Помоги проекту - поделись книгой:
Еще в XI в. в исламской (тогда) Испании еврейский врач Исаак ибн Яшуш указал, что в 36-й главе Бытия перечислены цари Эдома, жившие после Моисея. А в XV в. уже в христианском мире Альфонс Тостат, епископ Авильский, отметил, что повествование о смерти Моисея в самом конце книги Второзакония писал явно не Моисей. Можно, конечно, сослаться на то, что он был пророком и мог все предвидеть заранее, или даже предположить, что конкретно эти отрывки добавлены к его тексту в последующие времена, но подозрения оставались.
Дальше – больше. В XVII в. британец Томас Хоббс и француз Исаак де Пейрер обратили внимание на множество других, менее очевидных проблем. Например, выражение «до сего дня» (Быт. 26:33, 35:20 и др.) явно относится к тем временам, когда Израиль уже жил в Ханаане, – а Моисей так ни разу и не ступил на его территорию. Когда эти книги объясняют происхождение некоторых географических названий или местонахождение памятника Рахили, верить в авторство Моисея становится еще труднее.
Наконец, книга Второзакония вообще начинается так: «Вот слова, с которыми Моисей обратился ко всему народу Израиля; это было за Иорданом» (пер. РБО). За Иорданом, по ту сторону реки – это где? Контекст не оставляет никаких сомнений: на восточном берегу, еще до того, как израильтяне переправились через реку. Но «за Иорданом» может говорить в таком случае только тот, кто сам живет на запад от реки! Так, если кто-то напишет, что «Сибирь находится за Уралом», мы поймем, что автор живет в Европе. Так и начало Второзакония не могло быть написано до пересечения израильтянами Иордана.
Наконец, Бенедикт (Барух) Спиноза, которого гнали и из синагоги, и из католической церкви, обращал особое внимание вот на какую цитату: «С тех пор не было среди сынов Израилевых пророка, равного Моисею» (Втор. 34:10, пер. РБО). Дело даже не в том, что Моисею так было бы писать о себе нескромно, – автор этих строк явно знал дальнейшую историю Израиля, ему было с кем сравнивать Моисея. Если бы некий автор написал, что со времен Петра I не бывало в России подобного царя, логично будет предположить, что жил он сам не в петровские времена и знает царей более позднего времени.
О том, какие возникли гипотезы насчет авторства Пятикнижия, на русском языке написано или переведено на русский язык достаточно, здесь стоит назвать только самые основные теории. Уже в XVIII в. Хеннинг Бернхард Виттер и затем Жан Астрюк независимо друг от друга предложили выделить в Пятикнижии различные источники в зависимости от того, как называется в тексте Творец. Они отметили, что в этих книгах много параллельных рассказов об одних и тех же событиях, самый известный пример – два повествования о сотворении мира и человека в книге Бытия (граница проходит между 3-м и 4-м стихом 1-й главы). При этом в первом рассказе Творец называется просто Богом, по-еврейски אֱלֹהִים
Поэтому «авторы» этих источников получили условные имена:
Когда она впервые была предложена, то казалась скандальной. К середине XX в. она стала мейнстримом и с ней мало кто спорил из серьезных исследователей, из гипотезы она превратилась в общепринятую теорию. Но, как это часто бывает с такими теориями, к концу века она стала выглядеть устаревшей. Представление о том, что было четыре независимых источника, которые в дальнейшем соединили тем или иным способом в единый текст, кажется, слабо или совсем не учитывает устную природу подобного рода традиций в Древнем мире. Недостатка в новых моделях нет, на русском языке они подробно описаны в книге «Введение в Ветхий Завет» и занимают в ней почти четверть объема[30], так что здесь можно подробнее на них не останавливаться. Общая тенденция – отказ от представления о четырех источниках в пользу представления о разнообразии устных преданий, которые постепенно включались в письменный текст (или, скорее, тексты) и впоследствии были сведены воедино.
И, как видим, анализ различных теорий происхождения Пятикнижия выглядит ключевым вопросом для исследований ВЗ вообще: что это за текст, какова его природа, как он появился на свет? От этого зависит многое и в отношении остальных ветхозаветных книг.
