Библия: Что было «на самом деле»?

С.: Но здесь псалмопевец явно говорит не о собственном опыте. Представьте себе, что Пушкин описывал бы ужасы ленинградской блокады и мечтал бы о победе над нацизмом – разве не было бы это доказательством, что от имени Пушкина пишет совсем другой человек, году эдак в 1942-м?

Р.: Давид написал этот псалом заранее.

С.: Вас не переубедить… А вы посмотрите, что стоит в самом конце 71-го псалма: «Конец молитв Давида, сына Иессея».

Р.: И что же? Дальше имя Давида упоминается еще не раз.

С.: А по-моему, это ясное свидетельство того, что Давид написал далеко не все из этих псалмов. А значит, авторство библейских книг в основном надуманное.

Р.: Вот теперь вы делаете неправомерные обобщения. Даже если один псалом не написан Давидом, это еще не значит, что все или хотя бы многие книги написаны не теми людьми.

С.: Ну хорошо, а первые две книги Царств, которые в еврейской традиции называются Книгами Самуила, – их написал Самуил?

Р.: Вполне вероятно.

С.: А вас не смущает, что смерть Самуила была описана уже в середине первой книги? То есть полторы книги он дописал уже после своей смерти?

Р.: Он тоже был пророк и мог написать об этом заранее.

С.: Совершенно неправдоподобно. Книги выглядят как историческое повествование, а не пророчество.

Р.: Впрочем, тут я не буду настаивать. Наверное, после смерти Самуила повествование продолжили пророки, пришедшие ему на смену, например Натан.

С.: А кто, по-вашему, написал Книгу Притчей Соломоновых?

Р.: Как кто? Разумеется, царь Соломон.

С.: Вообще-то, там приведены изречения других мудрецов, двое упомянуты по имени: Агур и Лемуэл со своей матерью. Целый авторский коллектив!

Р.: Но главным был все равно Соломон!

С.: К тому же сказано, что часть притчей собрали люди царя Хизкии, дальнего потомка Соломона.

Р.: Они просто хранители традиции.

С.: Или ее зачинатели. Да вы, пожалуй, скажете, что и Книгу Иова написал сам Иов?

Р.: Да нет, зачем же. Иов – ее главный герой. А написал ее, конечно же, Моисей.

С.: Да с чего вы взяли?

Р.: Смотрите, в Книге Иова не упоминается ни Израиль, ни Завет. Значит, она была написана еще до того, как Израиль вышел из Египта и заключил Завет с Богом. Но писал эту книгу, конечно, израильтянин. Кому и быть ее автором, как не Моисею?

С.: Но это же совершенно невозможно! Книга по языку и содержанию явно поздняя.

Р.: Это ваше личное мнение, которое нельзя доказать.

С.: Можно. Вот погодите… Моисей – он вообще герой Библии, а не автор.

Р.: Ну уж Пятикнижие, первые пять книг Ветхого Завета, точно написал Моисей! Этого вы не будете, надеюсь, отрицать?

С.: Обязательно буду! С чего вы взяли, что именно он?

Р.: Так учит церковь!

С.: Возможно, и учит, но в самом Пятикнижии об этом нет ни слова. Моисей нигде не говорит там от первого лица. И есть немало иных признаков, по которым он никак не мог быть автором этого текста.

Р.: Уверен, что все они могут быть легко объяснены, например, скромностью автора и его провидческим даром. И уж конечно, вы не будете спорить, что Книгу Исайи написал непосредственно Исайя, живший в VIII в. до н. э. в Иерусалиме? Сама книга указывает на это совершенно недвусмысленно!

С.: Главы до 39-й включительно содержат его пророчества, кем-то собранные и записанные.

Р.: А главы с 40-й?

С.: Писал явно другой человек, и, возможно, не один.

Р.: Вы совершенно не понимаете, что такое пророчество, и не верите в него!

С.: Нет, это вы не понимаете, как пишутся книги. По какому принципу вы вообще определяете авторство?

Р.: Автором каждой ветхозаветной книги считается пророк, бывший современником описываемых событий или живший сразу после них.

С.: При таком подходе, несомненно, Лев Толстой не мог написать книгу «Война и мир».

Р.: Писание невозможно сравнивать со светской литературой!

