Библия: Что было «на самом деле»?

В 6496 (988) году пошел Владимир с войском на Корсунь, город греческий, и затворились корсуняне в городе. И стал Владимир на той стороне города у пристани, в расстоянии полета стрелы от города, и сражались крепко из города. Владимир же осадил город. Люди в городе стали изнемогать, и сказал Владимир горожанам: «Если не сдадитесь, то простою и три года». Они же не послушались его, Владимир же, изготовив войско свое, приказал присыпать насыпь к городским стенам. И когда насыпали, они, корсунцы, подкопав стену городскую, выкрадывали подсыпанную землю, и носили ее себе в город, и ссыпали посреди города. Воины же присыпали еще больше, и Владимир стоял. И вот некий муж корсунянин, именем Анастас, пустил стрелу, написав на ней: «Перекопай и перейми воду, идет она по трубам из колодцев, которые за тобою с востока». Владимир же, услышав об этом, посмотрел на небо и сказал: «Если сбудется это, – сам крещусь!» И тотчас же повелел копать наперерез трубам и перенял воду. Люди изнемогли от жажды и сдались[34].

Какой цивилизационный выбор, какое основание государства? Языческий варяжский конунг нападает на византийский город, подробнейшим образом описывается технология осады, предательство одного из осажденных и обет конунга принять другую религию в случае успешной осады.

Далее, кстати, следует еще одна мотивация: Владимир в качестве дани от побежденных требует себе в жены царевну, но византийский двор требует от него принять крещение, нельзя же выдавать православную царевну за язычника. Владимир принимает крещение, чтобы породниться с самым могущественным двором своего времени.

Разумеется, это лишь один из эпизодов жизни Владимира, далеко не первый, когда ему пришлось задуматься над своей религиозной принадлежностью, у его выбора были и иные причины, как рассказывает «Повесть временных лет» в других местах. О сомнениях Владимира и Крещении Руси, надо заметить, говорится развернуто и подробно. Но характерно, что этот самый корсунский эпизод в нашем общественном сознании проделал путь от еще одного взятия очередного города очередной варварской дружиной, каких много было в Средние века, до ключевого события всей российской истории.

А уж как мифологизировались в советские времена вполне реальные исторические персонажи вроде В. И. Чапаева, нечего и говорить. Все события из их жизни излагались в общем и целом верно, просто преподносились как события мифологические, объясняющие не столько историю, сколько настоящее. Какие именно события будут мифологизироваться в то время, когда вы будете читать эту книгу, вы легко можете определить сами.

Есть ли мифологический или, лучше сказать, мифопоэтический язык в Библии? Сколько угодно. И не всегда даже ясно, что надо понимать именно в этом ключе. Наверное, многие согласятся, что Эдемский сад во второй главе Бытия описывается именно этим языком – хотя бы потому, что там четыре реки вытекают из одного источника (Быт. 2:10), чего на земном шаре не случается.

Основная задача исторической науки была сформулирована прусским историком Леопольдом фон Ранке в начале XIX в.: «Показать, как это было на самом деле». Он имел в виду прежде всего примерно то же, что римский историк I–II вв. Тацит, который повествовал о прошедших событиях «без гнева и пристрастия», то есть не пытался оправдывать или обвинять исторических персонажей, не отбирал факты, которые подтверждают мнение историка о прошедших событиях. Собственно, это и отличает честную историческую науку от идеологической пропаганды, которую нередко пытались и пытаются выдавать за историю.

Однако за почти два столетия, прошедшие с тех пор, как Ранке высказал этот принцип, в гуманитарных науках изменилось очень многое, и эта цель уже не кажется такой достижимой, как прежде. А что, если фактов у нас недостаточно, свидетельства невозможно проверить, они противоречат друг другу и т. д.? А что, если каждый историк, несмотря на стремление к объективности, все же не может абстрагироваться от собственных мнений и оценок и неизбежно оказывается пристрастным, а порой и гневливым? Значит ли это, что в наше постмодернистское время невозможна вообще никакая объективная «всеобщая история», а возможен лишь набор разнообразных нарративов, из которых каждый выбирает себе подходящий, а при его отсутствии конструирует новый? Но в таком случае историю невозможно больше считать наукой.

Когда мы приступаем к историческому анализу повествований, изложенных в Библии, проблема субъективности становится особенно острой. Речь идет о событиях, которые произошли (если произошли) 2000 и более лет тому назад, от которых во множестве случаев не осталось, да и не могло остаться материальных подтверждений; а тексты, в которых эти события описаны, с момента своего появления на свет или вскоре после него были объявлены Священным Писанием, Божественным Откровением и сохраняют этот статус по сей день для разных религиозных групп.

Христиане разных конфессий и деноминаций составляют около трети населения мира, это самая многочисленная группа (разумеется, точные цифры зависят от методики подсчета, но в целом эту оценку никто не оспаривает). Иудеев гораздо меньше, но их вклад в мировую культуру трудно переоценить. Для тех и других библейские книги – Священное Писание.

Более того, библеистика как наука возникла и развивалась почти исключительно в религиозной среде, она у своих истоков была всего лишь вспомогательной дисциплиной, цель которой – помочь общине верующих правильно истолковать свое Священное Писание. И надо признать, что западная (а значит, и общемировая) гуманитарная наука в своем нынешнем виде возникла не в последнюю очередь как раз в процессе его истолкования и понимания.

