел никогда столь большой массы темрючан. Власти запретили траурный митинг, но он состоялся. Над могилами погибших выступали с прощальным словом товарищи и друзья. Звучали слова: «Мы отомстим за вас, товарищи!»

Время шло. Карательные отряды и контрразведка не оставляли город. Но чем больше свирепели они, тем быстрее, подобно снежному кому, росли ряды отрядов красных партизан. Теперь в них насчитывалось до 900 бойцов. Они объединились, создав штаб партизанских сил Темрюкского района в составе Спиридона Новицкого, Семена Руры, Филиппа Дроздова, Андрея Швыдкого, Демьяна Мурашко и Ильи Репина. Выросло и партийное ядро в отрядах, что позволило образовать партийную группу. Ее возглавили Новицкий, Репин, Швыдкой и Дроздов. Эта партийная группа выполняла функции районного центра по руководству революционным движением.

Весной 1919 года контрразведка выследила и арестовала командира 1-го темрюкского отряда партизан Семена Руру и командира батареи Демьяна Мурашко. Вскоре стало известно, что их повезут на пароходе в Екатеринодар. Партизаны решили освободить товарищей. Была создана группа из 17 бойцов под командой Николая Боштового, молодого, умного и дерзкого командира.

В районе Зайцева Колена, в глухой излучине Кубани, между Темрюком и станицей Варениковской, группа Боштового встретила пароход, на котором контрразведчики везли Руру и Мурангко. Партизаны пригрозили капитану парохода, что обстреляют пароход и потопят его, если он не причалит к берету. Капитан выполнил приказ, конвой и офицеры сдались без выстрела. Контрразведка организовала карательную экспедицию по ликвидации партизанских гнезд, но успеха не добилась.

Екатеринодарский подпольный комитет РКП(б) установил связь с темрюкским партизанским штабом. Обеспечивал связь опытный подпольщик Николай Пшеничный. Партизаны стали получать подпольные листовки и широкую информацию о революционном движении на Кубано-Черноморье, о положении в Советской России. Среди населения Темрюка распространялись подпольные газеты и листовки. Через надежных людей партизаны опирались на местное население, которое обеспечивало их всем необходимым. Вместе с отцом я принимал участие в доставке хлеба партизанам. Мать пекла, а мы отвозили на лодке, которую оставил нам Ефим. Уходя в партизаны, он сказал отцу, где спрятана его «байда» для рыбалки сетями. Отец понял его правильно. Под видом рыбака он два раза в неделю переправлялся по Ахтанизовскому лиману в Казачий Ерек и далее по Кубани до стоянки партизан. Для маскировки у меня была водовозка на двух колесах. В бочонке я привозил испеченный матерью хлеб, обратно вез воду или отцовские сети-путанки с рыбой и раками.

Весной 1919 года в город прибыл карательный отряд войскового старшины Щелковского, а с ним штабс-капитан Сандецкий. Отец Сандецкого жил невдалеке от нашего дома и, как видно, с помощью своих агентов установил, что у нас каждое утро топится печка, пахнет печеным хлебом. И однажды ночью к нам нагрянула вооруженная группа казаков. Мать объяснила, что печет хлеб для семьи. Других улик не было, но по требованию Сандецкого отца взяли в контрразвездку. Допрашивали под свист шомполов, но он ни в чем не признался. Дома появился полуживым: его привез на телеге сосед извозчик. Я не мог смотреть на спину отца: она была исполосована, как мне казалось, до костей и кровоточила сплошняком.

Вскоре контрразведка изловила нашего зятя Ефима Зыбцева. Ему также дали 100 шомполов.

Допросы, пытки, расстрелы близких и родственников не остановили мою мать: она продолжала свое дело — выпекала хлеб для партизан, как бы бросая вызов палачам. Материнская твердость и решительность передавались и мне.

3

За окнами вечерняя прохлада. Вкрадчиво шелестят листвою клены и акации Комсомольского садика. Пахнет разнотравьем отдыхающих от дневного зноя цветников и клумб. Настал час вечернего оживления улиц. В мой кабинет, где собрались члены бюро обкома партии и городского Комитета обороны, доносятся голоса девушек и парней. Бренчат гитары, звенит смех. Молодость всегда и везде берет свое. И хорошо, что она есть, иначе разлюбили бы мы себя и свою жизнь еще задолго до появления детей и внуков. Эти девушки и парни знают об опасности, но возраст не позволяет им унывать, и оживленностью своей в такой час они не сознавая того, лишний раз утверждают право на радость, на счастливую жизнь и тем обязывают нас, старшее поколение, разумно и целенаправленно использовать их энергию.

Долго и горячо мы обсуждаем информацию секретаря обкома комсомола Виктора Левкина о работе заводских комсомольских организаций и ближайших задачах молодежи города. Третий час... Не много ли, когда для всех членов бюро каждая минута на счету? Нет, на это времени не жаль. Нельзя рассчитывать на успешное решение хозяйственно-политических задач на любом предприятии, в колхозе, совхозе, без учета и привлечения тех сил и возможностей, какие таятся в комсомольских организациях. Где, какой участок обходится без молодежи? Таких нет и не будет. В условиях мирной жизни мы не планировали ни одного мероприятия без участия комсомола. В дни войны роль комсомольских органов возросла до уровня общегосударственного значения. Поэтому работа обкома ВЛКСМ, низовых комсомольских организаций заботит весь аппарат обкома партии. В свою очередь секретарь обкома комсомола Виктор Левкин — энергичный, вдумчивый коммунист — понимает, что без партийного руководства ему не справиться.