С.: Хорошо, а почему для вас вообще настолько важно, чтобы авторами оказывались именно пророки?

Р.: Тогда мы можем быть уверены, что Библия действительно Слово Божие!

С.: Вот именно это и заставляет меня относиться к ним так критически.

Р.: А меня – доверять им!

2.2. Так кто же автор?

Не так давно был издан русский перевод книги ученого-атеиста Барта Эрмана[28], которая сразу, начиная с крикливой картинки на обложке, обвиняет Библию в подлоге, лжи и фальсификации. Его ключевой аргумент заключается в том, что значительная часть новозаветных текстов не была написана теми людьми, на чье авторство указывает традиция, а значит, неведомые фальсификаторы сознательно вводили верующих в заблуждение, приписывая собственные построения непосредственно ученикам Иисуса. Мы говорим в этой книге о ВЗ, но многие высказанные Эрманом суждения относятся к нему даже в еще большей мере, так что стоит разобрать эти аргументы в самых общих чертах.

Надо сказать, что русское издание книги очень сильно отличается от английского: обложка вся изукрашена словами «подлог», «ложь», «обман», причем эти слова расположены так, что образуют собой крест. Видишь как будто христианский символ, а, приглядевшись, обнаруживаешь, что он состоит из сплошного обмана. Но это уже вопрос не к Эрману, серьезному ученому, а к издателям книги, которые действовали по логике пропагандистов советского периода. Впрочем, уже существуют ответы Эрману, но, к сожалению, пока только на Западе (см., к примеру, сборник, сочетающий традиционный христианский взгляд с научной аргументацией[29]).

Действительно ли библейские книги написаны не теми людьми, кому их приписывает традиция? Если да, то что это означает? И что мы знаем вообще об авторстве в древние времена? Давайте попробуем разобраться с авторством в нынешнем мире, где мы нередко сталкиваемся с этой проблемой. Рассмотрим несколько типичных ситуаций.

1. Гражданин Петров приходит в суд с распиской от гражданина Иванова, где тот обещает вернуть крупную сумму денег, взятую в долг. Гражданин Иванов отрицает, что он автор расписки. Тогда суд назначает графологическую экспертизу: текст расписки сравнивается с образцами почерка Иванова, взятыми в присутствии эксперта. Если почерки не совпадут, перед нами несомненный случай подлога – как раз такого, о котором говорит Эрман.

Применительно к древности такая экспертиза невозможна просто потому, что тексты оригиналов до нас не дошли ни в одном случае – не только от библейских авторов, но и от Вергилия или Гомера. Более того, в литературе известны случаи, когда текст переписывал не автор: С. А. Толстая переписывала для своего мужа текст «Войны и мира», но никому не придет в голову сомневаться в том, кто был автором романа.

2. Переводчик Иванов создает перевод книги, написанной писателем Джонсоном. При издании книги будет отмечено и авторство оригинала, и авторство перевода. Переводов одной книги может быть несколько, причем каждый будет нести на себе отпечаток индивидуального стиля переводчика, особенно если это высокая литература. Читая В. Гёте в переводе Л. Б. Пастернака, не всегда можешь отличить стиль одного поэта от стиля другого, а Гомер в русской литературе, видимо, всегда будет говорить голосами Н. И. Гнедича, В. А. Жуковского и В. В. Вересаева.

Но и грань между переводом и пересказом или переложением определить не так просто. Скажем, «Буратино» А. Н. Толстого, безусловно, не перевод книги «Пиноккио», написанной К. Коллоди. Но можно ли назвать это произведение полностью оригинальным? Можно ли сказать, что Толстой ничего не заимствовал у Коллоди? Безусловно, нет, и в древности подобные вольные переложения и адаптации были распространены еще больше, чем в наше время: например, римские комедиографы Плавт и Теренций весьма вольно «адаптировали» комедии греческих авторов, прежде всего Менандра. Можно ли однозначно сказать, что они – единственные авторы своих комедий? И да и нет, смотря что мы называем авторством.

В основе четырех Евангелий, написанных на греческом языке, тоже явно лежали некоторые тексты, устные или письменные, составленные на арамейском или даже древнееврейском языке, – евангелисты не садились за стол, чтобы сочинить принципиально новую историю, но скорее записывали историю, всем уже хорошо и давно известную. Можно ли сказать, что они были единоличными авторами своих текстов? Опять-таки в зависимости от того, что мы назовем авторством.