Мы в общих чертах разобрались, что такое миф. А что такое история? Об этом много спорят[35], но можно счесть общепринятым следующий взгляд.

История есть нечто большее, чем запись о произошедших событиях. История в широком смысле – это общественно значимое системное повествование о прошлом, в котором проанализированы различные источники, выделено главное и типичное, установлена хронология, проведены причинно-следственные связи между событиями, даны оценки событиям и их участникам и сделаны некоторые выводы на будущее. Этим история отличается от мифа – совокупности объясняющих прошлое легенд и преданий, в которых отсутствует критический анализ, а события, как правило, не приведены ни в какую систему, лишены абсолютной и относительной хронологии, связаны скорее по ассоциации и понимаются как постоянно воспроизводящиеся, причем их герои условны и одномерны (вот нам и понадобилось еще одно определение мифа).

Сказитель-мифограф повествует, что мир неизменен, им управляют высшие и неподвластные человеку силы, а историк объясняет, какие именно поступки каких именно людей привели к нынешнему положению вещей и какие рекомендации можно дать на будущее, чтобы мир менялся в желаемом направлении. При этом, разумеется, в рассказе историка точно так же могут действовать высшие силы, но они не являются единственным или даже главным волевым субъектом. Для историка ход событий определяет не судьба и не божество, но прежде всего сам человек.

При этом, как отмечает Барри Шварц, исследователь истории США, повествования о знаковых фигурах прошлого нужны не просто для того, чтобы узнать о них больше фактов. Прошлое, пишет он, «сопоставляется с настоящим как модель общества и модель для общества. Как модель общества, коллективная память отражает прошедшие события в соответствии с нуждами, интересами, опасениями и надеждами в настоящем. Как модель для общества, коллективная память исполняет две функции: она предлагает образец, формирующий и направляющий поведение, и рамки, в которых люди ищут и находят смысл своему нынешнему существованию. Коллективная память влияет на социальную реальность: отражает, формирует и ставит ее в определенные рамки»[36] (курсив авторский).

Чтобы превратить повествование о произошедших событиях в связную историю, историку необходима идеология – общественно значимая система идей, воззрений, верований и критериев, которая отражает интересы определенной группы людей и которую ее носитель считает правильной и стремится распространить. В угоду своей идеологии недобросовестный историк может искажать, замалчивать или придумывать факты, проводить неправомерные связи и т. д., но даже самый добросовестный историк не вполне объективен, он исходит из собственных, а чаще групповых представлений. Давая оценки, даже совершенно однозначные (политика Гитлера привела ко Второй мировой войне и огромным бедствиям), историк неизбежно исходит из некоторых предпосылок о том, что есть добро и зло и как именно выстроены причинно-следственные связи.

Впрочем, когда в сознании автора сложилась некая историческая картина, процесс еще далеко не закончен. Перенося эту картину на бумагу, папирус, пергамен и так далее, автор создает историческую литературу – художественно выстроенный и оформленный текст со своими особенностями. Ни исторические события, ни идеология автора не переносятся в этот текст напрямую: «Давид глубоко и искренне верил в Бога, и я считаю, что это было хорошо, нам надо ему в этом подражать». Историк, создавая свой труд, широко пользуется разного рода литературными приемами, часть из которых универсальна, а часть – культурно обусловлена и при переводе на современные языки может быть понята неадекватно.

Довольно радикально сформулировал это Хейден Уайт: «Когда читатель понимает, что повествование представлено в виде исторического нарратива определенной формы, например как эпос, роман, трагедия, комедия или фарс, он, можно сказать, понял, какое значение порождает этот дискурс. Понимание есть не что иное, как признание формы нарратива»[37].

Что происходит при анализе такой исторической литературы? Добросовестный исследователь старается понять, каковы литературные особенности этого текста, какой видели историю его автор или авторы, а для этого ему неизбежно придется задаться вопросом о свойственной им идеологии. Упустив один из элементов анализа, исследователь легко впадет либо в примитивизацию («как написано, так оно все и было»), либо в мифологизацию (произвольный отбор фактов и проведение связей между ними по ассоциации, например, «выгодно ли это нашей социальной группе»).

Далее современный исследователь обычно приступает к реконструкции – стремится описать с наибольшей вероятностью, достоверностью и полнотой наибольшее число событий, которые легли в основу исторического повествования. При этом, особенно когда мы говорим о древней истории, добросовестный реконструктор осознает, что все описываемые им события не могут быть восстановлены полностью, во всех деталях, а нередко возникают противоречивые версии. Как обычно это и происходит в науке, наиболее убедительной считается та версия или гипотеза, которая объясняет наибольшее количество известных фактов с наименьшим количеством допущений. Но одновременно ученый осознает пределы своего познания и не утверждает, что самая убедительная гипотеза есть истина в последней инстанции.

Попробуем что-нибудь реконструировать? Начнем с тех страниц Книги Бытия, которые содержат больше всего мифологических элементов. В следующем разделе мы поговорим, к примеру, об эволюции: отрицает ли ее Библия? Сколько было споров и даже судебных процессов! Может быть, нам взять и отказаться целиком и полностью от мифа, а выделить исключительно исторически достоверные события? Если бы мы могли это сделать!

Здесь читатель может остановиться и задуматься о том, какую роль различные мифологемы играли в истории России и других республик бывшего СССР в постсоветский период. Одни из этих мифологем он может поддерживать и разделять, другие считать неверными и вредными в перспективе исторического развития, но нет сомнений, что чистой логикой многие из событий постсоветской истории объяснить просто невозможно. Очевидно, дело в том, что мифологическое (образное, интуитивное) мышление настолько же свойственно человеку, как и логическое, и избавиться от него полностью невозможно.

Что остается делать, если мы читаем явно необъективные тексты, повествующие о событиях, которые имеют такое огромное значение для разных религиозных общин? Можем ли мы вообще говорить о какой бы то ни было «истории Древнего Израиля», если вся она оказывается предметом веры или неверия?

Каждый решает это для себя, но я бы предложил три основных принципа:

1) потребность в контексте;

2) презумпция историчности;

3) осознанная субъективность.

Ни одно историческое повествование не может быть верно воспринято вне контекста – и литературного контекста того произведения, где мы прочитали рассказ, и историко-культурного фона, на котором разворачивались события.

Что можем мы сказать о патриархах: Аврааме, Исааке и Иакове? Можем ли подтвердить или опровергнуть хоть какие-то из связанных с ними повествований? По-видимому, нет. Но есть возможность сравнить эти повествования с тем, что мы знаем о жизни людей в ту эпоху. В свое время очень помогли в этом отношении глиняные таблички из месопотамского города Нузи – обычные деловые документы середины II тысячелетия до н. э. Из них мы узнаем, что наследником бездетной пары вполне мог стать раб, а служанка жены могла быть своего рода «суррогатной матерью», рождая детей, которые считались детьми самих супругов, – ровно так, как это происходило в историях Авраама и Иакова.

Еще одна область, где древние деловые документы позволили восстановить контекст, – это договоры между царем и его вассальным правителем. Такой договор начинается с определения сторон и с предыстории, объясняющей, как стороны пришли к таким отношениям. Затем подробно излагаются обязанности вассала, перечисляются благословения за их соблюдение и проклятия за нарушение, в свидетельство призываются боги. Текст такого соглашения помещался в святилище и периодически заново прочитывался вслух.

Нетрудно заметить, что Завет, заключенный между Господом и народом Израиля, в общем и целом выстроен по такому же принципу, и даже Книга Бытия, которая повествует о возникновении этого мира, и всего человечества, и предков Израиля, служит своего рода прологом к заключению Завета: а собственно, кто такой Господь и кто такие израильтяне, чтобы им вступать в договорные отношения между собой?

В суде существует презумпция невиновности: каждый человек считается невиновным, пока не доказано обратное. Для историков, возможно, стоит исходить из презумпции историчности: признавать за базовую версию ту, которая донесена до нас традицией. Это не означает отстаивать ее любой ценой, традиционная версия может содержать множество неточностей и нуждаться в поправках, а иногда быть и вовсе неверной. Да и бывает, что единой всеобщей версии не существует – традиции могут расходиться.

И все же стоит, пожалуй, считать традицию достоверной, пока не будет доказано противоположное, – просто потому, что иначе у нас не будет общей отправной точки. Минималисты, о которых уже шла речь в разделе 1.4. «Что такое библеистика?», предлагают противоположное: считать историчным только то, что со стопроцентной убедительностью доказано материальными свидетельствами. Но при таком подходе большая часть древней и средневековой истории окажется просто вычеркнутой из учебников, а это откроет дорогу откровенным спекуляциям и фальсификациям. Возможно, расцвет «новой хронологии» в России рубежа XX–XXI вв. связан именно с тем, что официальная и традиционная версия истории, основанная на концепции классовой борьбы, оказалась недостоверной и была низвержена, а ничего нового на горизонте не появилось. Свято место не бывает пусто – и его заняли фальсификации.

Традиционная версия, возможно, не всегда точна и полна, но она дает неплохую общую площадку, на которой может быть начат разговор. И с этой традиционной версией будут сравниваться любые другие варианты.

Третий предлагаемый принцип – осознанная субъективность. Полностью объективным может быть математическое вычисление или физический эксперимент, но не рассказ о прошлом, которое каждый неизбежно представляет себе по-своему, и во многом видение прошлого определяется нашим отношением к настоящему и проектом будущего. О том, как это работает, мы будем говорить подробнее в четвертой и пятой главах, а сейчас ограничимся лишь общим принципом: наша позиция, убеждения, выводы в значительной мере зависят от наших предпосылок. Какие выводы мы делаем из анализируемого текста, говорит о нас никак не меньше, чем о самом тексте.

3.3. Эволюция: языки и динозавры

Итак, эволюция. При буквальном прочтении первых двух глав Бытия для теории эволюции не остается никакого места: мир создан за шесть суток (правда, не очень понятно, как можно было их отсчитывать, пока не были созданы Солнце и Луна) и сразу в готовом виде. Места для эволюции живых существ просто не остается. И дальше начинаются многочисленные доводы фундаменталистов о том, что эволюцию живых существ никто никогда не наблюдал, что в зоопарке обезьяны не становятся людьми и т. д. Со стороны биологов на эти доводы было дано много убедительных ответов. Но я не биолог, я филолог и буду говорить о том, что знаю достоверно и что мы сами можем легко наблюдать, раскрыв «Слово о полку Игореве»: об эволюции языков.