Сам знаменитый труд Ю. Велльгаузена, опубликованный в 1882 г., носил название «Пролегомена (предварительные соображения) к истории Израиля». Ему теория источников была нужна для реконструкции истории Израиля. Он хотел найти самую «сердцевину» Откровения, впоследствии погребенную под пластами законнической традиции. Так гипотезы об авторстве стали основой для реконструкции истории народа, в котором Библия написана, – собственно, именно с точки зрения этой реконструкции они и были интересны.
Впрочем, стоит перейти к конкретным примерам. Итак, есть два рассказа о сотворении мира. Они совсем не одинаковы в деталях: например, в первом рассказе Бог творит человека в самом конце, одновременно мужчину и женщину, а во втором – сначала мужчину, потом растения и животных и лишь в самом конце – женщину. Те, кто видит в Библии текст, напрямую продиктованный Богом и излагающий вечные истины в некоем готовом и законченном виде, обычно стараются не замечать подобных расхождений.
А если просто предположить, что перед нами не катехизис и не учебник всех естественных наук, а поэтическое повествование о Боге и человеке? Оно рассказывает не о технологии творения мира за шесть суток, а о том, откуда мир возник и почему существует и что надо знать человеку об этом мире, чтобы исполнить свое предназначение.
И вот Элохист, а еще точнее, традиция, предание, зафиксированное в первой главе, дает нам самый крупный план: мир устроен иерархично и сложно, человек – главная, но не первая его деталь. А вот предание, отраженное во второй главе, показывает крупным планом именно человека, его роль, значение и – внимание! – отношения между полами. В первой главе мы уже прочитали, что по сути своей мужчина и женщина равны, а вторая глава подчеркивает главенство мужчины в обществе и семье, в те времена для всех очевидное. Это не два разных варианта творения мира, это две разных перспективы.
Но ведь и о Боге две традиции повествуют неодинаково. В первой главе Бог надмирен, Он лишь управляет рождением этого мира, но сам не присутствует в нем. Скажем на богословском языке современности: Бог трансцендентен. А вот во второй главе Бог буквально спускается к Адаму, чтобы показать ему зверей, потом наводит на него сон, творит жену-Еву, знакомит первых супругов, объясняет им правила пользования Эдемским садом. Он участвует в жизни этого мира самым прямым и непосредственным образом. Кто же из двух сказителей прав? Оба. Просто каждый раскрывает свою грань этой истории.
Самое удивительное повествование в Бытии с этой точки зрения – рассказ о Ноевом потопе в главах с 6-й по 8-ю. Тут два предания соединились воедино, одно из них относится к источнику
А вот предания, объединенные названием «Священнический кодекс», строги и немного суховаты. Везде, где мы видим в этой истории слово «Бог», следуют подробные инструкции для Ноя, но о сфере божественного не говорится практически ничего. Этот сказитель любит порядок и размеренность, любит точность: «И остановился ковчег в седьмом месяце, в семнадцатый день месяца, на горах Араратских. Вода постоянно убывала до десятого месяца; в первый день десятого месяца показались верхи гор… Все звери, и все гады, и все птицы – все движущееся по земле, по родам своим, вышли из ковчега» (Быт. 8:4–19, Син. пер.). Так и видишь перед собой строгого священника, следящего за календарем и распорядком богослужения…
При этом между версиями есть расхождения.
Впрочем, разве это принципиально? Вполне вероятно, что мелкие детали действительно сохранились в разных версиях по-разному, и никто уже не сможет точно сказать, был ли то голубь, или ворон, или обе птицы сразу, как выглядит текст сегодня. Но для понимания общего смысла повествования это совершенно неважно.
Зато такие детали могут помочь нам увидеть авторов или, точнее, сказителей. Почему священнический источник не упоминает «семь пар чистых»? Да потому, что он ничего не говорит о жертвоприношении Ноя после потопа! Зачем еще было брать дополнительное количество чистых животных, как не для того, чтобы принести их в жертву? А вот священнику, по-видимому, показалось неправильным рассказывать о каком-то жертвоприношении «на горах Араратских». Жертвы должны приноситься только в главном святилище (Скинии или Храме), и незачем тут создавать лишние прецеденты!