3. Иванов – крупный политический деятель, он обращается к народу с речью, которую для него подготовили спичрайтеры. Он не писал этой речи в прямом и непосредственном смысле слова, она не несет отпечатка его индивидуального стиля, но он все же авторизовал ее, дал тексту свое имя, зачитав его перед телекамерами. Разумеется, спичрайтеры писали не произвольно, они выполняли задание руководителя и старались изложить его идеи в максимально точном виде. Можно ли считать его автором? Опять-таки, как договоримся.

Как ясно видно из новозаветных посланий, у их авторов могли быть своего рода секретари, и мы не знаем, только ли они записывали под диктовку или иногда участвовали собственно в составлении текста.

4. Наш старый приятель Иванов написал диссертацию, но его обвинили в плагиате. Чтобы проверить, насколько самостоятелен его труд, текст диссертации при помощи специальной программы сравнивается со всеми диссертациями, которые находятся в распоряжении Российской государственной библиотеки. Как нетрудно понять, библейские тексты уже так или иначе сравнили со всеми текстами, написанными прежде них, и сделали много интересных выводов: как, к примеру, соотносится повествование Книги Бытия о Всемирном потопе с вавилонскими мифами о нем же. Но примеров прямого плагиата все же не обнаружено.

Впрочем, если даже выяснится, что текст диссертации уникален и не совпадает ни с одним предшествующим текстом, это еще не означает, что диссертант его написал сам. А может быть, за него трудился кто-то другой? В мире науки, да и в литературе, это происходит сплошь и рядом. Тогда необходимо сравнить образцы творчества нашего автора со спорным текстом, но эти образцы должны бесспорно принадлежать предполагаемому автору, как и в случае с долговой распиской. Излишне напоминать, что из древних времен такие образцы до нас просто не дошли: мы можем сравнивать два произведения, носящих имя одного автора, но ни в одном случае авторство не будет заверено нотариально.

До сих пор спорят, писал ли М. А. Шолохов роман «Тихий Дон» или воспользовался текстом кого-то другого. Спорят и о том, мог ли У. Шекспир, простой провинциал, написать все тексты, которые носят его имя. А знаменитый «гомеровский вопрос» сводится даже не к авторству «Илиады» и «Одиссеи», он, по сути, еще и о том, существовал ли Гомер как историческая личность. Впрочем, все ученые согласятся, что Гомер этих поэм не писал – они были записаны намного позднее предполагаемого времени его жизни, он мог быть разве что сочинителем устной версии. Но если так, то, вероятно, сказители последующих времен, передавая его текст, добавляли и нечто от себя. И сам он, с другой стороны, мог воспользоваться теми преданиями, которые дошли до него. Тогда в лучшем случае Гомер – главный среди множества авторов этих поэм, но он не придумал их полностью, как Толстой «Войну и мир», и не он отнес их в типографию или мастерскую по переписыванию книг. Его авторство в любом случае относительно и условно, но никто не кричит о подлоге.

5. Пресловутый Иванов пересматривает свои юношеские дневники и письма. Он видит, каким был чистым и честным (или глупым и наивным) десятилетия назад, сейчас он на многое смотрит иначе и иначе называет те же самые вещи. Он – та же самая личность, но как в его организме сменились молекулы и многие клетки, так и в сознании многое изменилось. Сегодня в сети можно увидеть цитаты из разных высказываний, прозвучавших в ранние девяностые годы, и сравнить их с тем, что говорят те же самые люди четверть века спустя. Разница бывает порой шокирующей, но у нас есть надежные свидетельства, что в обоих случаях говорило одно и то же физическое лицо. Назовем ли его одним и тем же автором? Или скажем, что это два разных автора, с разными стилями и разными взглядами? Опять-таки все зависит от условностей и договоренностей. А ведь библейские авторы тоже менялись с течением времени: узнал бы апостол Павел себя в юношеских заметках пламенного фарисея Савла? И разве его превращение в Павла навсегда закрыло для него возможность развиваться и меняться?