В 11-й главе Бытия мы видим рассказ о том, как единое человечество строит «башню до небес», чтобы самостоятельно взобраться на небо, но Бог «смешивает» их языки, они утрачивают взаимопонимание и вынуждены бросить свой великий проект. Если следовать букве библейского повествования, картина однозначна: язык был один, он моментально распался на множество языков, взаимопонимание было утрачено раз и навсегда.

В Средние века, до рождения современной лингвистики, существовала популярная теория о том, что изначальным языком человечества был древнееврейский, язык Ветхого Завета (нередко его отождествляли с арамейским или сирийским). На нем разговаривал Адам с Богом в раю, и при смешении языков только он остался неповрежденным, а остальные языки больше или меньше отдалились от него.

В Израиле в религиозных школах примерно так описывают происхождение языков и по сей день. И вот выпускник такой школы поступает в университет, начинает изучать лингвистику, и ему говорят, что на самом деле иврит всего лишь один из семитских языков, сильно изменившийся по сравнению с праязыком, и что многие архаичные черты сохранились как раз не в иврите, а в арабском. И языковой материал действительно подтверждает этот тезис.

Например, в древнееврейском языке есть слово יוֹם йом, которое переводится как «день». В семитских языках корень слова обычно (хоть и не всегда) состоит из трех согласных звуков, но здесь их только два: й-м. А вот в родственном ему арабском то же самое слово звучит как يوم йаум, в середине этого слова есть еще один корневой согласный, неслоговой у (как английский w). Просто в еврейском йаум стянулось в йом.

Или возьмем пример из грамматики. В классическом арабском существуют падежи: арду – «земля» (именительный), арди – «земли» (родительный), арда – «землю» (винительный).

А в еврейском все падежные значения передаются предлогами, а слово «земля» не изменяется и выглядит как אֶרֶץ эрец. Но существует странная наречная форма אַרְצָה арца «на землю, в землю». Очень похоже на винительный падеж… Можно предположить, что когда-то и в еврейском были формы арцу, арци, арца, из них сохранилась только последняя, остальные утратили окончания, после чего неудобопроизносимое арц превратилось в эрец.

Если мы посмотрим не только на арабский, но и на другие семитские языки, наша догадка подтвердится: во многих из них слово «день» имеет три корневых согласных и три падежа с соответствующими окончаниями тоже встречаются повсеместно. Выходит, древнееврейский язык утратил эти общесемитские черты.

И тут у студента есть выбор: либо принять лингвистику как науку и попытаться прочитать текст Книги Бытия другими глазами, трактуя его не так буквально, либо полностью отказаться от лингвистики.

Была ли эволюция живых существ, небиологам судить трудно, но вот эволюция языков очевидна каждому. Глядя на древнерусские летописи, мы ясно видим, что их язык сильно отличается от нашего нынешнего русского… а также от украинского и белорусского. Это древнерусский язык, из которого постепенно вышли эти три восточнославянских языка, именно потому они так близки друг к другу. А тысячу лет назад наши предки говорили практически на одном и том же языке, хотя свой диалект был в Новгороде, свой – в Киеве и свой – в Пинске. Все это засвидетельствовано и в письменных источниках. И чем ближе письменные источники к нашему времени, тем больше они напоминают современные тексты.

Этот восточнославянский язык был очень близок к языку южных и западных славян, куда ближе, чем нынешний русский к болгарскому или польскому. Лингвисты реконструируют праславянский язык, который, в свою очередь, оказывается очень близок к прабалтийскому, прагерманскому, латинскому с древнегреческим и к другим языкам, на которых говорили народы древней Европы… и не только Европы – санскрит, священный язык Древней Индии, относится к той же индоевропейской семье. Очевидно, все эти языки возникли из каких-то индоевропейских диалектов – и лингвисты показывают, что эти диалекты, в свою очередь, имели много общего с диалектами тюркскими, угро-финскими, семитскими и другими. Вероятно, сам индоевропейский праязык возник из какого-то другого, еще более древнего – его принято называть ностратическим.

Если же идти дальше в глубь веков, общие корни обнаружатся и у этого древнего языка, от которого, конечно, не дошло письменных текстов, с языками-предками иных народов земли. Дальнейшие реконструкции очень рискованны, но лингвисты обычно предполагают, что несколько десятков тысяч лет назад всё или почти всё человечество говорило на одном языке – предке всех ныне существующих языков, а точнее, разные группы людей говорили на близких и взаимопонятных диалектах, из которых потом и возникли новые языки[38].

Но если это происходит в нынешнее время, вероятно, так было и в те времена, от которых до нас не дошли письменные источники? Реконструкцией таких изменений занимается сравнительно-историческое языкознание. Оно подсказывает нам, например, что русские слова начало и конец произошли от одного корня с чередованием гласного: кен/кон. В слове начало была приставка на-, суффикс -ло (ср.: шило, мыло), а корень неузнаваемо изменился. Но всем изменениям лингвисты могут привести точные параллели в других словах, это были регулярные процессы.

Впрочем, все это реконструкции, но есть и примеры эволюции языков, которые прекрасно документированы, прежде всего это развитие всех романских языков, от румынского до португальского, из общего предка – народной латыни. Да и сегодня мы видим, как на Балканах из единого сербохорватского языка возникают отдельные сербский, хорватский и даже черногорский и боснийский, хотя, конечно, с лингвистической точки зрения их на данный момент логичнее всего считать диалектами. При этом взаимопонимание утрачивается постепенно: белорусский язык нам легко понимать без перевода, а если привыкнуть, то многое будет понятно и по-болгарски, и по-польски. А те же самые боснийцы и черногорцы вообще не испытывают никаких проблем в общении друг с другом, даже если считают свои языки разными.

На самом деле никакая наука не всесильна. Ученые решительно ничего не могут сказать о происхождении языка: на самой древней стадии, у самого первобытного племени он уже существует как сложная система. Лингвистика может объяснить, как развиваются языки, но не может сказать нам, почему вообще человек обладает языком и как это началось. И я бы не стал ни в коем случае проводить прямые параллели между развитием языков и вопросом о биологической эволюции, это слишком разные процессы. Но я хотел бы обратить внимание только на одну деталь: буквальное прочтение 11-й главы Бытия по меньшей мере не объясняет очевидной и всеми наблюдаемой эволюции языков.

А что же насчет одномоментности языковых изменений, как они описаны в Книге Бытия? Посмотрим для сравнения, как в этой же книге описано умирание Адама. Сначала Бог говорит Адаму о древе познания добра и зла: «В день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь» (Быт. 2:17, Син. пер.). Далее идет рассказ о грехопадении и изгнании из Рая…

И наконец: «Всех же дней жизни Адамовой было девятьсот тридцать лет» (Быт. 5:5, Син. пер.). Ничего себе «в день»! Говоря более современным языком, Библия может описывать как одномоментное событие некий процесс (постепенное «умирание» Адама), который в реальности мог растянуться на многие века. В момент грехопадения, по сути, началось умирание Адама, он стал подвластен смерти. Может быть, и утрата взаимопонимания, разделение среди участников «великого Вавилонского проекта» вовсе не означала, что все ныне существующие языки возникли именно в тот самый момент в готовом виде?

Не о том ли сообщает нам и Псалтирь (Псал. 89:5, Син. пер.): «Пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний»? И это уже подсказывает нам нечто важное о возможности эволюции в мире живой и даже неживой природы.

Но повествование о Вавилонской башне позволяет задуматься о вещах куда более интересных. Например, что за башню строило то самое древнее человечество? Нашли ли ее остатки археологи (ведь древние люди перестали ее строить, но не разрушили)? Увы, нет. Иногда с этой башней сопоставляются зиккураты – храмы Древнего Междуречья, страны, в которой расположен город Вавилон. Они выглядят как ступенчатые пирамиды, и это очень символично: языческая религия словно пытается по ним взобраться на небеса. Но сказать, что какой-то конкретный зиккурат и есть та самая древняя башня, мы никак не можем, к тому же они все были построены спустя много тысячелетий после того, как человечество расселилось по Земле.

А ведь в этом повествовании есть куда более интересные моменты. Человечество пытается действовать как один человек, а Бог говорит о Себе во множественном числе: «…сойдем же и смешаем…» Конечно, христиане видят тут указание на Троицу, но все равно необычно, что такое множественное появляется именно тут (оно, по сути, есть еще только в рассказе о сотворении человека и его изгнании из Эдема). То есть Бог Один – многочисленнее всей это толпы.

И сама башня «до небес»: чтобы ее разглядеть, Ему приходится «сойти». Кому-то этот образ покажется слишком антропоморфным, дескать, Бог сидит высоко на небесах и оттуда плохо видит подробности земной жизни. Но это же ирония: самая великая башня оказалась такой мелкой, что с небес ее просто не видно. Не пророчество ли это о всех великих госпроектах будущих империй?

А особенно пророчески, конечно, звучит предостережение об утрате взаимопонимания. Человечество может добиться многого, но… только если у него есть общий язык. Кстати, нигде в 11-й главе не сказано, что этот общий язык был единственным. Очень может быть, что разные племена уже говорили на своих диалектах, просто у них был некий язык межнационального общения, мы тут ничего не знаем наверняка. Только можем добавить: нередко взаимопонимание начисто утрачивается даже в тех случаях, когда люди пользуются одними и теми же словами и грамматическими конструкциями, и именно тогда рушатся великие начинания.

Говорить о теории эволюции мы здесь не будем – о ней написаны многие тома. Верна или нет эта теория, судить специалистам в области биологии. Достаточно будет сказать, что подавляющее большинство этих специалистов ее в том или ином виде принимают.

А теория эта опирается на три очевидных факта:

1. Живые организмы передают врожденные свойства по наследству потомкам.

2. Иногда организм рождается с новыми свойствами, которых не было у его предков.

3. Эти свойства могут помочь организму в конкурентной борьбе с другими подобными организмами или, напротив, помешать.

Отрицать ни один из этих фактов невозможно. Зато бесконечно можно спорить о том, как интерпретировать их частные детали и какие именно выводы из них делать. И пусть лучше это будут делать биологи, которые действительно разбираются в материале. А мы сейчас немного поговорим о том, как можно воспринимать теорию эволюции с точки зрения библейского текста.