Да и образ Бога тоже в двух источниках не вполне одинаков. Сказитель-священник подчеркивает справедливость Бога, который объявляет людям Свою волю и строго наказывает за ее нарушение. А предание
С самых древних времен о Едином Боге говорят, что Он одновременно справедлив и милосерден. Если бы был только справедлив, людям не на что было бы надеяться; если бы только милосерден – для зла не оказалось бы преград. Библейские авторы и составители библейских книг тоже говорили об этом, и не всегда в виде чеканных догматических формулировок – об этом, как о многом другом, рассказывают библейские повествования. Два предания о потопе были сведены воедино не механически, но в значительной мере потому, что описывают Бога с двух разных сторон: как непреклонного и справедливого и как милостивого и склонного к прощению.
Можно сказать, что текст, который мы читаем сегодня, сложился постепенно, в стремлении народа-общины понять своего Творца и рассказать о нем полнее и разностороннее. И так, пожалуй, намного интереснее.
2.6. Был ли Исайя один?
Итак, Ревнитель и Скептик не согласны насчет авторства Книги Исайи начиная с 40-й главы. Но, прежде чем говорить об этой самой главе, посмотрим, как начинается книга: «Видение об Иудее с Иерусалимом, которое было пророку Исайе, сыну Амоца, когда в Иудее царствовали Уззия, а затем Йотам, Ахаз и Хизкия». Правление упомянутых царей занимает бо́льшую часть VIII века до н. э., это очень разные исторические фигуры. Скажем, это похоже на упоминание периода правления Сталина, Хрущева, Брежнева и Горбачева в отечественной истории.
Даже приблизительные датировки конкретных пророчеств встречаются редко. Так, 7-я глава, где есть пророчество о рождении Эммануила, привязана к правлению Ахаза, третьего царя в списке – значит ли это, что предшествующие главы охватывают правление двух предыдущих царей? Едва ли. Главы явно выстроены не в строго хронологическом порядке, ведь предшествующая 6-я глава датирована «годом смерти царя Уззии», первого царя, это самое начало проповеди Исайи. Между Уззией и Ахазом был царь Йотам, он правил целых 16 лет, вряд ли Исайя хранил полное молчание все эти годы.
То есть Книга Исайи – это в любом случае не сборник проповедей в хронологическом порядке, и вряд ли она составлена им самим. Все же он не писал, а говорил – кто и как записывал его речи, собирал их, возможно, редактировал и составлял затем из них единую книгу, нам совершенно неизвестно.
Но самое интересное начинается именно с 40-й главы. Здесь уже нет никаких личных упоминаний об Исайе или современных ему царях. Ситуация, которая здесь описана, совершенно не такая, как в VIII в. до н. э.: Иерусалим уже давно разрушен, а народ находится в вавилонском пленении. «Утешайте, утешайте же Мой народ!» – так начинается эта глава, хотя до этого встречались почти исключительно обличения. Но теперь пророк говорит, что народ вскоре вернется из Вавилона в Иерусалим и отстроит его.
Здесь сразу меняются тональность и стиль, пророчества радостны и торжественны, они явно указывают на скорое возвращение из Вавилонии, которое на самом деле состоялось во второй половине VI в. до н. э., то есть спустя более полутора веков после смерти Исайи Иерусалимского (Хизкия, последний из упомянутых царей, умер в самом начале VII в. до н. э., и вряд ли Исайя мог его надолго пережить).
Вопрос не в том, мог или не мог Исайя предвидеть ход событий на полтора-два столетия вперед – христиане верят даже, что его мессианские пророчества сбылись через семь с лишним веков. Вопрос скорее в том, что возвращение из Вавилона было совершенно неактуально для слушателей задолго до того, как этот плен начался. Представим себе, что Пушкин пророчествовал о скором падении советской власти, причем не общими словами о «падении тирании», а вполне конкретно. Мы бы несомненно поняли, что эти строки не мог написать сам Пушкин, умерший задолго до установления этой власти, даже до того, как о ее наступлении можно было догадаться.