Прислушиваясь к молодым голосам, что доносятся сюда, Виктор Левкин хмурится. На его усталом лице читается готовность принять упрек и признать «вину» перед нами за веселость девушек и парней, но я даю Виктору понять: не смыкай брови по-стариковски, молодость нельзя осуждать, молодости надо радоваться.

Конечно, в работе обкома и горкома комсомола есть упущения, недоделки, но члены бюро обкома партии знают, как много делает комсомол по военной подготовке молодежи. Еще в октябре прошлого года началась запись добровольцев в истребительные батальоны и обучение истребителей танков. Сотни групп, сформированных за считанные дни, приступили к регулярным занятиям — ежедневно по 2 — 3 часа после работы. Пленум горкома партии, состоявшийся 29 мая 1942 года, рассматривал отчеты Баррикадного и Дзержинского райкомов партии о руководстве комсомолом и отметил, что комсомольцы и молодежь города с упорством и настойчивостью овладевают военными знаниями. К этому времени из Баррикадного района добровольно ушли в Красную Армию 900 комсомольцев, среди которых 175 девушек; из Ворошиловского — 1226 комсомольцев, из них 248 девушек; из Ерманского (только с фабрики имени «8-го Марта») — 149 девушек. Переданное по радио (18 июля) обращение обкома партии, облисполкома и городского Комитета обороны о нависшей угрозе быстро подхватили комсомольцы-агитаторы, школьники, пионеры. Содержание обращения они довели до сведения всех жителей города. Молодежь впитала в себя мужество и отвагу отцов, боевые традиции героической обороны красного Царицына.

Виктор Левкин зачитывает письмо ученика 6-го класса «А» березовской средней школы Геннадия Межевелова: «Мне 14 лет, — пишет мальчик в райком комсомола, — но я очень прошу вас послать меня на защиту нашего города... и зачислить меня в разведку. Я обязуюсь бить врага до последней капли крови. Мать согласна».

Что и как ответить юному патриоту? Ведь он подчеркнул: «Мать согласна».

Вижу себя в таком же возрасте и вспоминаю, как я, тоже с разрешения матери, ходил с дедом Галичем в боевой дозор. Было это после того, как партизаны освободили Темрюк и восстановили Советскую власть, но опасность возвращения белогвардейцев еще не миновала: деникинцы кое-где сохраняли за собой позиции для десантных операций. Так, 24 августа 1920 года десант высадился с Азовского моря в станице Ново-Нижестеблиевской. Против него выступила Таманская пехотная бригада, возглавляемая Ковтюхом и комиссаром Фурмановым. В Темрюке была объявлена тревога. На помощь пехотной бригаде ушли чоновцы. Позиции города остались охранять дозорные из стариков и мальчишек. И вот дед Галич спрашивает у матери:

— Подкрепление надобно, где Алешка?

— На печке, после рыбалки штаны сушит.

— Уже высушил, — ответил я.

— Собирайся, Алексей, пойдем со мной на важное задание, — сказал дед, повернувшись ко мне. — Возьми с собой лопату, хлеба, баклажку. Нас посылают к морю, в дозор.

Что же скажет по этому поводу мать? Посмотрел на нее, подождал. Она промолчала, значит, согласилась. Заметив мою медлительность, Галич приказал:

— Не мешкайся, сказано — срочно, значит, волчком крутись!

В комендатуре нам выдали одну винтовку на двоих и включили в группу дозорных Замостянского поселка, что между Кубанью и берегом Азовского моря. После инструктажа нас предупредили, что через каждые три дня нам будут приносить продовольствие, затем придет смена.

В сумерках мы подошли к тому месту, откуда было велено просматривать отведенный нам сектор наблюдения. Соседи справа и слева расположились примерно в километре от нас. Всю ночь мы рыли себе окоп в мягком песчанике-черепашнике. Справа темнела камышовая заросль. Слышно было, как плюхались утки. До самой зари атаковали комары, только с восходом солнца стало полегче — ветер разогнал. Попеременке вздремнули на дне окопа устланном камышом.

Сидим, наблюдаем за морем, ждем десант беляков. Ждем сутки, вторые, третьи... Продовольственный запас кончился. Дед пошел к колодцу за пресной водой.

— Дедушка, зачем себя обнаруживаешь днем... Это же не положено.

— Не положено, не положено! А положено нас держать в неведении, да еще без продовольствия?

На пятый день вечером, когда терпенье лопнуло, Галич сказал мне:

— Ты, Алексей, сиди здесь, наблюдай в бинокль, держи винтовку на изготове. Чуть что — давай тревогу выстрелами, тебя соседи поддержат. А я схожу в Замосты к Гришке Пилипенко: он в курсе дела и поддержит продуктами.

Начались тягостные часы ожидания Галича. Комары, вылетавшие из камышей, насели на окоп... Наконец на фоне моря показалась фигура человека.

— Стой! — крикнул я. — Кто идет? Пропуск?

Ответа не последовало.

— Стой! — повторил я и сделал предупредительный выстрел.

— Что стреляешь в своих, — отозвался дед Галич. — Забыл я этот пропуск... Так убить мог.

— Мог, — согласился я, скрывая дрожь в голосе. — Я стрелял по инструкции...

— Десанта не будет, — успокоил меня дед. — Подкрепись молоком, потом растолкую все сразу. Без сытости не поймешь...

От деда попахивало сивухой.

— Так мы могли просидеть тут до Нового года. Забыли про наш секрет, канальи. Всех вернули, а нас с тобой забыли. Разбили десант и забыли.