Во-первых, и эта теория, как всякая научная теория, подвержена изменениям и существует во множестве вариантов. Когда Дарвин высказывал свои предположения о происхождении видов, он не знал множества фактов, известных нам сегодня, – достаточно сказать, что тогда еще не были открыты гены! Еще при жизни Дарвина его главный труд переиздавался несколько раз, туда вносились очень серьезные поправки, а сегодняшняя «синтетическая теория эволюции» многое уточнила и дополнила. Автомобиль, на которым мы ездим сегодня, тоже очень сильно отличается от тех автомобилей, на которых ездили сто лет назад, хотя называется тем же словом, – примерно так обстоит дело и с теорией эволюции. И среди современных биологов она распространена приблизительно в той же мере, что и автомобили на улицах наших городов, – то есть обойтись без нее нельзя.

Почему же некоторые верующие против нее возражают и противопоставляют рассказу первых глав Бытия о сотворении мира? Им кажется, что они стоят перед ключевым выбором: создан ли человек Богом или возник случайно, в результате мутаций и естественного отбора. Если наше появление на свет – результат очень длинной цепочки случайностей, Бог в лучшем случае просто бездействует, а вернее всего – не существует.

Мне это противопоставление эволюции и творения всегда казалось ложным. Приведу пример из области литературы. У меня на книжной полке стоит роман в стихах «Евгений Онегин», и я давно знаю, что он был сочинен А. С. Пушкиным. Но позвольте! Моя книга отпечатана типографским способом, а Пушкин, как мы знаем, писал пером и чернилами. Кроме того, он жил в первой половине XIX в., а мое издание выпущено на полтора столетия позднее, и любая экспертиза это подтвердит. Конечно, мое издание не первое, но если мы найдем экземпляр самого первого тиража, то обнаружим, что он отпечатан в типографии А. Ф. Смирдина. И при чем тут тогда Пушкин? От него не осталось ни единой пометки на страницах этой книги, что нам опять-таки убедительно докажет любой эксперт, и вообще, гипотеза о существовании некоего «Пушкина» никак не может быть доказана с помощью издания, где на первой странице напечатано его имя.

И уж если текст «Евгения Онегина» мы загрузим из интернета на свой компьютер и распечатаем на принтере, станет окончательно ясно, что никакой Пушкин к нему не имеет отношения, поскольку в его времена ничего подобного не существовало. Нелепость, не так ли? Причем в равной степени нелепо будет высказывать два предположения: что Пушкин не был автором «Евгения Онегина» или, наоборот, что он лично и непосредственно создал все существующие в мире экземпляры этого произведения.

А ведь об эволюции и ее противоречиях с верой в сотворение мира зачастую рассуждают именно таким образом. Но исчерпывающий ответ на это недоразумение был дан уже почти полтора века назад А. К. Толстым в стихотворном послании цензору, который стремился запретить дарвинизм:

Способ, как творил Создатель,Что считал он боле кстати,Знать не может председательКомитета о печати.

Здесь может быть, конечно, много разных предположений. Например, можно сказать, что Бог создал определенные законы, которыми управляется сотворенный Им мир. Или что эволюция существует, но лишь кажется случайной, а на самом деле направляется Им к некоторой цели. Но все эти рассуждения остаются в любом случае чисто умозрительными, мы ничего не можем ни проверить экспериментом, ни доказать с помощью формул.

А что на самом деле говорит Книга Бытия об эволюции? На первый взгляд, совершенно ничего. Но ведь первые главы Бытия – не инструкция по творению мира для чайников, а повествование о Том, Кто сотворил весь этот мир, и о том, на каких принципах основано это творение.

Мы видим, что мир сотворен с самого начала упорядоченным и прекрасным. Первый из трех фактов, на которые опирается теория эволюции, назван вполне ясно: живые существа производят себе подобных, «да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя по роду и по подобию ее, и дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод, в котором семя его на земле» (Быт. 1:11, Син. пер.). Собственно, это отрицал еще в середине XX в. «народный академик» т. д. Лысенко, который полагал, что из одного вида растений легко можно получить другой.

Об изменчивости и конкурентной борьбе в Книге Бытия действительно ничего не сказано. Но там вообще вся история возникновения Вселенной описана без подробностей. И все же некоторые принципы, на которых она основана, там видны ясно.

Например, постепенное усложнение. Мир не возникает сразу в готовом виде, сперва появляются некие «базовые оппозиции», основные части будущего мира: свет и тьма (первый день), небесный и поднебесный мир (второй), суша и моря (третий) – и только в четвертый день на небе появляются светила. Казалось бы, намного логичнее было сначала рассказать об их сотворении, чтобы они, Солнце и Луна, и стали источниками света. Но повествователь идет другим путем. Почему?

Человек, искушенный в теории Большого взрыва, с готовностью расскажет нам, что фотоны появились во Вселенной намного раньше звезд и планет, но дело даже не в этом. Свет – некая базовая, общая категория. Сначала он просто возникает, и лишь потом мир, в котором есть свет, упорядочивается с помощью этих самых светил: «светила на тверди небесной для освещения земли и для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен, и дней, и годов» (Быт. 1:14, Син. пер.). То есть сначала идет нечто общее, неорганизованное, и лишь затем оно обретает привычные нам формы.

Далее, первая глава Бытия ясно повествует, что сотворенный мир сам начинает все активнее участвовать в процессе творения. Вчитаемся: «И произвела земля зелень, траву… и дерево» (Быт. 1:12, Син. пер.), «да произведет вода пресмыкающихся, душу живую» (Быт. 1:20, Син. пер.), «да произведет земля душу живую по роду ее, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их» (Быт. 1:24, Син. пер.). Это уже совсем иной оборот речи, чем «создал Бог твердь» (Быт. 1:7, Син. пер.)! Все происходит по Божией воле, но творится не непосредственно Им, а при участии уже сотворенной части этого мира. И сотворенное тут же начинает «плодиться и размножаться», то есть устойчиво воспроизводиться.

По-видимому, если бы автор хотел сообщить, что мир сотворен сразу в готовом виде, как полагают некоторые радикальные противники эволюции, ему пришлось бы описать это несколько иначе. Нет, в Бытии мы видим постепенное развитие и усложнение нашего мира, и нет ничего скандального в том, чтобы признать эволюцию одним из инструментов такого развития.

Но самый большой и больной спор идет о человеке. Допустим, эволюция привела к возникновению утконоса или пингвина, но царь творения, человек? Неужели он всего лишь еще один представитель животного царства? Собственно, слова «создал Господь Бог человека из праха земного» (Быт. 2:7, Син. пер.) и можно понимать как указание на материальную природу человека. Он – часть этого мира, но в нем есть нечто такое, что превосходит этот мир: «…и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою живою» (Быт. 2:7, Син. пер.).

Но ведь ученые-эволюционисты стараются объяснить с помощью естественного отбора и те черты человеческого поведения, которые никак не сводимы к животному началу. Например, альтруизм, готовность пожертвовать своими интересами, а то и жизнью во имя своей группы или общего дела – разве не противоречит такое поведение теории эволюции? Особь, которая жертвует собой, уже не оставит потомства, значит, ее гены не сохранятся в будущих поколениях. А особь, которая усыновит чужого детеныша, потратит ценные ресурсы не на воспроизводство себе подобных. Эволюция не может поддержать такие качества, а у людей они есть!

Да, возражают эволюционисты, но популяция, в которой чаще рождаются такие альтруистические особи, имеет куда больше шансов на выживание, чем та, где каждый думает только о себе. Отбор действует, но на уровне популяций. И тут же предсказывают, что и многие другие черты человеческого поведения, несвойственные животным, могут со временем найти убедительное материалистическое объяснение. Упрощенно говоря, раньше люди не знали, почему дети похожи на родителей, а сегодня есть наука генетика; сейчас люди еще не знают, почему могут слагать стихи или верить в Бога, но наука скоро и это объяснит на пальцах, уже подбирается к объяснению.

Надежды на то, что вот-вот наука объяснит все на свете простым и непротиворечивым образом, свойственны не столько ученым, сколько дилетантам от науки. Академики знают, что каждый ответ на старый вопрос обычно порождает два новых вопроса, еще более сложных. И у меня нет никаких сомнений в том, что наука в ее нынешнем понимании принципиально неспособна создать некую «схему человека», которая раз и навсегда все про него определит.

Но разве такие построения не подрывают достоверность библейского повествования о сотворении человека как единственного и уникального существа во всем мире? Разве не оказывается он просто очень сообразительной бесхвостой обезьяной?

И тут мне в голову приходит мысленный эксперимент… Допустим, некий инопланетный исследователь высадился бы на нашу Землю до того, как на ней зародилась жизнь. Этот исследователь собрал бы абсолютно все данные о химическом составе нашей планеты, о происходящих физических процессах, он, может быть, находился бы даже в том самом месте, где скоро возникнет живое из неживого. Смог бы он это угадать и заранее описать? Смог бы он предвидеть, какие животные и растения будут населять планету через сотни миллионов лет?

Едва ли. Как только, пока неизвестным нам образом, из неживого получилось живое, оно стало развиваться по своим законам. Да, внутри живого организма проходят физические и химические процессы, действуют те же законы, что и в неживой природе. Но жизнь не сводится к этим процессам, она должна быть описана с помощью законов биологических, которые сами по себе из химических и физических законов не выводятся.

Теперь представим себе, что наблюдатель, устроенный как-то совершенно иначе, чем люди, попал на Землю в любую эпоху до появления человека. Он мог бы описать множество живых существ, понять, как они живут и развиваются – но смог бы он предсказать появление разума? Не просто более сообразительных животных, которые будут лучше добывать пищу или прятаться от хищников, но нас с вами, способных сознавать себя личностями? Едва ли.

Или пример из нашей собственной жизни… Ученые, как это принято говорить, «рисуют карту головного мозга». Допустим, удастся создать точный портрет всех клеток чьего-то мозга, определить каждое из взаимодействий между ними в каждый момент времени. Вероятно, тогда исследователь легко определит, когда мы голодны, раздражены или, напротив, счастливы, когда видим страшный сон или вспоминаем дорогу туда, где давно не бывали. Но может ли такой анализ дать портрет меня как личности? Может ли угадать, какие стихи я сочиню, в кого влюблюсь, какую выберу профессию?

Едва ли, тут уже вступают в силу законы более высокого уровня – человеческой психологии. А если мы будем знать всё про психологию каждого члена того или иного общества, мы вряд ли сможем заранее определить, какой будет культура этого общества, какая разовьется в нем философия и что будет считаться модным в следующем сезоне. Законы общественного развития еще сложнее. Каждый шаг на более высокий уровень означает знакомство с совершенно новыми фактами и закономерностями, которые просто не могут быть поняты, а тем более предсказаны на предыдущем уровне.

Мы знаем пока далеко не всё, но достаточно много про физические и химические процессы, про биологию, психологию и культуру. А что мы знаем про Бога? Христиане начинают всякий разговор о Нем с утверждений, которые с точки зрения обыденной земной логики просто абсурдны: Бог – одновременно Один и Трое, причем Второй из Троих одновременно полностью Бог и полностью Человек.

Некоторые богословы-любители полагают, что, произнеся некоторое количество правильных словесных формулировок, мы полностью и целиком опишем эту высшую реальность, вместим ее в собственный разум. С тем же успехом можно ожидать, что шимпанзе, наш ближайший сосед по эволюционной схеме, поймет и оценит поэзию Пушкина.

Другие не менее наивные богословы полагают, что открытие неких биологических или психологических фактов может отменить, упразднить, подорвать эту высшую реальность. Но с тем же успехом можно ожидать, что, если нейрофизиолог точно определит в моем мозгу клетки, активизирующиеся при написании данного текста, авторство текста будет принадлежать уже не мне как личности, а совокупности мозговых клеток.

Жизнь на нашей планете, как правило, развивалась от простого к сложному, примерно так же развивается и каждый человек по отдельности, и вся человеческая культура. Полагаю, что все наши рассуждения о Боге, о мире духовных сущностей, о посмертном существовании – это попытка заглянуть за горизонт, увидеть краешек той реальности, которая нам пока не открыта и, возможно, живет по гораздо более сложным законам, чем те, что известны нам.

Но людям и жизни вообще свойственно постепенное развитие. Никто сейчас точно не знает, как именно возникла на планете жизнь, но, наверное, это произошло не в одну секунду – вот набор молекул, а вот через секунду уже полноценное живое существо, способное питаться и размножаться. Точно так же и грань между животным со сложными рефлексами и человеком, сознающим себя как личность, вряд ли была пройдена за одну секунду, хотя и тут мы, конечно, можем только строить предположения.

Мы, может быть, только подходим к некоей новой грани – и как биологический вид Homo sapiens, и как отдельные личности, с каждым новым днем приближающиеся к своей биологической смерти.

Атеист говорит: «Когда мозг умрет, это будет подобно выключению компьютера, исчезнет все, что было в оперативной памяти». Но верующий возразит: «Даже если компьютер, на котором я написал некий текст, будет уничтожен, текст сохранится в интернете, и сам интернет не будет всего лишь суммой очень большого количества компьютеров и серверов, соединенных проводами. Он живет по законам более высокого уровня». Фундаменталист утверждает, что якобы знает эти законы наизусть, а они, в свою очередь, обладают свойством отменять или игнорировать факты и закономерности более низкого уровня. Идея другая, а вот степень уверенности в абсолютном собственном знании, по сути, та же.

А я скажу: мы не знаем того, что за этим порогом.

3.4. Эволюция и проблема смерти

Кстати, о смерти. Настоящая богословская проблема возникает именно с ней. Нет, не только потому, что все мы однажды умрем, хотя это очень печально. В Послании к Римлянам, ключевом богословском трактате НЗ, сказано буквально следующее: «Через одного Адама в мир пришел грех, а за грехом смерть. Так грех одного человека сделал смертными всех людей» (Рим. 5:12). То есть получается, что до грехопадения Адама и Евы люди не умирали, в мире не было смерти.

При этом наука абсолютно уверена, что животные умирали и до появления на Земле человека. И даже если согласиться с фундаменталистами, что мир был сотворен за шесть календарных суток, человек появляется только на шестой день, после всех прочих живых существ. Но среди животных есть хищники, а значит, само их существование предполагает смерть тех, на кого они охотятся. Более того, первая глава Бытия описывает, как Бог велит размножаться всем живым существам. Если бы они размножались, но не умирали, довольно скоро им не хватило бы места на нашей планете. Причем быстрее всех, как нам известно, размножаются самые мелкие существа. Пара мышей в идеальных условиях приносит каждые два месяца по шесть мышат, еще через два месяца мышата сами становятся готовы к размножению. Желающие могут поупражняться в арифметике и посчитать, как скоро вся поверхность суши будет заполнена неумирающими мышами.

То есть размножение в нашем материальном мире необходимо предполагает смертность вне зависимости от грехопадения. Но, может быть, Павел совсем не имел в виду животных? Может быть, их смерть – не трагедия, а часть естественного процесса? Но ведь и людям Бог дал ту же самую заповедь: «Плодитесь и размножайтесь» (Быт. 1:28, Син. пер.). К людям относится все то же самое: если бы они размножались, но не умирали, то заполнили бы планету, пусть и не так быстро, как мыши.