Так и здесь все предельно ясно: «Ступайте же прочь из Вавилона, подальше от халдеев!» (Исх. 48:20). Это именно время Вавилонского плена, причем ближе к его концу. Вот почему разумно предположить, что у этих глав был другой автор, которого иногда называют Второисайей или, на греческий манер, Девтеорисайей.
Что интересно, в книге есть еще один шов, хотя и не такой явный: с 56-й главы начинается третья часть. Здесь мы видим третью картину: по-видимому, народ вернулся на родину, отстроил Храм, возобновил богослужение. «Пророчество Владыки Господа, который собирает израильтян из рассеяния: “К тем, кого собрал, Я и других соберу!”» (Исх. 56:8). Это уже третья ситуация – и, по-видимому, третий автор, его называют Третьеисайя или Тритоисайя.
Но после того, что мы знаем о Книге Притчей Соломоновых, разве это должно нас удивить? Агура и Лемуэла добавили к Соломону, и это тем не менее называется Книгой Притчей Соломоновых. Авторы, которых мы называем Вторым и Третьим Исайей, пишут несколько иначе, чем собственно Исайя Иерусалимский, в другой обстановке и на другие темы, но пишут в том же духе. И, видимо, потому их пророчества были присоединены к уже существующей книге.
Впрочем, это не единственная причина. Пророчество разворачивается во времени, это не просто прогноз погоды, который сбылся или не сбылся на следующий день, – это своего рода взгляд на историю с высоты Божественного Откровения (или с высоты философского осмысления текущих и будущих событий, сформулируем так для неверующих). Поэтому трагедией Иерусалима, которую предсказывал собственно Исайя, история далеко не закончилась – и те, кто пророчествовал после него о восстановлении города и о новой жизни в его стенах, поставили эти события в контекст уже сбывшихся пророчеств.
Можно провести две параллели. Первая – это Псалтирь, где псалмы, как правило, не заканчиваются на трагической ноте. Да и если посмотреть на структуру самой книги, заканчивается она исключительно «оптимистическими» псалмами (и примерно то же можно сказать о пяти основных частях, из которых состоит эта библейская книга).
А другая, уже новозаветная, – Иоанн Креститель, в котором многие видели вернувшегося пророка Илию, в соответствии с пророчеством Мал. 4:5. Нет, никто не думал, что Илия спустился обратно с небес в огненной колеснице, и не случайно Лука так подробно описывает рождение Иоанна в самом начале своего повествования. Но Иоанн действовал «в духе и силе Илии» (Лк. 1:17), и «если хотите принять, он есть Илия» (Мф. 11:14, Син. пер.). Может быть, и последователи Исайи действовали в его духе и силе и были «Исайей нашего времени», так что их пророчества были добавлены к уже существовавшей книге? После всего, что мы говорили о Притчах, Иове и Бытии, это уже не кажется удивительным. Впрочем, разговор о НЗ – тема, как можно надеяться, следующей книги.
2.7. Откуда же берется авторитет?
Итак, для фундаменталистов авторитет Писания зиждется на буквальном понимании Откровения: Бог продиктовал эти строки великому пророку Моисею, и потому мы можем им доверять. Для консерватора и традиционалиста, не склонного к фундаментализму, все выглядит несколько иначе. Не авторство придает авторитет письменному тексту, а принятие его общиной верующих.
Более того, мы видим, как мало на самом деле знаем об истории этого текста. Почему же тогда об авторстве так много спорят сегодня? Видимо, по той причине, что понимание авторства библейских книг многое дает для понимания самой природы этого корпуса текстов. Если для фундаменталиста такой вопрос вообще не стоит: все книги были написаны теми апостолами и евангелистами, чьи имена они носят, притом написаны по внушению Святого Духа, – то для критического ума современного исследователя все было намного сложнее. Он выделяет разные стадии развития текста, от устного предания до окончательной редакции, старается датировать и атрибутировать свои реконструкции. Но они в любом случае остаются реконструкциями.
Впрочем, верующий читатель Библии обычно не задумывается над такими вопросами, как авторство или датировка отдельных книг. Первые пять книг, Пятикнижие Моисеево? Конечно, его написал пророк Моисей, ведь оно так и называется, ведь именно так учат Писание и Предание. А кто не согласен, тот нечестивый атеист.