6. Наконец, печальная новость: Иванов, видный ученый, скончался, не завершив важный научный труд. Тем не менее остались черновики и близкий круг единомышленников, которые обсуждали эту работу с Ивановым и прекрасно знали его позицию по всем основным вопросам. После похорон они решили издать работу своего учителя, для чего им потребовалось обработать черновики, возможно слегка дополнив их, проверив и уточнив некоторые детали, добавив новую литературу по теме. Но изданный посмертно труд носит имя Иванова, хотя всем понятно, что Иванов не сдавал рукопись в издательство и что если бы он сам писал текст, то наверняка многое сформулировал бы чуть-чуть иначе. Но автор – именно он.

В мире науки так происходит довольно часто. Но не могло ли так получиться и с библейскими книгами: ученики и последователи завершали труд, начатый предшественником, записывали произнесенные пророчества или оформляли послания апостолов? Тогда получается, что книга создана и передана нам носителями традиции, основанной неким человеком.

В древности нечто подобное случилось, судя по всему, с Пифагором – мыслителем, в существовании которого никто всерьез не сомневается. Но при этом ему приписывается множество идей, из которых нам лучше всего известна теорема про квадрат гипотенузы, равный сумме квадратов катетов. Теорему, пожалуй, впервые доказал сам Пифагор, но то сложное учение, которое впоследствии назвали пифагорейством, явно было составлено в некоторой степени его учениками, а не лично им самим. Можем ли мы сказать, что пифагорейство придумал Пифагор? Или, наоборот, что его придумал не он сам? Оба утверждения будут в значительной мере произвольными.

7. Теперь представим себе следующую ситуацию. В нашей книге спорят между собой Ревнитель и Скептик. Это вымышленные фигуры, но я для большей литературности мог бы дать им имена и говорить от их имени, и так поступил бы не я один. Так, скажем, возник в середине XIX в. Козьма Прутков – коллективная литературная маска, заведомо несуществующий автор. Или даже не автор, а рассказчик, то есть тот, в чьи уста автору или авторам хочется вложить свое повествование, чтобы придать ему большую выразительность. Может ли так получиться, что через несколько столетий будут утрачены все сведения о литераторах, создавших образ Козьмы Пруткова, и он будет восприниматься как единственно возможный автор приписанных ему текстов?

Вполне возможно, что такая история произошла, к примеру, с Гомером. Не исключено, что он – собирательный образ аэда, певца великих подвигов славных героев, введенный просто для удобства. Но нет никакого сомнения, что в реальности существовало некоторое количество подобных аэдов-гомеров, о которых мы ничего не знаем. Тексты, авторство которых приписано некоему человеку, заведомо их не писавшему, принято называть псевдоэпиграфами.

Итак, насколько справедливы претензии Эрмана (особенно в том заостренном виде, в котором они предстают перед русским читателем его книг)? Фактически он утверждает, что об авторстве можно говорить лишь в случае (1), когда оно подтверждено документально. А если подтверждения нет, или тем более если документально доказано, что гражданин Иванов не писал данного текста собственноручно, можно говорить о подлоге. Но такой подход привносит требования, которые просто отсутствовали в древности, да и в наши дни не во всех ситуациях обязательны.

Впрочем, Эрман писал о НЗ, а мы в этой книге мы говорим о ВЗ, или Танахе, как и наши Ревнитель со Скептиком. В этой части Библии авторская индивидуальность менее заметна, чем в НЗ, да и датировка бывает очень сомнительной, с диапазоном в столетия. С другой стороны, страсти кипят куда меньше, и потому можно относительно спокойно разобраться с тем, что вообще есть авторство и как мы можем о нем судить. И, может быть, потом, в следующей книге, мы порассуждаем об авторстве книг НЗ.

2.3. Притчи Соломоновы и не только

Притчи Соломоновы – кристально ясный случай, когда сама книга недвусмысленно указывает на автора: «Притчи Соломона, сына Давидова, царя Израиля» (Притч. 1:1). Можно соглашаться, можно нет, но однозначных свидетельств ни в поддержку, ни против такого авторства просто не существует, и вряд ли они могут быть найдены в будущем.

Да, но что он говорит о себе сам? Что автор – Соломон, но не только он. В 24:23 есть еще подзаголовок: «Вот другие слова мудрецов». Даже если Соломон был одним из этих мудрецов, сами эти слова написал не он, а кто-то другой.