А потом этот верующий читатель может столкнуться с аргументами другой стороны. Он их или отвергнет с порога, начиная прямо с выводов, и до аргументов уже не доберется, или… рассмотрит и с некоторыми согласится. Что же, значит, Писание и Предание недостоверны? Такой вывод некоторые и делают.
Показательна судьба самого Б. Эрмана, о котором мы тут уже не раз вспоминали. Свою книгу «Великий обман» он сам начинает с личных воспоминаний, поэтому мы не нарушим личной тайны, обсудив его историю. Эрман вырос в строгой протестантской семье и считал непреложной истиной все, что сказано в Библии, и все, что говорит о Библии церковь, – причем истиной в самом буквальном смысле слова.
Начав изучать библеистику как науку, он скоро пришел к выводу, что это просто невозможно совместить со строго научным подходом, и в результате отверг христианскую веру целиком и полностью. Ключевым вопросом для Эрмана стало, в частности, авторство новозаветных текстов: если Петр не писал своих посланий лично, то они подложны, а их составитель – наглый обманщик. И третьего не дано: либо это личное и непосредственное авторство в том же смысле, в каком должник лично подписывает расписку, либо подлог.
Но ведь никто не пришел в суд с распиской, и понятие авторства, как мы уже выяснили в самом начале этой главы, могло выглядеть в древности по-разному, как и сегодня выглядит по-разному. В конце концов, понятие «подлог» имеет смысл только в межличностных отношениях – а община или церковь как раз и есть место, где возникают такие отношения. И понять Библию в отрыве от этих отношений просто невозможно, она не просто документ, принятый по итогам официальной встречи, она – рассказ о том, как проходило это общение на протяжении многих веков. И персонажи, и авторы, и комментаторы, и читатели – участники этой истории.
И все же сомнения в авторстве, вроде тех, которые предлагает Эрман, очень полезны для самой этой общины. Они не дают ей уклониться в другую крайность – фундаментализм. Аргументы против буквального авторства показывают нам, каким сложным было становление библейских текстов: это далеко не полицейский протокол по осмотру места происшествия и не воспоминания очевидцев, записанные на следующий день. Скорее, это коллективная память общины о значимых для нее событиях, причем эти воспоминания могли быть отчасти переосмыслены.
Мы знаем, что помимо книг, вошедших в состав Библии, существовали и другие книги, на которые библейские периодически ссылаются. Если говорить о повествованиях ВЗ, это прежде всего «книга Праведного», «Летопись царей Израильских» и такая же книга о царях Иудеи. Мы не знаем, что это были за книги и почему в какой-то момент их перестали переписывать и сохранять, а в результате они до нас так и не дошли.
Очевидно, те книги, которые дошли, были сохранены именно потому, что община верующих, она же народ Израиля, видела в них изложение своей Священной истории. Эти книги во многих случаях составлялись постепенно (это, конечно, не относится к небольшим и очень цельным книгам вроде Ионы или Руфи), они могут восходить к некоторым авторитетным фигурам, об историчности которых судить бывает трудно, но авторство все же скорее остается за общиной – и она же наделяет книги авторитетом.
И тут можно задуматься уже над следующим вопросом: насколько исторична эта самая Священная история? Об этом – следующая глава.
Глава 3
Миф и история
3.1. Ревнитель и Скептик завершают свой спор
Ревнитель (Р): ВЗ излагает историю израильского народа.
Скептик (С): Это собрание мифов древних евреев. Интересное и поучительное чтение на свой лад. Но разве можно видеть в нем нечто достоверное? Со всеми этими чудесами?
Р.: Конечно. Почему вы считаете, что чудеса не случаются? Наука может объяснить далеко не все наблюдаемые явления.
С.: Давайте рассмотрим всего один пример. В 10-й главе Книги Иисуса Навина описано, как Господь по призыву Иисуса остановил в небе солнце. «И остановилось солнце, и луна стояла, доколе народ мстил врагам своим» (Нав. 10:13). Видите, с точки зрения автора Солнце вращается вокруг Земли и его можно вот так запросто остановить. Вы верите, что такое действительно произошло?
Р.: На самом деле, конечно, Земля вращается вокруг Солнца и вокруг своей оси. Но почему не предположить, что она на время остановила свое вращение?
С.: Как вы это себе представляете? Линейная скорость вращения Земли на поверхности и на экваторе – более полутора тысяч километров в час. Что произошло бы в случае мгновенной остановки на такой скорости? Да сила инерции снесла бы все с земной поверхности и выплеснула океаны! И как это остальные народы не заметили такой глобальной катастрофы?
Р.: Возможно, в данном случае имел место некий оптический эффект: солнечный свет был хорошо видим даже после заката. А может быть, для израильтян замедлилось время. Земля вращалась как обычно, просто для них минуты растягивались в часы.
С.: У вас остроумные гипотезы. Но самое простое объяснение, что это – просто вымысел. Сказка.
Р.: Самое простое объяснение не всегда самое правильное. Но, впрочем, я соглашусь, что иногда Библия использует образный язык, как и все мы. Например, мы привыкли говорить «солнце взошло», хотя знаем, что это Земля вращается вокруг своей оси.
С.: А сотворение мира в готовом виде за шесть календарных суток – это тоже такое образное выражение?
Р.: Ну… может быть…
С.: А Всемирный потоп был действительно всемирным?
Р.: Вот это точно так. Это ясно сказано в Библии!
С.: Как вы себе это представляете? Откуда взялась вся эта вода, как Ной мог взять на борт представителей всех биологических видов?
Р.: Не знаю, я не биолог.
С.: Вы не готовы признать, что хотя бы некоторые страницы Библии содержат полный вымысел?
Р.: Разумеется, нет. Иначе очень скоро у вас окажется, что и Бог – чей-то вымысел, детская сказка.
С.: Это вы сами и сказали!
Р.: Вообще, вы все время опровергаете какие-то выдуманные, карикатурные представления о Боге: старичок на облаке с волшебной палочкой!
С.: Это не мои представления. Это ваша Библия изображает его таким.
Р.: Да где же?
С.: Да взять хоть 32-ю главу Бытия: там Иаков с кем-то всю ночь дерется и вроде даже побеждает в драке, а утром оказывается, что его противником был Бог!
Р.: Но это же нельзя понимать буквально! Речь идет о духовных борениях праотца Иакова…
С.: Ого, мы поменялись ролями! Так значит, когда речь идет о Всемирном потопе, о немыслимо долгих сроках жизни или об огромном количестве воинов, библейский текст надо понимать строго буквально. А когда Бог описан как человек – то наоборот?
Р.: Ну да. Все зависит от контекста.
С.: Какое удобное понятие этот самый «контекст»! Вот сморозит знаменитый человек какую-нибудь глупость, а потом говорит: «Меня исказили, вырвали мои слова из контекста».
Р.: В некоторых местах библейские авторы говорят как историки, и такие страницы мы должны понимать буквально. А в некоторых случаях они явно рассказывают притчи, и это, конечно, надо воспринимать как поэтические образы, не впадая в примитивный буквализм.
С.: Удобно вы придумали. А я бы сказал, что Библия – сборник мифов. Записавшие воспринимали их во всех случаях буквально, но сегодня для нас просто невозможно рассматривать эти древние сказки как исторические повествования.
Р.: Миф, сказали вы? А что такое миф?
С.: Иначе говоря, сказка. Объяснение, как устроен мир, придуманное людьми, незнакомыми с наукой.
Р.: А не превращается ли в миф сама эта ваша современная наука, ставящая себя на место Бога? Она у вас и всеведуща, и всесильна, она преподает нам высшее благо…
С.: Нет. Она просто работает.
Р.: Как и моя вера!
С.: Вот видите, мы вернулись в ту точку, с которой начали разговор.
Р.: И каждый только укрепился в собственном мнении!
С.: Именно так. Прекрасный результат, не правда ли?
Р.: Да, благодарю вас за содержательную беседу.
С.: И я вас, многоуважаемый собеседник.