Дальше еще интереснее. 25-я глава начинается с подзаголовка: «Вот другие притчи Соломона, сохраненные людьми Хизкии, царя Иудеи». Как бы мы посмотрели на сборник произведений Державина или Ломоносова, записанный впервые нашими современниками? А тут как раз примерно такая дистанция. Точные даты правления царей всегда вызывают споры, но по традиционным датировкам Соломон – это середина Х в. до н. э., Хизкия – конец VIII в. до н. э., разница составляет более двух столетий. Вероятнее всего, эти изречения были известны лишь в устной форме, а «людям Хизкии» пришлось их собирать и записывать. Впрочем, это мог быть и письменный текст, но ясно одно: сам Соломон никак не мог держать в руках ту книгу, которую мы сегодня видим перед собой, – как минимум начиная с 25-й главы идет добавление более позднего времени.

Впрочем, «люди Хизкии» не ограничились теми изречениями, которые приписывались Соломону. 30-я глава содержит изречения Агура, 31-я – матери Лемуэла, причем об этих мудрецах совершенно ничего не известно. Учитывая, что эти главы стоят в самом конце книги, даже трудно представить себе, что их включил в свое произведение сам Соломон в качестве пространной цитаты – скорее всего, составитель книги просто присоединил их в самом конце, не считая Соломона автором, но видя явное смысловое и тематическое сходство этих глав с собственно Соломоновым сборником.

Итак, название книги «Притчи Соломона» никак не означает, что вся эта книга была целиком и полностью написана царем Соломоном или в нынешнем виде завершена лично им. Сам текст книги явно опровергает такую точку зрения, и никто не считает эту книгу подлогом. Судя по всему, это сборник изречений, автором которых считался Соломон, к которым позднее был добавлен другой подобный сборник, а еще позднее – просто «изречения мудрецов», в том числе изречения Агура и Лемуэла, которые были близки Соломоновым по форме и содержанию.

Тут можно провести параллель с Псалтирью, автором которой традиционно считается Давид, отец Соломона. Давид как великий поэт и Соломон как великий мудрец могли быть своего рода основателями определенной традиции, которая продолжалась и после их смерти. Ключевую роль здесь играла община, которая собирала и сохраняла эти тексты и ничуть не стеснялась того обстоятельства, что книга в любом случае написана не полностью тем человеком, чье имя носит.

Более того, если вдруг окажется, что Соломон скорее собирательный образ идеального царя (к этому предположению нам еще предстоит вернуться в 5-й главе нашей книги), от этого изменится немногое. Он – идеальный рассказчик, мудрый и верный Богу человек на троне, а Соломонова традиция (как гомеровская или пифагорейская, если проводить греческие параллели) явно развивалась после его жизни, она была живой, она редактировала и расширяла этот текст, оглядываясь на образ мудреца и праведника на израильском престоле – царя Соломона.

2.4. Многослойный Иов

Книгу Иова, как можно было понять по реплике Ревнителя, традиционно приписывают Моисею по простому принципу: Иов – история очень древняя, в ней не упомянуты ни Израиль, ни иудеи (единственная такая книга в ВЗ), так что ее должен был написать еще до их появления первый великий пророк, который жил после описанных в ней событий. А это явно Моисей.

Однако Скептик считал, что эту книгу по языку следует отнести к самым поздним книгам ВЗ. Начнем с внешних признаков: в ней есть следы влияния арамейского, а возможно, даже персидского языка. Примеров не так уж много, зато они яркие: например, слово מַעֲבָד ма‘бад «работа» (Иов 34:25) или выражение אַחֲרֵי־זֹאת ахаре-зот «после этого» (Иов 42:16). Скажем, встретить их в книге, написанной Моисеем, настолько же странно, как наткнуться на французские слова и выражения где-нибудь в «Повести временных лет» – они бы явно свидетельствовали, что эта книга написана не раньше XVIII в., когда русские писатели стали массово знакомиться с французской литературой. Точно так же и евреи вряд ли познакомились с персидским языком прежде возникновения великой Персидской империи, в которой арамейский был языком межнационального общения.

Ревнитель, правда, мог бы возразить, что это просто иноземный акцент, ведь Иов жил в земле Уц, расположенной в Эдоме (хотя есть и другие версии). Да мало ли где употребляются арамеизмы, этот язык не моложе древнееврейского! В Притчах, к примеру, сын называется по-арамейски בַּר бар вместо еврейского בֵּן бен (Притч. 31:2). Впрочем, как раз это арамейское слово в начале 31-й главы Притчей может указывать на позднее происхождение данной конкретной главы и вложено в уста матери загадочного Лемуэла, неизраильтянина, там оно как раз может быть цитатой из какого-нибудь арамейскоязычного мудреца с сохранением соответствующего колорита. То есть употребление отдельных слов может подсказывать, что книга написана после Вавилонского плена, но не может этого однозначно доказать.

Правда, в книге есть и некоторые архаичные черты, например местоименный суффикс 3-го лица -мо (Притч. 27:23): עָלֵימוֹ ‘алемо «на него», и тут же рядом находим форму כַפֵּימוֹ каппемо «руки его». Но это может быть свойством поэтического языка, который по определению архаичен. К тому же в этом стихе получается хорошее созвучие со словом מִמְּקֹמוֹ миммекомо «с места его», где последний согласный м относится уже к корню. Но подобные архаичные формы вроде «отче» или «старче» встречаются в русском языке и по сей день (кстати, местоимение «сей» – тоже архаизм).

Но главное лингвистическое свидетельство не в отдельных словах, а в грамматике, прежде всего в использовании глагольных форм. Употребить отдельное слово или выражение на чужом языке может всякий автор, но последовательные и систематические изменения в грамматике свидетельствуют о более позднем времени написания. В Книге Иова мы постоянно встречаем последовательность глагольных форм yiqtol weyiqtol вместо классической yiqtol weqatal (например, Иов 3:13). Объяснять здесь подробно, что это такое, вряд ли стоит, просто пусть читатель, незнакомый с древнееврейской грамматикой, поверит, что это явный признак послебиблейского иврита.

Но есть и другие причины считать, что эта книга была написана вовсе не Моисеем. Его имя, по сути, связано с одним, но глобальным событием: рождением народа Израиля и заключением Завета. Как уже было сказано, в Книге Иова даже не упомянуты ни Израиль, ни Завет, да и вся эта история не нуждается в таком упоминании. Если бы не существовало такого народа и такого Завета, в судьбе Иова ничего бы не изменилось. Именно поэтому крайне трудно представить, что Моисей мог написать этот текст.

Проблематика книги совершенно иная, чем в Пятикнижии. Там мы видим народ, который ищет, как жить перед Богом благочестиво, чтобы все вышло хорошо. Здесь – человек, который заведомо благочестив, практически безгрешен, при этом все выходит очень плохо и он не может понять почему. Это антитезис едва ли не ко всему, что сказано в Пятикнижии. И возникает ощущение, что автор и читатели либо не знали ничего о Законе и Израиле (что крайне маловероятно), либо что с вопросом «как Израилю жить по Закону» они в общем и целом разобрались и пытаются понять что-то другое. Книга Иова – про нагого, страдающего, одинокого человека перед Богом, с которым он страстно желает поспорить, как бы оставляя в стороне все вопросы практического благочестия.

Так кто же написал эту книгу? Мы не имеем об этом ни малейшего представления, и подсказок взять неоткуда. Но мы можем представить себе, как она писалась, тут поможет текст самой книги, особенно если мы вспомним те выводы, которые сделали о Книге Притчей. Если мы посмотрим на то, как устроена Книга Иова, то увидим в ней несколько слоев. Причем каждый следующий слой совершенно самостоятелен – если бы его не было, никто бы не заметил его отсутствия.

Самый первый слой – это прозаическая история о праведнике, который остался верным среди испытаний и был награжден за это Богом. Собственно, именно эта версия рассказана в Коране, где Иов носит арабское имя Айюб, а в библейской книге она занимает главы 1–2 и 42-ю.

Но самое для нас интересное в книге – это, конечно, диалоги Иова с тремя его друзьями, которые написаны совсем иначе; это яркие поэтические главы с 3-й по 31-ю, за вычетом 28-й, где неожиданно появляется гимн Премудрости, очень похожий на Книгу Притчей. Он формально вставлен в середину речи Иова, но к аргументации Иова совершенно никакого отношения не имеет, да и вообще после него Иов продолжает свои речи, словно гимна нет. Этот гимн как будто партия хора в античной трагедии: вот Иов, протагонист, выходит, беседует со своими оппонентами, а на заднем плане хор поет гимн Премудрости, который напрямую не связан с действием, но скорее служит фоном.

А в главах 32–37 абсолютно ниоткуда появляется новый персонаж – Элигу, которого там раньше не было, и ничего не сказано о том, кто он и в какой момент присоединился к четырем основным героям. Элигу произносит длинную речь, на которую никто не отвечает, которую никто даже не замечает. Сразу возникает ощущение, что эта речь добавлена позднее как комментарий на все предшествующее – потому герои и не заметили комментатора. Далее, в гла-вах 38–41, Господь, не обращая никакого внимания на Элигу, отвечает Иову, упоминая в самом конце речи вскользь и его друзей.

Можно представить себе, что эти слои возникали не сразу, а постепенно. Первой была краткая история про невинного страдальца, который все претерпел, и Господь его наградил. Затем добавился напряженный поэтический диалог с друзьями, отдельно дополненный гимном Премудрости, и заключительная беседа Господа с Иовом (трудно сказать, в какой последовательности).

Самый последний элемент, очевидно, речь Элигу, полностью выпадающая из повествования, своего рода комментарий благочестивого читателя, который не может согласиться ни с Иовом, ни с друзьями и вкратце излагает свое понимание всех обсуждавшихся вопросов.

И что интересно: если мы открываем русский Синодальный перевод, то видим, что этот слоеный пирог продолжал печься и после того, как возникла окончательная версия еврейского текста (именно с него и делался Синодальный перевод). В примечании к Синодальному переводу мы читаем следующую информацию:

В Славянской Библии к книге Иова имеется следующее добавление: «Написано, что он восстанет с теми, коих воскресит Господь. О нем толкуется в Сирской книге, что жил он в земле Авситидийской на пределах Идумеи и Аравии; прежде же было имя ему Иовав. Взяв жену Аравитянку, родил сына, которому имя Еннон. Происходил он от отца Зарефа, сынов Исавовых сын, матери же Воссоры, так что был он пятым от Авраама. И сии цари, царствовавшие в Едоме, какою страною и он обладал: первый Валак, сын Веора, и имя городу его Деннава; после же Валака Иовав, называемый Иовом; после сего Ассом, игемон из Феманитской страны; после него Адад, сын Варада, поразивший Мадиама на поле Моава, – и имя городу его Гефем. Пришедшие же к нему друзья, Елифаз (сын Софона) от сынов Исавовых, царь Феманский, Валдад (сын Амнона Ховарского) савхейский властитель, Софар Минейский царь. (Феман, сын Елифаза, игемон Идумеи. О нем говорится в книге Сирской, что жил в земле Авситидийский, около берегов Евфрата; прежде имя его было Иовав, отец же его был Зареф, от востока солнца.)»

Русский перевод ссылается на славянский текст, который, в свою очередь, пересказывает некую «сирскую» (сирийскую) книгу, и в этой книге мы находим как раз то, чего начисто лишен еврейский текст: точную привязку главного героя к месту, времени и, самое главное, генеалогии. Иов еврейского текста наг и одинок перед Богом, он буквально никто, просто страдающий праведник, а вот Иов Сирской книги уже оброс всевозможными «паспортными данными» и прочно вписан в контекст Священной истории.

И создатели Синодального перевода очень четко это ощущали: они вынесли это более позднее добавление в примечание и снабдили его указанием, где именно данный вариант текста встречается.

Но что тогда мешает нам предположить, что и еврейский текст сложился не сразу, что он тоже развивался от краткой истории о невинном страдальце до сложно устроенной драматической поэмы и, может быть, имел несколько авторов? Впрочем, всего этого мы не можем теперь ни доказать, ни опровергнуть и вряд ли когда-нибудь сможем.

2.5. А теперь Пятикнижие

В предыдущем разделе мы говорили о Пятикнижии так, словно Моисей – его несомненный и общепризнанный автор. Для нашего Ревнителя это действительно так… но только для него и для людей, полностью доверяющих традиционным датировкам. Да, первые пять книг Библии традиционно называются Моисеевыми. Но с давних времен в них замечали детали, которые Моисей написать никак не мог.