3.2. Миф и история: где граница?
Наши воображаемые друзья оставили нас разбираться с понятием «миф» и с тем, как к нему относится современная наука. Если в тексте описаны некие чудеса, означает ли это, как считает наш Скептик, что текст – сплошной вымысел? Совсем нет. Возьмем, к примеру, повествования о Сергии Радонежском или Жанне д’Арк. Там не просто описаны чудеса, они составляют основу того и другого повествования. Чудесное явление Богородицы или ангелов – едва ли не главная причина основать новый монастырь или вступить в войну с захватчиками, причем всем остальным участникам этих событий это тоже очевидно.
И в то же время ни один историк не сомневается, что Сергий и Жанна действительно существовали, что каждый из них сыграл огромную роль в истории своей страны. Историк может предполагать, что рассказ о чудесах отражает чей-то вымысел, но для современников событий, не говоря уж о потомках, он совершенно реален. Иными словами, ученый не может сказать, происходили ли эти чудеса на самом деле (чудеса вообще находятся вне компетенции науки), но он точно может утверждать, что вера в их реальность сыграла существенную роль в исторических событиях.
Но и логика Ревнителя обнаруживается постоянно: если что-то понимать не буквально, к примеру рассказ о чудесах, тогда все окажется метафорами и аллегориями. Здесь логическая ошибка, конечно: если среди яблок есть сорт «антоновка», это не значит, что все яблоки этого сорта. Но где граница буквального понимания?
Для христианской веры она давно проведена, и называется эта граница «Символ веры». В нем изложены те основные вероучительные положения, без которых христианин – не христианин. И про воплощение, распятие, воскресение и вознесение Христа там сказано очень ясно. А к примеру, про сотворение мира – только то, что Бог его сотворил. Про солнце, стоявшее в небе при Иисусе Навине, не сказано вообще ничего.
Кстати, в Символе веры, главном тексте, описывающем веру христиан, Христос сначала назван светом и только потом – Богом. Есть желающие понять эти слова буквально и объявить Христа разновидностью электромагнитного излучения, а научную дисциплину оптику – злой ересью? До сих пор мне такие не встречались.
Но это, разумеется, еще не ответ на все недоумения. И как в прошлой главе нам понадобилось понятие необходимой и достаточной точности, так в этой нам понадобится другое понятие: язык описания.
Каждому наверняка приходилось признаваться в любви. И в большинстве случаев мы говорили о сердце, о звездах и цветах и о прочих предметах, не имеющих никакого отношения к нашей влюбленности. И никто наверняка не говорил о выбросе гормонов в кровь, хотя именно такое описание было бы самым точным с точки зрения физиологии. О любви принято говорить поэтическим – или, если угодно, мифологическим – языком.
Миф – одно из тех слов, которые все употребляют, но, как правило, имеют при этом в виду разные вещи. В бытовой речи это синоним слов «вымысел», «сказка», и о мифах говорят в связи с первобытными народами, которые не причастны научному знанию и считают, что все явления окружающего мира объясняются поступками могущественных духов.
Впрочем, глядя на происходящее вокруг, то и дело замечаешь, что и сегодня многие люди куда охотнее живут в пространстве мифа, нежели в логике рационального мышления. Например, во многие времена и у многих народов был популярен миф о том, что именно наш народ самый древний и самый славный, что он издревле окружен врагами и должен бороться за свое существование. За такой миф люди идут умирать куда охотнее, чем за логически выверенные формулы… Но, пожалуй, не будем о политике.
Наиболее удачное определение мы находим у одного из самых известных отечественных исследователей Елеазара Моисеевича Мелетинского:
Последние два слова требуют отдельного пояснения.
Как происходит мифологизация истории? Мы сами свидетели этому. Сегодня в России, к примеру, почитается князь Владимир как креститель Руси и основатель русского государства. Выбор религии воспринимается как «цивилизационный выбор», навсегда определивший судьбу нашего народа, и местом этого выбора называется Корсунь (она же Херсонес), греческий город на территории нынешнего Севастополя. А вот что пишет об этом событии самый древний источник, «Повесть временных лет»[33]:
Поделиться книгой: