Помоги проекту - поделись книгой:
К сравнительно-историческому изучению радикальных социальных движений в США
Советская американистика – сравнительно молодая отрасль нашей исторической науки – уделяла пока недостаточное внимание изучению многообразных форм и типов общедемократических движений, массовую базу которых следует искать не только в рабочей среде, но и, по преимуществу, в фермерских округах, негритянских гетто, мелкобуржуазных, промежуточных слоях городского населения. К сожалению, из поля зрения историков почти выпало такое явление, как образование и развитие нового «среднего сословия» («белых воротничков», если пользоваться американской терминологией), роль которого в структуре капиталистического общества быстро возрастает[257]. Как изменялись формы политической активности этого нового слоя, самостоятельное положение которого по мере развития капитализма становится все более уязвимым, непрочным, к какому полюсу тяготело его миропонимание, как оно эволюционировало – все эти проблемы требуют исторического истолкования на основе новых данных и новых познавательных средств, которыми располагает наука.
Не было еще сделано серьезной попытки исследовать идейное содержание и социальное значение различных течений мелкобуржуазного радикализма и утопического социализма, выявить точки соприкосновения и грани между ними. Проблема преемственности и сравнения различных потоков мелкобуржуазного движения практически также не ставилась в нашей литературе, а в их индивидуальной оценке сильнее всего давал себя знать односторонний подход, при котором ударение делалось преимущественно на слабостях и ошибках непролетарских форм социального протеста, в то время как их сильные стороны, позитивный вклад этих движений в борьбу за социальное и политическое обновление оставались в тени. Здесь уместно напомнить, что классики марксизма осуждали сектантско-доктринерский подход к многочисленным течениям мелкобуржуазного радикализма и разночинной демократии, указывая на необходимость (при всех оговорках) уметь отделить реальное прогрессивное содержание этих движений от свойственных им мишурных идеологических облачений, уметь рассматривать эти движения всесторонне и исторически, принимая во внимание их прошлое и будущее[258]. Для революционных марксистов, писал В.И. Ленин, было бы «страшным педантизмом», «непростительным доктринерством» пренебрежительно и чванливо относиться к политической инициативе разношерстных в классовом отношении групп, преследующих чисто демократические цели, «прозевать» их образование, а также «их гигантскую важность» в борьбе за социальный прогресс[259]. Ленин постоянно ставил вопрос об учете в стратегии и тактике новых явлений общественной жизни, о привлечении к революционной социал-демократии и использовании ею новых сил, промежуточных слоев населения (крестьянства, мелкой буржуазии), которые всем ходом развития в «гигантской массе» часто неожиданно выдвигаются на революционное поприще[260].
«Социалистическая революция в Европе, – указывал Ленин, –
Это условие правильного политического руководства, поставленное Лениным перед революционерами-практиками, имеет столь же важное значение и для марксистского обществоведения как науки. «Злоба дня», понятая не вульгарно, а в свете глубинных общественно-политических процессов современности, выдвигаемых ею общенациональных и международных проблем, и прежде всего проблемы антимонополистических союзов, требует нового прочтения хроники широких народных движений далекого и совсем близкого прошлого, таких, как аболиционизм и национально-освободительное движение негров, антиимпериализм, антимонополизм и аграрный радикализм конца XIX – начала XX в., движений за третью партию, антивоенного и антифашистского движений 30-х годов XX в. и т.д.
Не следует упускать из виду еще один немаловажный аспект проблемы, прямо связанный с конфликтом идей в области историографии. Стоит только стать на путь подмены всесторонней оценки непролетарских народных движений простым «отрицанием» или педантичной, чисто умозрительной «проработкой» (цель которой одна – показать неполноценность этих движений с точки зрения борьбы против капитализма как системы), как мы невольно оказываем услугу представителям буржуазной науки. Последние же очень часто по-своему «обезвреживают» эти проявления социального протеста со стороны мелкобуржуазной демократии, изображая их нелепым анахронизмом и наивным увлечением романтического духа, подавленного прозой «индустриального общества», помехой реальному прогрессу, нашедшему себе выражение в форме капиталистической консолидации.
Задача, стало быть, не только в том, чтобы «не проглядеть» в исторической ретроспективе то или иное проявление бунтарства непролетарских и полупролетарских масс и верно определить его действительное место в общественной эволюции, но также в том, чтобы выяснить правильное соотношение и направление основных силовых линий и идейных ценностей внутри радикальных движений. Бесспорно, что мелкобуржуазный радикализм составлял (временами в единственном числе) обширную зону оппозиции режиму господства крупных собственников. Однако какие качественные изменения претерпела традиция народного неповиновения в США, воплощенная в форме мелкобуржуазных радикальных движений; какие фазы по мере социально-экономического развития американского общества, изменения его структуры и сдвигов во всей международной обстановке она прошла; что показывает сопоставление идей и еще более программ мелкобуржуазных движений с положением и интересами основных общественных классов – буржуазии и пролетариата, взятых не статично, а в исторической динамике, – на эти и многие другие вопросы еще предстоит дать ответ. Заметим только, что уже предварительный анализ показывает, как с определенного момента, а именно со времени перехода капитализма в его монополистическую стадию, идеология мелкобуржуазного радикализма обретает новые элементы. В этом сказывается нарастающее влияние идей социализма, которое раздвигает пределы заложенных в движении прогрессивных потенций.
Нельзя отрицать, что в рамках общей платформы, как правило, лозунг «суверенитет народа и гражданские свободы» все еще доминирует над всеми остальными, а подлинный демократизм часто ошибочно отождествляется в сознании рядовых участников народных движений с риторикой либеральных говорунов; тем не менее весьма существенным представляется то, что идейная позиция этих движений, как бы расплывчата она ни была, в большой мере стала напоминать сложную амальгаму общедемократических, антимонополистических требований и социалистических побуждений. Да, конечно, социализм представлен в ней не в форме научной идеологии, а чаще всего в виде смутных догадок, надежд и намеков. Не секрет, что очень многие участники радикальных движений (которые вчера и сегодня отстаивали и отстаивают демократические институты и экономические интересы трудящихся от посягательств монополий, защищают гражданские свободы и принципы расового равенства, выступают против империалистической внешней политики США), вместе с тем, полагают в душе, что им «никакой социализм вовсе не нужен». Но сам ход вещей, логика борьбы, интернациональный пример наталкивают их на понимание (пускай далеко не полное и искаженное) взаимосвязи между реальными тяготами, против которых они восстают, и общими условиями, существующими в США. Вот почему порой приходится сталкиваться с явлением, когда самые привычные, традиционно-американские формы народного протеста выявляют присутствие антикапиталистического начала.
И последнее: даже беглый анализ показывает схожесть весьма существенных черт идеологических платформ мелкобуржуазных радикальных движений, находящихся на разных исторических уровнях. Это говорит и о прямых генетических связях между ними и об устойчивости определенных представлений в рамках того типа политического мышления, который имеет своим истоком основные условия существования мелкой буржуазии США и всех примыкающих к ней (особенно идеологически) общественных групп. Мы говорим об общих элементах духовной и политической традиции, а не о методах, способах, стиле и характере практического действия тех общественных слоев и групп, которые ей следуют. Они различны, и было бы напрасно искать тождество там, где его нет и быть не может в силу неповторимости времени.
В настоящей статье на трех примерах из истории радикальных движений в США, возникших в разное время – в канун перехода капитализма в его монополистическую стадию, на первом этапе общего кризиса капитализма и в условиях современного развития, – мы попытаемся установить связующие звенья общего процесса. Сознавая сложность поднимаемого вопроса, мы рассматриваем настоящий опыт всего лишь как приближение к теме.
В 1935 г. по предложению Колумбийского университета в Нью-Йорке трое видных представителей американской интеллектуальной жизни, каждый исходя из личных впечатлений, составили перечень 25 названий книг, вышедших в США за предшествующие полстолетия и оказавших наиболее сильное воздействие на духовный мир людей и на всю общественную практику. Инициаторы этого своеобразного опроса предложили сделать свой выбор философу Джону Дьюи, историку Чарльзу Бирду и редактору популярного и пользовавшегося высокой репутацией журнала «Atlantic Monthly» Эдварду Уиксу. Когда был получен готовый результат, то обнаружилось, что во всех трех случаях список наименований открывал «Капитал» К. Маркса, а второй за ним следовала книга Э. Беллами «Оглядываясь назад». Конечно, при окончательном суждении о мнении выдающихся представителей университетской науки и общественной мысли США следует делать поправку на специфичность информации, которой пользовались составители трех перечней: все они наилучшим образом были осведомлены об умонастроениях в радикальных и либеральных кругах американской интеллигенции. Но даже принимая во внимание этот момент, нельзя не отметить знаменательное совпадание во взглядах и недвусмысленное указание на общее состояние идейного климата. В годы кризиса и депрессии притягательная сила социалистического идеала быстро возросла, причем это произошло в стране, где всего сильнее действуют силы «взаимного отталкивания», а понятия «индивидуализм» и «индивидуальный» служат символом веры и синонимом национального духа.
Бросается в глаза и другое обстоятельство. Рядом были поставлены величайшее произведение гениального ученого и фантастический роман социального критика. Здесь – наука, там – предчувствия и надежды о совершенной организации на земле; в одном случае – всесторонне аргументированное доказательство неизбежности общественного обновления с позиций практического движения, исторически заинтересованного в нем, в другом – платонический призыв ко всему обществу преобразовываться в соответствии с принципами здравого смысла и религиозной морали. И все же – в чем привлекательность идей Беллами, порой казавшихся забытыми, но затем вновь становившихся притягательными в процессе общественной практики в США?
Появление Эдварда Беллами (1850 – 1898) на общественном поприще было довольно неприметным. Долгое время он вообще не мог остановиться на определенном роде занятий, не решаясь сделать окончательный выбор между юриспруденцией, журналистикой и писательским трудом. Но уже в юношеском возрасте, стремясь постичь природу экономического неравенства, Беллами обращается к изучению экономических учений. В начале 70-х годов в одной из своих лицейских работ он именует систему капиталистической конкуренции «социальным варварством», которое позорит «человечество в глазах творца и ангелов»[262]. Важной вехой в формировании взглядов Беллами явился его переезд в начале 70-х годов в Нью-Йорк, где, отвергнув помощь богатой родни, он поселяется в районе непроходимых трущоб (Stuyvesant Squaré), сохранившихся в своем первозданном виде и по сей день. Бедствия трудящегося населения США, разгул коррупции и падение нравов имущих классов приковывают внимание Беллами. Здесь же в Нью-Йорке он знакомится с видным представителем фурьеризма Альбертом Бризбейном, чьи идеи, по ряду свидетельств, были созвучны внутреннему состоянию молодого журналиста[263]. Социально-критические мотивы все яснее проступают в журнальных и газетных статьях, помещаемых Беллами в местной либеральной печати. Вскоре Беллами начинает томиться сознанием, что мысли об идеальном порядке на земле, будучи по крупицам разбросаны в десятках опубликованных им мелких статей и репортажей, остаются в массе своей неизвестными широкой публике. И вот, для того чтобы сделать истину достоянием всех, Беллами забрасывает все остальные дела и целиком отдается осуществлению вынашиваемого им плана создания стройной системы ликвидации социальной несправедливости. «…C тех пор, как мои глаза стали замечать язвы и пороки нашей общественной системы, – писал он, – а я сам стал вынашивать надежду на лучшее будущее, я просто не в состоянии оказался позволить себе писать или думать о чем-либо еще. Есть опасность, что как писатель – я „кончен“, и все это в прошлом»[264]. В результате этого решения Америка лишилась средней руки писателя и обрела идеолога социального реформаторства, ставшего одной из самых значительных фигур в истории утопического социализма в США.
Внутренний голос, который услышал Беллами, не был только результатом чисто духовной эволюции. Время говорит о многом. Экономические и социальные последствия ускоренного развития капитализма после гражданской войны, устранившей последнее и самое значительное препятствие для его роста – плантационное рабство, становились с каждым годом все очевиднее. Страна едва оправилась от пятилетнего национального потрясения, а на горизонте уже вырисовывался грозный призрак еще более острых классовых конфликтов. Многочисленное тогда фермерское население искало управы на сгонявших его с земли железнодорожных магнатов. Острейшими стачками, кровавыми схватками с силами порядка и общенациональными демонстрациями заявило о себе рабочее движение[265]. Супруги Эвелинг, посетившие в 1886 г. Америку, нашли, что в массах трудящихся весьма распространены явления того, что можно было бы назвать интуитивным социализмом[266]. И, как обычно в Америке, подъем борьбы рабочих и фермеров вызвал немедленную активизацию различных промежуточных слоев и попутных движений.
Контуры социалистического проекта у самого Беллами вырастали как реакция на стремительный рост гигантских корпораций-спрутов и были отражением поднимавшегося антимонополизма широких масс, еще неразвитого, едва-едва угадывающего подлинный источник «деградации нравов» в обществе. Первоначально Беллами обращает внимание прежде всего на моральные последствия хозяйничанья кучки владельцев гигантских состояний, прибирающих к рукам местные органы власти, федеральное правительство, заражающих цинизмом и спекулятивным духом экономическую жизнь, подрывающих нравственные устои той демократии, для которой трудились Т. Пейн, Т. Джефферсон, Э. Джексон, А. Линкольн, идеалы которой были завещаны американцам Г. Торо и Р. Эмерсоном. Беллами предложил отбросить прочь общественную философию, которая освящает своекорыстие и воровскую хитрость и выдает их за самую динамичную силу общества, показав, что стремление к обогащению фактически олицетворяет собой антисоциальное начало[267].
Со временем в суждениях Беллами все более значительное место начинает занимать проблема причинности явлений в историческом движении. Нельзя не усмотреть в этом влияния европейского социализма, с которым Беллами имел возможность познакомиться из первых рук во время пребывания в Германии в 1868 и 1869 гг. Эрозию этических основ американской общественной структуры Беллами, например, видит уже не в мистических влияниях, наподобие тех, которые обнаружили Р. Уильямс или Г. Торо, а в структуре общественной экономики, в росте монополизации, сосредоточении контроля над хозяйственным организмом, а через него – и над политикой, в руках немногочисленной кучки сверхбогачей. С близкого расстояния наблюдавший зарождение огромных состояний и захват ими целых отраслей народного хозяйства, Беллами все более склоняется к выводу об объективном характере процесса в целом[268]. Найдя, что критика с позиций высокой нравственности не возымела никакого действия на капиталистов новой формации, безжалостно уничтожавших своих конкурентов, Беллами выдвигает следующее положение: «Самый факт, что отчаянный народный протест против сосредоточения торговли в немногих сильных руках не мог одолеть эту систему, уже доказывал, что на то должна быть важная экономическая причина»[269]. Эту причину Беллами увидел в действии механизма «промышленной эволюции»[270]. Сделав еще шаг, Беллами пришел к убеждению, что и сама экономическая система капитализма – всего лишь неизбежная, но вовсе не конечная стадия общественного прогресса, которую к тому же следует как можно скорее миновать, если общество не хочет свернуть окончательно на путь экономического самоубийства.
Но где же выход? Возврат к системе свободной конкуренции в глазах Беллами не сулил никаких перспектив, поскольку именно ранние формы капиталистического хозяйствования и породили самые низменные инстинкты взаимного поедания, вытеснив этический кодекс человека представлениями о праве сильного и заглушив ими голос самопожертвования во имя всеобщего блага. Для сохранения плодов цивилизации, как считал Беллами, требуется глубокая и всесторонняя переоценка ценностей, а не спуск по лестнице, ведущей вниз к восстановлению архаических порядков[271]. Это убеждение сразу же поставило Беллами на голову выше многочисленной, пестрой и очень крикливой плеяды профессиональных реформаторов, поверхностный характер начинаний которых вызывал справедливую иронию Беллами. В своих суждениях Беллами практически оперировал некоторыми выводами, к которым давно уже пришла теория научного социализма. Однако в обстановке предпринимательского бума в США, когда над всем витал дух поклонения идолу стяжательства, идеи Беллами звучали смело и новаторски.
Итак, весь ход рассуждений Беллами подводил его к тому, чтобы занять четко выраженную антикапиталистическую позицию. Вместе с тем отрицание капиталистических порядков сочеталось у Беллами с теоретическим обоснованием иного строя – социализма и защитой его от беспочвенных вымыслов, попыток приписать ему антигуманистические свойства и т.д.[272]. Беллами знал, что, агитируя за социализм, он рискует по традиции быть причисленным своими идейными противниками к разряду зарубежных фантазеров и неисправимых завистников чужому успеху. Напомним, что страну буквально трясло в лихорадке гигантских денежных афер, молниеносных обогащений, а мифы Горацио Олджера о доступности процветания для всех пустили глубокие корни. Беллами предвидел издевательские реплики апологетов существующего порядка и скептицизм обывателя, однако убежденно отстаивал право предвосхищения эры равенства и справедливости на земле[273].
И все же при обобщении происходящего, а также при определении способов достижения новой организации производства и обмена Беллами, подобно многим представителям европейского утопического социализма, по-настоящему так и не сумел ни уяснить для себя сущность капитализма, ни понять достаточно глубоко действительное содержание общественно-политической жизни этого общества, ни обнаружить те общественные силы, которые способны смести старое и создать новое. Говоря словами В.И. Ленина, им руководило подлинно мелкобуржуазное стремление к «социализму in abstracto»[274] (в абстрактном виде), к освобождению от эксплуатации «вообще», понимаемой как внеклассовая категория. Беллами признавал тот факт, что конфликт между классом капиталистов и классом рабочих составляет сердцевину общественных отношений в США, но в то же время обострение этого конфликта по мере роста организованности и массовости рабочего движения страшило Беллами, поскольку грядущую пролетарскую революцию он представлял себе как всеобщее разрушение и массовую резню, как акт классовой вендетты. Высоко ставя заслуги рабочего класса, как «первого бунтовщика против идиотизма и тирании частного капитала»[275], борьба которого служила самым лучшим индикатором неблагополучия в капиталистической системе, Беллами вместе с тем начисто отказывал ему в способности видеть дальше границ чисто физических потребностей индивидуального рабочего[276]. Признавая наличие враждебных отношений между трудом и капиталом, считая их «знамением времени»[277], с тревогой сигнализируя о приближении решающей развязки, Беллами в то же время тщательно избегал говорить, что источником противоречий является объективное различие в положении и условиях жизни этих классов. На деле он сбивался на объяснение главного конфликта злой волей одних, строптивостью и невежеством других[278]. Угнетенные и угнетатели вместе должны проклинать тот общественный строй, который поставил их в одинаково ложные, противоестественные отношения, обе стороны одинаково правы и одинаково виноваты, ибо никто не ведал, что творил. А отсюда был один шаг до логичного для такого строя мыслей вывода: пленники культа капиталистической наживы должны быть пощажены и спасены от «рабочего бунта», а узел общественных противоречий должен быть распутан средствами моральной реконструкции, очищением человеческой природы как тех, кто работает по найму, так и тех, кто оплачивает этот труд. Беллами всерьез рассчитывал на сотрудничество имущих слоев в создании системы добровольной кооперации производителей[279].
На определенную общность взглядов Беллами с традициями утопистов первой половины XIX в. указывает также одинаковое обоснование бесплодности насильственного ниспровержения существующего строя. При этом, если социалистические фантасты в Европе обычно ссылались на поражение революции во Франции и неудачу ряда рабочих восстаний, то Беллами прибегал к примеру войны за независимость. Восстания Ната Тернера и Даниэля Шейса находили в нем самый отрицательный отклик, утверждая его во мнении о бессмысленности и непомерной цене всяких революционных действий вне зависимости от исторических условий их возникновения. Высказанная Беллами идея народного референдума, постепенного просвещения народных масс в качестве альтернативы революционным методам социальных преобразований сильно напоминала то, о чем писал Э. Кабе в «Путешествии в Икарию».
Говоря о генетических связях учения Беллами с более ранними социалистическими утопиями, нужно учитывать, что во многом это была импровизация, помноженная на эклектизм в системе взглядов, вообще свойственный идеологам американского радикализма. Фрагментарность и внутренняя противоречивость суждений Беллами делали его «социалистом эмоциональной окраски», если употребить слова Энгельса[280], сказанные им в адрес Уильяма Морриса, английского современника Беллами, родственного ему по духу. В самом деле, их многое сближало, хотя Моррис, и благодаря последовательности своего мышления, и благодаря большей политической зоркости, стоял выше Беллами. Пасторальность всей системы взглядов Беллами несопоставима с неукротимой ненавистью Морриса к эксплуататорским классам и испытываемым им доверием к низам. Моррис вовсе не чурался марксизма. Напротив, Беллами во многих случаях противопоставлял собственную позицию научному социализму, заявляя о своем намерении преодолеть «ограниченность» марксовой теории революционного переустройства общества и противопоставить ей более «рациональную», т.е. приемлемую для всех, схему социального обновления[281].
Вся деятельность Беллами-публициста носила на себе отпечаток поисков этой универсальной формулы. И вот в 1888 г. он смог поздравить себя с выполнением данного самому себе обещания. Выходит в свет написанный им роман «Оглядываясь назад», принесший автору огромную известность и популярность[282]. По своей форме роман принадлежал к жанру фантастики. За его прозрачными аллегориями все время угадывается попытка избежать карающих ударов «цензуры нравов» в эпоху, когда страна испытывала вспышки реакционности имущих классов. Исходя из этих соображений Беллами в своем произведении избегал даже самого слова «социализм», хотя, как он утверждал, в своих планах он шел значительно дальше любого социалистического идеолога[283].
Сюжет книги незамысловат. Грехопадение старого уклада и величие нового преподносятся в ней через видение молодого бостонца Джулиана Уеста, который, родившись в XIX в., засыпает затем летаргическим сном, чтобы проснуться в 2000 г. Он застает идеальный мир, в котором нет губительной капиталистической конкуренции, уступившей место братскому производственному сотрудничеству. Олигархия и плутократический режим, выдававший себя в XIX в. за демократические формы правления, уступили место подлинной демократии. Исчезли гигантские корпорации-спруты, весь экономический потенциал принадлежит государству, а все граждане в меру своих сил заняты производительным трудом. Сокровища этого совершенного общества, безупречного с точки зрения самых высоких требований нравственности и наиболее полно отвечающего природе человека и интересам всей нации, были подарены всем людям образовавшейся Национальной партией, которая присваивает, по словам Беллами, себе «это название потому, что цель ее была национализировать функции производства и распределения товаров»[284]. Эта партия взяла на себя миссию лоцмана и «отбуксировала» общество в страну «национальной кооперации», со всех сторон обступившей пробудившегося Уеста.
В момент, когда, по словам самого Беллами, рабочие классы Америки внезапно и повсеместно заразились глубоким недовольством[285], автор «Оглядываясь назад» объявил, что «изумительные перемены» могут произойти без всякого политического насилия и без участия революционеров. Нет ничего удивительного, что книгу Беллами сделали своим евангелием мелкобуржуазные демократы, выступавшие за прогресс через компромисс с существующим порядком и рассчитывавшие путем просвещения и культивирования политического рассудка прийти к решению всех остроконфликтных социальных проблем[286]. В короткий срок книга Беллами способствовала выявлению широкого реформистского движения, вобравшего в себя весьма разнородные элементы (теософы, аболиционисты и поклонники Г. Джорджа, сторонники равноправия женщин, популисты и грейнджеры, отдельные социалистические группы и группки) и нашедшего свое организационное выражение в сети так называемых клубов «националистов».
В сентябре 1888 г. первые 37 членов клуба «националистов» в Бостоне – политическом центре движения – поставили свои подписи под декларацией о приверженности идеям, изложенным в книге Беллами «Оглядываясь назад». Вскоре подобные же клубы, как грибы после дождя, стали возникать по всей стране. В политической декларации заявлялось о необходимости устранить систему, основанную на жестоких принципах капиталистической конкуренции, и «поставить на ее место другую систему, опирающуюся на благородные принципы ассоциации». «Но в стремлении осуществить эти благородные и разумные начала, – говорилось далее, – в сложных условиях современной действительности мы не выступаем сторонниками незаконных или опрометчивых изменений, мы не ведем войны против отдельных личностей, мы не осуждаем тех, кто стал владельцем огромных состояний, просто доводя до логического конца ложные принципы, на которых базируется вся современная система хозяйствования». Задачу перевода всей экономики на службу народу предлагалось решить путем проповеди идеи кооперативного общества[287].
На первых порах весьма многочисленные клубы Беллами с жаром взялись за дело. Их «действительными членами» являлись преимущественно выходцы из среды интеллигенции и мелкой буржуазии. Такой членский состав дал повод для иронических и, надо сказать, справедливых замечаний, вроде того, что все движение надевает «шелковую шляпу на социализм» и пр. Но критика не поколебала намерения организаторов клубов оставить закрытыми их двери для разночинной публики и представителей народных низов. Напротив, они еще раз подтвердили свою позицию в отношении принципов приема и открыто заявили, что члены клубов должны подбираться медленно и по возможности из людей, «удачливых в жестокой конкурентной борьбе», образованных и «консервативных в риторике»[288]. К проявлению сочувствия со стороны тред-юнионов «националисты» относились с настороженностью, неприязненно и даже враждебно. Такая установка была обусловлена самой внутренней сущностью того социализма, который был рожден одной фантазией и не опирался на действительные элементы общественной эволюции, в практическом отношении ограничивая себя целиком программой культурничества[289].
В политике «националисты» безоговорочно ориентировались на эволюционный тип движения, медленный, без взрывов и рывков вперед, с тщательным отбором всех разумных элементов старого общественного порядка и включением их во вновь созидаемую действительность. Весь путь к новому обществу они собирались преодолеть в два приема: сначала подготовка почвы для органического восприятия социализма большинством нации, а затем уже осуществление общественных преобразований (включая национализацию народного хозяйства) исключительно «при помощи политических средств», референдума, добровольных уступок и т.д.
Если бы Беллами оставался на реальной почве, он вынужден был бы признать невозможность коренного перелома без революционных действий масс, без революционного диктата в интересах большинства, хотя это вовсе и не обязательно связано с террором в отношении представителей эксплуататорского класса, поскольку, вообще говоря, нельзя исключать мирный, легальный ход самого общественного переворота[290]. Однако и в последнем случае нельзя было бы целиком обойтись набором джентльменских правил, не подкрепляя силу убеждения силой принуждения.
Радикальному движению «националистов» суждено было пережить крутой подъем и довольно быстрый упадок. Начало действительно могло показаться многообещающим. Многие влиятельные общественные круги отнеслись благожелательно к агитации «националистов», их поддержали крупные газеты и еженедельные издания. В 1891 г. «националисты» одержали первую победу. Законодатели штата Массачусетс вняли их доводам и вотировали большинством голосов предложенный бостонским клубом законопроект о передаче в муниципальную собственность газовых предприятий и мелких электростанций. Вслед за тем 16 городов в том же штате, а за ними и некоторые города в Огайо качали строительство энергетических предприятий, находившихся в муниципальном подчинении. Сторонники Беллами отнесли эти успехи «социализма газа и воды» за счет пробуждения естественного доброго начала у буржуазных политиков. Окрыленные, как им казалось, признаками всеобщего избавления от чудовищного просчета, «погрузившего мир во тьму», и освобождением общества от звериных инстинктов, «националисты» перенесли центр тяжести своей пропаганды на вопрос об экономическом равенстве и национализации основных отраслей народного хозяйства: горнорудных предприятий, транспорта, связи и т.д. Здесь их ждало разочарование. Пока агитационная кампания «националистов» ограничивалась реформами в духе «муниципального социализма», ее терпели и даже вежливо ей аплодировали. Но стоило хотя бы на словах посягнуть на нечто более важное, чтобы вызвать обратную реакцию у буржуазии. Она располагала многими возможностями для нейтрализации течений, которые сами ослабляли себя тем, что отгораживались от широких масс трудящихся, в первую очередь от рабочего класса.
Распад движения был ускорен также внутренними трениями, органичными для самой природы мелкобуржуазного радикализма как политического течения. Недостаток определенности, отсутствие скоординированной рабочей программы и внимания к конкретной действительности, стремление ограничиться общими фразами о необходимости «идти вперед», неэффективность организационной структуры, ее сословность – все это быстро подточило силы движения изнутри. Американский историк Квинт писал: «Широкие теоретические обобщения лидеров движения не могли удовлетворить рядовых членов. Первые рассматривали себя в качестве пропагандистов и наставников, последние были больше заинтересованы в действии»[291]. Мелкобуржуазному социализму явно недоставало самокритичности, чтобы извлечь для себя уроки из этого поражения.
Однако движение «националистов» вовсе не исчезло бесследно. Еще долго в ряде культурных центров США (особенно на Западе) мы находим его остатки в виде клубов, кружков и т.д. Такие видные деятели социалистического движения в США, как Д. Де Леон и Ю. Дебс, воздали должное Беллами за пробуждение интереса к идеям социализма среди до того пассивных слоев населения[292]. Многие крупные представители экономической и общественно-политической мысли в США в той или иной мере испытали на себе влияние идей Беллами. Ясное указание на это можно найти в работах Т. Веблена, Р. Эли, У. Рипли и др.[293] Немало литераторов, принадлежавших к плеяде «разгребателей грязи», своим творчеством выявляли духовную близость к наследию Беллами. Молодой Э. Синклер, например, не только не избежал его влияния, но и прямо отразил его в своей политической беллетристике, привязанность к которой не покидала его с момента появления в 1907 г. «Индустриальной республики». В целом же вплоть до конца первой мировой войны идейное и политическое брожение в основном развивалось в русле социалистического движения, опиравшегося тогда на весьма широкую массовую базу в лице тред-юнионов и городских средних слоев. Однако рядом с ним, переплетаясь с ним и действуя в виде разрозненных очагов политической инициативы и чисто литературной традиции, существовало иное течение, пестрое по социальному составу и неоднозначное по преследуемым целям, но являвшееся в основе своей историческим воспреемником «националистов», их идейного наследства.
Экономический кризис 1929 – 1933 гг. способствовал распространению радикализма в толще народных низов. В среде разночинной демократии вновь возродился интерес к умозрительным формулам, в основе которых лежала вера во всемогущество здравого смысла и стремление примирить в высшей гуманности интересы классов-антагонистов. Черпая идеи у Беллами и его сподвижников, мелкобуржуазные публицисты наводнили прессу рассуждениями на тему о введении сверху принципов производственной кооперации и строгого контроля общества над всей хозяйственной деятельностью. Образовавшиеся в 30-х годах во многих местах рабоче-фермерские партии и объединения профсоюзов зачастую включали в свои программные документы пункты, сильно напоминавшие требования «националистов»[294].
Прямым продолжением этой идейно-политической традиции следует считать общественное движение, которое родилось в 1933 г. в Калифорнии. Легко понять, почему именно Калифорния стала ареной для распространения политического радикализма. Положение трудящихся масс в штате было ужасающим. Постоянный приток иммигрантов, гонимых нищетой с Востока, еще больше содействовал накоплению горючего материала. С начала экономического кризиса в штате значительный размах приобрело движение безработных, усилились волнения среди сельскохозяйственных рабочих, появились грозные признаки серьезного конфликта на морском транспорте. Все это объясняет, почему взволнованный призыв Синклера освободить общество от губительных цепей того способа производства, который подчинен бесчеловечной погоне за наживой за счет интересов большинства, нашел «экстраординарный» отклик[295] у трудящихся и мелкой буржуазии Калифорнии. Многим движение обязано и своему лидеру – Э. Синклеру – человеку импульсивному, одинаково страстному и в своем стремлении к общественному благу и в своих заблуждениях.
Идея «общественного спасения», предложенная Синклером обществу, не была для него экспромтом. И ранее он многократно пробовал свои силы в конструировании различных схем (по духу близких идеям Беллами), все больше подчиняя систему собственного мышления наивным представлениям об условиях создания справедливого порядка исключительно через развитие духовного начала[296].
Практическая программа деятельности, предложенная Синклером в 1934 г., вобрала в себя многие черты идейной позиции «националистов», сдобренной основательной дозой предвыборной риторики в духе того времени. Объявив себя знаменосцем крестового похода против нищеты и безработицы, Синклер, так же как и Беллами, полагал, что ему без труда одной проповедью удастся обратить в свою веру рабочих и промышленников, банковских клерков и финансовых тузов, латифундистов и батраков. Он тоже исходил из теории «равных жертв», согласно которой социальные полюсы одинаково страдают от несовершенства экономических отношений, а потому должны притягиваться. «До какой степени нищеты хотите вы дойти, – восклицал он в своем первом воззвании к населению штата. – Неужели вам мало неуверенности, страха, голода, лишений, которые испытываете вы сами, ваша семья, ваши друзья, весь мир, окружающий вас? Богатые или бедняки, никто из вас не может чувствовать себя в безопасности сегодня на этой земле. Если вы бедны – то ваш удел выстаивать в очередях за куском благотворительного хлеба, спать в ночлежках или под мостом. Если вы богаты – вы все равно не в силах предвидеть, когда случится следующий кризис, который уничтожит ваши акции, облигации, ваш бизнес, ваш дом и швырнет вас на экономическое дно»[297]. Между тем можно было «спасти демократию», «обеспечить работой безработных» и «избежать насильственной революции» (идея, которой руководствовался и Беллами) – стоило только всем классам дружно взяться за работу, прибегнув к предложенному им, Синклером, способу ликвидации общественных пороков. В чем же он состоял?
Не вдаваясь в экономические детали, Синклер изложил свое кредо в программе, получившей название «План ЭПИК»[298] и дополненной многочисленными заявлениями рекламного характера. Так родилась система, отдельные части которой оказались даже не связанными элементарной логикой. Основная же мысль Синклера заключалась в том, чтобы вновь подключить массы безработных (как в промышленности, так и в сельском хозяйстве) к процессу производства, освобожденному от безнравственной погони за чистоганом. Если это будет достигнуто, то общество будет облагорожено и последовательно переведено на рельсы экономической и моральной кооперации во имя благополучия всех, а значит и каждого. Весь процесс должен пройти несколько стадий. Вначале – организация на пустующих землях трудовых колоний для сельскохозяйственных рабочих. Затем передача бездействующих фабрик в городах другой части безработных, которые начнут производить предметы потребления для себя и своих собратьев в сельскохозяйственных колониях. В общественный сектор промышленного производства, управляемый специальной администрацией, по замыслу Синклера, должны были входить лишь предприятия легкой промышленности и индустрии обслуживания, хотя одновременно он должен был представлять собой «полную хозяйственную систему, новый и самодовлеющий мир для тех, кто не может найти себе применения в системе капиталистического производства»[299].
Таким образом, программа вовсе не предполагала обязательной национализации всех средств производства. Речь идет, повторял многократно Синклер, о выкупе штатом лишь бездействующих предприятий. Понимая, чем вызваны опасения буржуазии, Синклер публично засвидетельствовал свое уважение системе частного предпринимательства и заодно свою враждебность коммунизму: «ЭПИК, – говорил он, – создан не для того, чтобы усиливать классовый антагонизм… Если кто-либо может делать деньги, оставаясь на почве старого порядка, то пускай себе поступает так, как считает нужным»[300]. Из заявления Синклера следовало, что тот, кто не пожелает войти в кооперативный сектор, может по-прежнему вести дело на собственный страх и риск, постепенно вживаясь в идею о неизбежности в будущем приобщиться к плановому, кооперативному хозяйству. Каким образом общественная экономика сможет успешно функционировать, базируясь на двух противоположных экономических принципах, да еще при условии сохранения на долгое время всех командных позиций в руках у капиталистов, – этот вопрос Синклер оставил без ответа.
«План ЭПИК», помимо заимствований у «националистов», содержал в себе многие элементы, напоминающие прудоновский план «социальной ликвидации». И там и здесь мы встречаем заманчивые проекты устройства трудовых коммун с образцовыми общежитиями и схожие иллюзии о возможности создать обособленную систему справедливого обмена продуктами между группами производителей, развивающуюся во враждебной среде и шаг за шагом одним своим существованием мирно и легко убеждающую всех в преимуществах социализма. Утопический характер этого плана в свете исторического опыта проступает еще сильней. Напомним, что Ф. Энгельс, оценивая в свое время эксперименты подобного рода, показал, что возникшие из них колонии или разваливаются, или становятся местом эксплуатации рабочих[301]. Разумеется, попытка обособления «самообслуживающегося» сектора общественной экономики на калифорнийской почве с последующим его расширением, точно так же, как и повсюду, могла кончиться только крахом. И все же, говоря об иллюзорности пути к идеальному обществу, изложенного в «Плане ЭПИК», и о реакционных элементах, заложенных в некоторых пунктах программы Синклера, нельзя вместе с тем сбрасывать со счетов положительное значение самого движения против нищеты, а также его связь с идеалами коллективизма и антимонополизма.
Синклер и его ближайший помощник Ричард Отто – руководитель «клубов Беллами» в южной Калифорнии – полагали (и не без оснований), что своей программой они смогут привлечь большинство голосов избирателей штата, а победив на выборах в губернаторы в 1934 г., возьмутся за осуществление кооперативной схемы. Приняв предложение партии демократов стать их лидером, Синклер не мог, разумеется, и помышлять ни о каком вызове буржуазной двухпартийной системе. Для достижения поставленных целей была использована избирательная машина Демократической партии Калифорнии, в рядах которой шел тогда процесс либерализации. В силу этого движение ЭПИК так и не создало своего собственного политического механизма и принуждено было действовать на политической арене под чужим именем. По мнению Синклера, это было оправдано коренной родственностью его планов с политическим курсом возглавляемой Ф. Рузвельтом Демократической партии.
Возможность заручиться поддержкой левых политических группировок, в частности той же Социалистической партии, отпала сразу же после того, как выяснились резкие расхождения во взглядах творца «Плана ЭПИК» с руководством партии. Н. Томас не скрывал своего скептицизма в отношении доктрины «обособленной экономической системы для безработных»[302]. Коммунисты также ошибочно перенесли свое отрицательное отношение к призыву преобразовать общество на основе утопического плана на практическое движение, отказав ему в сочувствии. Надо сказать, что и сам Синклер, так сказать, заблаговременно отклонил идею сотрудничества ЭПИК с компартией. Несмотря на эти ослаблявшие движение обстоятельства, оно продолжало бурно развиваться, подталкиваемое надеждой одним усилием опрокинуть старое и утвердить новые принципы жизни.
Приближавшиеся в ноябре 1934 г. выборы губернатора Калифорнии с каждым днем делали все более четким размежевание противостоящих друг другу классовых сил. Хорошо информированный наблюдатель, оказавшийся в гуще событий, писал: «Вопрос стоит так: кому в состязании удастся собрать наибольшее число голосов – безработным, разорившимся фермерам со Среднего Запада, рабочим, чей жизненный уровень очень понизился, тем, кто потерял свои деньги в результате краха на бирже… членам профсоюзов, которые обозлены действиями губернатора Мэрриама (кандидат Республиканской партии на пост губернатора. –
Если профсоюзы (или, скорее, их верхушка) не сразу проявили свое сочувственное отношение к Синклеру, то поддержка его программы со стороны так называемых «утопических обществ» была более чем горячей, что было естественно, ибо члены этих клубов, напоминавших масонские ложи, открыто солидаризировались с теорией Э. Беллами[304]. «Утопические общества» были особенно многочисленны в Лос-Анжелесе. Они привлекали к себе безработных, промышленных рабочих, торговых служащих. Точных данных о количестве членов «утопических обществ» нет. Назывались разные цифры – 100 тыс. и 300 – 600 тыс.[305]. Согласно уставу «утопическое общество» оставалось беспартийным и уклонялось от рекомендаций в отношении того, за кого из кандидатов следует голосовать. Однако поддержка Синклера индивидуальными членами была по всем данным единодушной[306]. Крупная буржуазия была настроена к Синклеру и ЭПИК решительно враждебно. Предприниматели грозили в случае избрания Синклера губернатором[307] закрыть фабрики и вывезти капиталы за пределы штата. Оппозиция Синклеру, писал в своем очередном сообщении с места событий один из политических наблюдателей, «включает почти каждого, кто является владельцем собственности, или имеет деньги, или попросту думает, что он принадлежит к этому классу. Оппозиция борется с огромным ожесточением. Все это больше походит на крестовый поход… чем любая политическая кампания, которую мне приходилось наблюдать»[308]. Теория «равных жертв» явно не срабатывала.
Несмотря на силу его противников, шансы на победу у Синклера были очень значительны: так велико было в массах стремление к переменам. Влиятельнейший в Калифорнии политический деятель сенатор-демократ Мак-Аду полагал, что Синклера вообще невозможно победить, если только сам президент Рузвельт не поддержит его соперника[309]. Лидеры ЭПИК не хуже Мак-Аду понимали это и всячески рекламировали тождественность пропагандируемого ими плана с «новым курсом» Рузвельта. Согласившись на выдвижение своей диктатуры от Демократической партии, Синклер и его сподвижники сделали многое, чтобы заручиться поддержкой президента[310] – национального лидера партии, и оказались в плену самообмана.
В конце лета и осенью 1934 г. активность ЭПИК достигла наивысшего уровня. В августе движение успешно выдержало первое испытание. На предварительных выборах Синклер получил абсолютное большинство голосов и стал признанным лидером Демократической партии в Калифорнии и тем самым ее кандидатом на пост губернатора. Делегаты съезда, находясь под впечатлением возросшей популярности лозунгов кооперативного общества, с редким единодушием проголосовали за платформу, беспрецедентную в истории буржуазных партий США[311].
Известие об успехе Синклера стало самым крупным явлением политической жизни страны в те дни. Буржуазия реагировала на него крайне нервно. Поползли слухи о принудительной национализации собственности и конфискации личного имущества, которые ждут капиталистов в случае победы Синклера. Лидера ЭПИК называли «агентом Москвы» и «христопродавцем»[312]. Все более неуютно чувствовали себя в одной ладье с новым лидером калифорнийских демократов стратеги партии в Вашингтоне. Синклер слишком «забирал» влево и тем самым, как полагали Рузвельт и его окружение, компрометировал «новый курс». Первоначальная сдержанность сменилась раздражением и тревогой. Такая реакция во многом объяснялась активизацией массового движения в Калифорнии, что не входило в планы администрации «нового курса». Восхождению Синклера к губернаторскому креслу было решено положить конец. ЭПИК практически лишили финансовой поддержки, в то время как его противники располагала «огромными суммами денег». Лидеры буржуазии перехватили многие лозунги ЭПИК и заставили реакционера Мэрриама придать его платформе характер, более отвечающий обстановке[313]. В довершение всего президент Рузвельт дал понять, что он отмежевывается от программы реформ, предложенной Синклером, и вообще всем своим поведением показал, что цели ЭПИК ему глубоко безразличны. Теперь хорошо известно, что лидер Демократической партии поддержал республиканца Мэрриама, который, по мнению президента, один способен был нанести поражение опасной тенденции[314]. Внеклассовая стратегия Синклера натолкнулась на жесткую бескомпромиссную оппозицию класса собственников. И все же исход выборов был неясен.
Но вот, наконец, обнародованы результаты: республиканец Мэрриам – 1138 тыс. голосов, Э. Синклер – 879 тыс., лидер прогрессистов – 302 тыс., коммунисты и социалисты – около 10 тыс. голосов. Раскол левых сил принес им общее поражение. Ноябрь 1934 г. – кульминационный пункт в развитии движения ЭПИК. Оно практически так и не смогло преодолеть внутренний кризис, постигший его в связи с ускользнувшей победой. Синклер, разуверившись в успехе, апатично отнесся к призывам не складывать оружия. Он попросту не знал, что предпринять, и только сетовал на явное и скрытое предательство, подточившее силы движения[315]. Очевидный провал усилий Синклера подстроиться под дюжинное реформаторское движение не послужил уроком для лидера ЭПИК. На настойчивые требования выступить с инициативой самостоятельных политических действий, попытаться сплотить вокруг себя широкую демократическую коалицию и возглавить движение за третью партию в Калифорнии Синклер отвечал категорическим «нет». Отказ от активной борьбы и подмена ее ораторским красноречием в защиту расплывчатой программы вели к неминуемому финалу. Порыв и энергия широких демократических масс, поддерживавших Синклера, были утилизованы более ловкими и маневренными буржуазными политиками, опиравшимися на партийную машину. Все попытки левых предотвратить развал движения ни к чему не привели[316].
Вследствие разрыва между живой, непосредственной борьбой на почве действительно существующих общественных отношений и примирительной, «общечеловеческой», внеклассовой, мечтательной фразой, свойственной как «националистам», так и идеологам ЭПИК, оба эти движения потерпели неудачу. Здесь таилась причина, обессиливающая радикальное движение типа ЭПИК. Накапливающееся разочарование в его практической целесообразности, в возможности влиять в широких масштабах на ход событий в качестве самостоятельной силы, способной наметить реальную программу социальной реконструкции, подрывало его массовую базу, вследствие чего как практическое действие оно как бы прекращало свое существование на какой-то период, чтобы, однако, затем возникнуть снова. Это объясняется во многом тем, что идейная нить традиции демократического действия данного типа сохранилась. Эта традиция составляет ту духовную основу, на которой становится возможным возобновление в новых условиях радикальных политических программ и связанных с ними массовых движений.
Концом 50-х годов нашего века можно датировать рождение нового радикально-демократического движения, в котором воплощена важная сторона всей политической практики в современных Соединенных Штатах. Оно молодо по возрасту и по составу своих участников. Его «действующая армия» едва ли не на 75 – 80% состоит из молодых людей, которым не исполнилось еще и 22 – 23 лет. Обстоятельства, породившие новое движение, отличны, разумеется, как от тех, которые способствовали росту вширь движения «националистов», так и от тех, когда ЭПИК подняло знамя «кооперативного социализма». Внешне общественное движение, именуемое сегодня «новой левой», получило свой непосредственный импульс от иных жизненных потребностей. Как движение «националистов», так и калифорнийское движение Синклера вызваны были серьезными обострениями в первую очередь экономических противоречий американского капитализма в связи с разрушительными хозяйственными кризисами. «Новая левая» возникла в условиях, когда экономика страны переживала период относительной стабильности, а временами и значительного роста, и большинством ее сторонников органические пороки капиталистической системы хозяйствования не могут восприниматься как нечто самоочевидное. Не потому ли наиболее общим для нового радикализма пока является то, что его участники, борясь с проявлением конкретного зла и деморализацией общества, не всегда четко сознают связь этих явлений с господствующими в стране отношениями собственности? И все же мы имеем основание не только сопоставлять это новое течение с предшествующими ему антикапиталистическими по своей сути социальными движениями, но и установить прямые внутренние связи между ними.
Прежде всего обращает на себя внимание, что и движение «националистов», и ЭПИК в Калифорнии, и радикализм «новой левой» происходят из одного и того же корня – из неприятия образа жизни, который навязан обществу буржуазией, убожеством ее религии наживы и индивидуального успеха, антигуманистическим характером господствующих расовых отношений, этических и моральных принципов, заложенных во всей политической практике США. Во всех трех случаях осуждению подлежит определенный порядок вещей, где решающее слово принадлежит таким общественным силам, которые действуют, сообразуясь только со своими собственными эгоистическими побуждениями, где культ ненависти и слепой воинственности убивает человеческое в человеке, а поиски истины и справедливости третируются с поразительным цинизмом. Далее. Возрождение радикализма в наши дни прямо связано с увеличившейся активностью базовых элементов социально-политического развития. Так же как движению «националистов» предшествовало появление на политической сцене США в качестве самостоятельной силы классового движения рабочих, подобно тому как ЭПИК выросло на плечах движения безработных в годы кризиса 1929 – 1933 гг., точно так же и «новая левая» ведет свое начало от одного из самых значительных и массовых в американской истории народных движений – от негритянской революции[317].
Выявление схожих черт не должно повести к умалению исторических различий. Таково общее требование марксизма. Вновь рождающееся движение, иногда поразительно напоминающее по форме предшествующее, всегда является продуктом определенных исторических условий и обладает (мы воспользуемся словами Маркса, адекватно выражающими суть дела) «полной значимостью только для этих условий и внутри их»[318]. Говоря об особенностях и индивидуальных чертах «новой левой», мы должны отнести их за счет целого комплекса новых явлений во внутреннем развитии современных Соединенных Штатов и коренных перемен во всей международной обстановке. Последние «повинны» в своеобразной окраске нового радикализма в США, представшего, помимо всего прочего, и как антивоенное, антиимпериалистическое движение. Внешнеполитические проблемы почти не коснулись «националистов» и ЭПИК. Напротив, новое поколение «полноценной молодежи» США[319] вступило в острый конфликт с силами, которые защищают империалистическую экспансию США, оно отвергает официальную доктрину непризнания «революционных изменений в экономике, политике, расовых взаимоотношениях, а также антиколониального национализма»[320], преобразовавших лицо нашей планеты.
Своеобразные черты нового движения могут быть лучше всего поняты, разумеется, путем выяснения конкретных внутренних условий его появления, исторических предпосылок, взятых в их взаимодействии. Ему предшествовали рост реакции в стране после войны, гонения на передовые элементы общества. Очень важным было то, что новое поколение американцев стало свидетелем своеобразной инверсии полнокровных еще в первые послевоенные годы либеральных общественных течений. В обстановке страха, преследований, милитаристского психоза и антисоветской истерии эти течения не только выдохлись, но и, скатившись на позиции воинствующего антикоммунизма, утратили способность хотя бы приблизительно верно оценить реальные истоки многообразных конфликтов, порождаемых развитием американского общества. Расположение к социальной критике, к идейному бунтарству уступило место простой раздражительности и безобидному брюзжанию. Боевой дух рабочего движения стараниями профбюрократов снизился. Между тем социальные противоречия внутри страны обострились. Одновременно с возвышением суперкорпораций, ростом милитаризма и бюрократии углубился кризис буржуазных демократических институтов. На международной арене США выступали как сила, противостоящая радикальным переменам, как оплот легитимизма и контрреволюции.
Вот такую обстановку застало новое поколение американцев, пора зрелости которых наступила в конце 50-х – начале 60-х годов. Получивший главный импульс от негритянского движения новый радикализм – вместе с первым – положил конец эпохе непротивления внутренней реакции и политике подавления национально-освободительных и социальных революций за пределами США. Удивительно ли, что из уст его представителей приходится слышать враждебные реплики в адрес либералов 30-х годов, которые свернули свое знамя в годы маккартизма и сошли на политическую обочину, скрывая свое бессилие в бесплодной риторике?! Молодежь конца 50-х – начала 60-х годов, пробудившись, жаждала не слов, а действия, ценила не пустые сетования и трескучие фразы, а реальный вклад в борьбу за права негров, против нищеты, за разумный курс во внешней политике. Настало время, писала в начале 60-х годов «Нью-Йорк таймс», когда студенческая молодежь тысячами устремилась в политику, осознав, «что проблемы мира и войны имеют непосредственное значение, а не относятся к области абстрактных споров»[321].
Политических проблем, которые вызывают мучительные размышления молодежи и побуждают ее действовать, значительно больше, чем смогла насчитать тогда «Нью-Йорк таймс». Сюда следует добавить и нужду неимущих слоев, вросшую в саму структуру американского общества, и социальные последствия автоматизации, и проблему безработицы, не смываемую никакими ливнями военных заказов, и судьбы демократических институтов в условиях гигантского сосредоточения политического контроля в руках «военно-промышленного комплекса», и проблему этических ценностей и отчуждения личности в обществе, зараженном аморальностью, в котором само убийство становится нормой повседневности. Ну, и конечно же, «американская дилемма» – проблема расовых отношений.
Новое радикальное движение все еще находится в фазе становления, его перспективы еще не вполне ясны, но уже можно говорить в общих чертах о его социальной базе, идеологии и даже о некоторых практических результатах, тем более что «новая левая» не только породила обширную литературу о себе[322], но и сама весьма активна в критическом осмыслении прошлого и настоящего[323].
«Новая левая» сформировалась по преимуществу как студенческое движение. Организационно оно получило выражение в создании и деятельности ряда параллельных молодежных объединений, между которыми хотя и немало общего, но сохраняются существенные различия в подходе к решению проблем социального развития. В первую очередь должны быть названы наиболее многочисленные и влиятельные союзы: Студенческий координационный комитет ненасильственных действий (SNCC), Студенты за демократическое общество (SDS), Северное студенческое движение (NSM) и Организационный комитет южных студентов. Студенческое движение служит центром притяжения и для очень многих представителей старшего поколения – преподавателей университетов и колледжей, отдельных лидеров тред-юнионов (в особенности их среднего звена), для более мелких политических групп левой ориентации, пацифистских организаций[324].
В широком смысле на левом фланге движения находятся молодежные группы, открыто провозгласившие своим знаменем социализм, хотя и по-разному понимающие пути, подводящие к нему. «Клубы Дюбуа», объединяющие молодежь, сочувствующую идеям марксизма, имеют отличную от студенческих союзов структуру, они автономно решают многие вопросы, занимая более четкую идейную позицию, в основе которой лежит классовый анализ. Однако ни «Клубы Дюбуа», ни существующие бок о бок с ними более многочисленные демократические молодежные организации не только не стремятся к обособлению друг от друга, а, напротив, весьма охотно развивают взаимные контакты и сотрудничество, особенно в сфере практического действия. Это не означает, что идейные расхождения отступают на задний план. Но диалог, начатый несколько лет назад, ведется в духе равноправной полемики, в которой стороны не предают друг друга анафеме, а настойчиво ищут пути к лучшему взаимопониманию, к преодолению недоверия и традиционной изолированности различных левых общественных движений. Такой подход создает возможность клубам марксистской молодежи США, не растворяясь в широком демократическом движении и не теряя своего лица, оставаться его составной частью. Со своей стороны, SDS и SNCC, осудив узкосектантский подход предшествующих им радикальных движений к проблеме единства действий, публично отмежевались от того, что они именуют «фракционной борьбой, которая внесла раскол в движение левых в 30-х годах»[325]. Весьма характерно, что деятельность «новой левой» подвергается нападкам справа за попытки «установить принципы народного фронта». Но линия на изоляцию «красных», которую со времени маккартизма по инерции все еще поддерживают некоторые дорожащие «респектабельностью» пацифистские группы, не находит заметного отклика среди участников движения. Стаутон Линд в одном из своих письменных заявлений квалифицировал попытки столкнуть все движение на избитую колею антикоммунизма как отступничество от принципов независимого в политическом отношении антивоенного движения, которое, по его словам, «отчаянно нуждается в единстве и должно стать выше старых обид»[326].
Джон Проктор, давший в теоретическом органе компартии США интересный, но в некоторых деталях небесспорный анализ современного радикального движения в США, пишет: «То, что можно назвать идеологией „новой левой“, не поддается легкой оценке из-за того, что она чрезвычайно изменчива и никогда не является приемлемой для всего движения в целом в одно и то же время. Дело усложняется еще и тем, что многие участники движения утверждают, что они не связаны ни с какой идеологией и начинают с пустого места. Такая позиция сама по себе может быть признана частью политического миросозерцания „новой левой“»[327]. Однако мы уже знаем, что само появление нового радикализма как политического течения было вызвано вовсе не одним духом противоречия, свойственным молодежи. К тому же безбрежный нигилизм, недоверие к теории, демонстративная безыдейность младенческой поры движения мало-помалу уступают место серьезным раздумьям о его судьбах, перспективах. Налицо процесс идейной кристаллизации, очень медленный и неуверенный, но такой, который может при благоприятных условиях привести и к более значительным результатам. Известные основания ожидать это имеются. Журнал «Nation» пишет: «Можно с уверенностью сказать, что лишь меньшинство участников движения счастливо сознанием того, что у всего движения нет определенной политической программы и стратегии; организации на Юге, в негритянских гетто на Севере и в университетах испытывают большую тягу к социальному эксперименту. По словам Джэкобса и Ландау (авторов недавно вышедшей книги о „новой левой“. –
Восстав против отсутствия в современном американском обществе разумного содержания, радикально настроенная молодежь не слагает всю вину на случайные комбинации неблагоприятных для дела социального прогресса политических факторов и вовсе не зовет к «долгополой старине», к порядкам времен демократии Джексона. Решение актуальных проблем она ищет не позади, а впереди – за пределами существующей экономической и политической системы. Самой логикой вещей эти поиски общественного идеала, выраженные в чаяниях коренных перемен и структурных реформ, так или иначе подводят к представлению о принципиально отличном от капитализма социальном устройстве. И хотя основная масса участников движения, возможно, не в состоянии еще дать себе отчет, как далеко следует идти по пути радикальных изменений и социальной реконструкции, тем не менее показательно уже то, что, по-видимому, никто из них не склонен рассматривать свои сегодняшние цели и требования как окончательные, достигнув которые следовало бы поставить точку. Представление о конечной цели движения (пускай, весьма смутное и неотчетливое) побуждает молодых радикалов отдавать предпочтение тем, кто весьма определенно заявил себя сторонником социалистической альтернативы. В суждениях Норма Фрачтера, например (он является одним из лидеров SNCC), о «хорошем обществе будущего» сильнее всего звучат эгалитаристско-кооперативные мотивы, напоминающие в общих чертах концепцию «муниципального социализма» Беллами[329]. Члены руководства SNCC, пишет Фрачтер, «и многие радикалы, участвующие в движении на Севере и на Юге, убеждены, что вся история эксплуатации белых и черных бедняков в США показывает, что эти слои смогут гарантировать самим себе экономическую, социальную и политическую свободу лишь в рамках представительной демократии[330], при которой вся собственность принадлежит всем членам общины, политические решения принимаются с учетом мнения каждого, нормы общежития базируются на коллективистских началах и регулируются самой общиной, а обязанности граждан устанавливаются и соблюдаются единодушно. Эти положения обрисовывают те цели, во имя которых мы совместно трудимся»[331]. Можно добавить, что сессия активистов SNCC, состоявшаяся в Атланте в феврале 1965 г., высказалась в пользу «фундаментальных изменений в политической и экономической системе американского общества»[332].
SDS (Студенты за демократическое общество) также выступает за радикальные социальные перемены, хотя это требование пока имеет больше символическое значение, поскольку не было еще выдвинуто более полного объяснения его содержания. Многочисленные местные группы SDS исповедуют часто несхожие взгляды по вопросу о достижении «лучшей Америки», общая же воля и общее настроение выявляются, как правило, тогда, когда зримо обозначается конкретное поле деятельности. Однако на своем съезде в 1962 г. в Порт-Хьюроне (штат Мичиган) SDS после жарких дебатов приняла согласованный документ, в котором содержался ряд положений, созвучных идеям «националистов». По вопросу об экономической организации общества в нем было сказано, что «экономика сама по себе столь важна в социальном смысле, что ее главные ресурсы и средства производства должны быть доступны для народа и стать объектом демократического общественного регулирования»[333].
Итак, если попытаться в немногих словах охарактеризовать идеологию основного русла движения, следует отметить в ней отсутствие точного анализа происходящего общественного процесса и ясного представления о том, какие силы объективно противостоят старому миру. И здесь, как мы видим, «новая левая» имеет много общего с идеологией мелкобуржуазного социализма в духе «националистов» и ЭПИК. Жестокое, дегуманизирующееся буржуазное общество отвергается преимущественно на основе морального суждения, на основе высших нравственных законов[334]. В качестве инструмента перестройки всей системы общественных отношений предлагается концепция «антиобщины», означающая создание параллельных микроструктур – со своей системой воспитания, экономических связей, культурных и этических норм, одним словом, строительство идеальных очагов нового порядка, очищенных от скверны капитализма и способных высоким примером «заразить» все общество стремлением к обновлению[335].
Те общественные элементы, которые примыкают к движению, но судят о его нынешнем состоянии преимущественно исходя из его скрытых возможностей, испытывают неудовлетворенность в связи с отсутствием у «новой левой» определенной идеологической программы и стратегической линии. Р. Аронсон, например, бросил справедливый в теоретическом смысле упрек движению в близорукости, отраженной, по его мнению, в чрезмерном внимании к чисто практическим проблемам за счет серьезной постановки вопроса о «социализме для США»[336]. Он опасается, что, не усвоив научного мировоззрения и не овладев им, движение будет осуждено буксовать на одном месте или продолжать дрейф между чистым реформизмом и антиправительственным радикализмом. Выход из тупика Аронсон видит в соединении «новой левой» с общественными течениями, олицетворяющими «реальную альтернативную тенденцию» существующей системе общественных отношений. Поскольку эта тенденция, рассуждает Аронсон, не обозначилась в политической жизни США, постольку «новая левая» не может принести существенных плодов.
Со многим из того, что сказано Аронсоном, можно согласиться. Однако его оценка не учитывает полностью объективного положительного содержания всего движения, его практического вклада в борьбу за демократию и социальный прогресс. Аронсон проходит мимо того очевидного факта, что речь идет об исторической инициативе целого общественного слоя, пускай далеко не самого многочисленного, но такого, которого нельзя обвинить в интеллектуальной немощи, в неспособности вести самоотверженную борьбу. А ведь научный социализм высоко ценит историческую инициативу масс. «Новая левая» – это не голая риторика, а прежде всего действие, прямое действие на таких направлениях борьбы, которые не могут считаться второстепенными[337]. Такого рода инициатива – самое важное сейчас, если иметь в виду создание предпосылок для крутого перелома в настроениях народных масс и для последующего пробуждения к активному творчеству рабочего класса, фермерства, городских средних слоев. Аронсон впадает в ошибку, не давая себе труда вдуматься в конкретное своеобразие данного момента в США и упуская из виду то, что для больших масс сделать сознательный выбор можно лишь на основе практической деятельности, на основе их собственного политического опыта, их собственных ошибок и печальных последствий этих ошибок[338]. Речь, разумеется, идет не о преклонении перед стихийностью, не об умалении значения политической агитации и научно обоснованной программы социально-политических преобразований, а о нахождении правильного соотношения теории и практики общественного движения и о роли идеологов в нем. Энгельс в 1894 г. специально предупреждал американских марксистов об опасности опуститься до плоского резонерства в оценке массовых движений в США и советовал не взирать на них свысока с позиций «чистой идеологии». Необходимо, говорил он, «разглядеть» в этом движении «элемент, который толкает его вперед…»[339].
Похоже на то, что аналитики вроде Аронсона, может быть из самых лучших побуждений, хотят видеть плоды раньше цветов и, найдя, что молодые побеги развиваются не безупречно и не слишком быстро, склонны выносить окончательный приговор на основе сомнительного критерия – соответствует ли сегодняшний характер движения тому идеальному образцу, который, увы, может существовать лишь в абстракции. Не из того ли корня вырастает и другая ошибка Аронсона и одинаково с ним мыслящих представителей леворадикальных течений, нигилистически относящихся к потенциям рабочего класса США, свысока взирающих на него потому только, что сегодня в политическом отношении он все еще пассивен?
И, наконец, последнее. У нас нет достаточных данных, чтобы с полной уверенностью судить обо всем движении, но то, что доступно, позволяет, думается, сделать вывод, что масса его участников не склонна останавливаться на достигнутом уровне[340] и более социалистична, чем кажется многим. Суть этого умонастроения передает следующее место из статьи В. Крачнера (активиста SDS): «…Многие из нас – я позволю себе сказать даже большинство – признают, что учение Маркса и тех, кто следует за ним, является чрезвычайно уместным в сегодняшней обстановке, и заинтересованы в лучшем изучении марксистской теории и ее прикладного значения»[341]. Тот же Аронсон в сотрудничестве с Каули, анализируя лозунг «представительной демократии» и практическую деятельность «новой левой» в трущобах бедняков, пишет: «Выдвигая проблему общественного контроля, „новая левая“ тем самым кладет фундамент концепции человеческой свободы, которая немыслима вне реорганизации социальных отношений. Эта стихийно развивавшаяся сознательность включает в себя не вполне ясное представление об альтернативном пути для общества в направлении создания свободной и равноправной ассоциации людей, контролирующих решения, которые затрагивают их жизнь, – коротко говоря, социалистического общества. Эта новая радикальная сознательность, если перефразировать Ленина, является социалистической сознательностью в ее эмбриональной форме»[342].
Буржуазная печать не без злорадства пишет, что вряд ли этот юношеский порыв, как бы привлекателен сам по себе он ни был, способен «соблазнить» практичного американца, настроенного, дескать, на другой лад. Чем же тогда объяснить тот факт, что движение, которое часто изображается в американской печати как бунт взбалмошных юнцов и девиц против строгостей университетского режима, в табачном дыму рисующих себе воздушные замки, заслужило такую ненависть власть имущих и пользуется неусыпным вниманием дозорщиков внутренней крамолы? «Почему движение практически объявлено вне закона?» – спрашивают в статье редакторы журнала «Studies on the Left» и отвечают: «По-видимому, можно усмотреть ряд причин. Оно (движение „новой левой“. –
Сегодня «новая левая», ориентируясь главным образом на молодежь, передовые круги интеллигенции и беднейшие слои населения (негров, белых бедняков в районах массовой безработицы и т.д.), еще не сумела преодолеть свой отрыв от основных масс трудовой Америки (в первую очередь от рабочего класса), за которыми решающее слово в определении судеб страны. Однако молодежный авангардизм сделал очень многое. Своим смелым вызовом политическому безмолвию он пробуждает недовольство и сознание ответственности за судьбы страны и мира у миллионов американцев. Сумеет ли «новая левая» лучше осознать смысл собственных усилий, найти прочную опору в теории, адекватно отражающей социально-экономическую действительность? Сумеет ли она сделать новый значительный шаг вперед навстречу широким народным низам и эффективно способствовать поднятию уровня их сознательности на первый случай до степени готовности порвать с «ужасной политикой свершившихся фактов»[344]? Удастся ли ей закрепиться в американской жизни в качестве постоянного политического фактора, который мог бы в ближайшем будущем проложить дорогу к союзу новых демократических сил, или для этого потребуется еще ряд промежуточных этапов?
На все эти вопросы ответ даст будущее.
Общественно-политическая борьба и особенности развития послевоенной итальянской историографии
В 1946 г. Бенедетто Кроче, переиздав некоторые, написанные за полвека до этого произведения Антонио Лабриолы, преподнес их как «устаревшую философию». Задаче «сделать прививку молодежи и ученым против марксизма»[345] служил приложенный к этому изданию очерк Кроче «Как зародился и как умер теоретический марксизм в Италии»[346]. Кроче оказался плохим пророком – и в отношении марксизма вообще, и его развития на почве самой Италии в частности. Уже были написаны «Тюремные тетради» Антонио Грамши, тогда еще почти неизвестные миру. Их публикация, предпринятая вскоре после окончания войны, в атмосфере обновления нации, начавшегося с эпохи Сопротивления, произвела настоящий переворот в развитии итальянской общественной мысли, оказав глубокое воздействие не только на марксистский ее лагерь, но и на демократическое крыло всей итальянской культуры.
Теоретический марксизм стал неотъемлемой частью этой культуры и выразителем наиболее прогрессивных тенденций в ней – явление, имеющее не только итальянские, но и международные корни и связанное, в свою очередь, с подъемом самого коммунистического движения. В Италии – это превращение компартии в ходе национально-освободительного движения и борьбы за демократию в крупнейшую общественную силу страны – политическую и духовную.
В рамках общего процесса произошли глубокие сдвиги и в итальянской историографии. Все более возрастает роль и влияние ее марксистского течения[347]. Исследователи, принадлежащие к этому течению, создали ряд крупных трудов, посвященных узловым проблемам национальной истории. Можно сказать, что в настоящее время уже сложилась в основных чертах марксистская концепция истории Италии[348].
В связи с разработкой различных исторических проблем итальянские марксисты постоянно обращаются и к вопросам методологии истории (как в специальных статьях и дискуссиях на страницах печати, так и еще в большей мере в своих исследованиях). Кроме конкретно-методологических сюжетов, прежде всего теоретических проблем изучения истории рабочего и коммунистического движения, активно обсуждаются в самом широком плане вопросы о соотношении метода и концепции, истории и современности, истории и политики, а также связанный с последними вопрос о взаимодействии различных историографических течений. В центре дискуссии, идущей в последние годы в Италии, стоит проблема взаимосвязи различных временн
Особый интерес к этой проблеме обусловлен самим ходом развития послевоенной итальянской историографии, как и итальянской культуры вообще. Крах фашизма означал вместе с тем банкротство официальной фашистской концепции истории Италии, поставленной на службу режиму и пытавшейся представить фашизм как венец национальной истории. У этой концепции была и своя цинично-волюнтаристская «методология». Вот как формулировал ее фашистский историк А. Тильгер в 1928 г.: «Нет ничего более интересного, чем позиция фашизма в отношении истории: продвигаясь в своей революционной работе, фашизм создает свою предысторию, которая должна его объяснить и оправдать. Таким образом прошлое выбирается, отбирается и активно представляется в желаемом виде»[349]. Естественно, что подобные установки, подкрепленные соответствующей практикой, рождали отпор в среде прогрессивных историков и были отброшены ими вместе с фашистской интерпретацией национальной истории.
Впрочем, процесс этот происходил в послевоенные годы не в одной только историографии. Отказ передовой интеллигенции от принципа подчинения культуры задачам официальной политики был реакцией на горький опыт «черного» двадцатилетия. Вместе с тем демократическая интеллигенция, пройдя через горнило Сопротивления и стремясь сохранить его дух, почувствовала необходимость преодоления крочеанской концепции «абсолютной автономии» культуры. Эта концепция, которая, несмотря на ее оппозиционность по отношению к фашизму, не могла удовлетворить и в годы Сопротивления активно участвовавшую в борьбе часть интеллигенции, после окончания войны все более становилась анахронизмом. Новое кредо прогрессивной итальянской интеллигенции нашло свое выражение в тезисе: «Cultura impegnata». Этот термин, не переводимый дословно на русский язык, воплощает в себе идею культуры, активно относящейся к действительности.
Однако оставался открытым вопрос о конкретном воплощении девиза, а последующий сложный ход исторического развития вновь побуждал возвращаться к проблеме в ее первоначальном, наиболее общем виде. Особую остроту вопрос о соотношении политики и культуры приобрел после установления в 1948 г. христианско-демократического режима. Клерикализация итальянской культуры и ее подчинение идеологии «неокапитализма» вызывали и вызывают острый протест в среде итальянской интеллигенции, сплошь и рядом возрождая тенденцию к «абсолютной автономии» культуры по отношению к официальной политике, а в какой-то мере и к политике вообще. Демократическая подпочва этой тенденции бесспорна, хотя последняя и облекается нередко в формы, затемняющие и даже искажающие ее внутренний смысл. Поэтому и весь процесс духовного обновления носит зигзагообразный характер: полосы, отмеченные печатью аполитизма (как это было, например, в середине 50-х годов), сменяются полосами подъема политической активности, отодвигающей на задний план антиидеологический «комплекс».
Такой полосой явилось массовое антифашистское движение летом 1960 г. против правительства Тамброни и угрозы установления реакционного режима. В те дни, как и в годы Сопротивления, передовая интеллигенция выступила в общем строю с народными массами. Антифашистское движение 1960 г. снова выдвинуло значение революционных и демократических традиций, пробудив при этом огромный интерес к историческому опыту антифашистской борьбы в Италии. Именно этой потребности отвечала инициатива передовых слоев интеллигенции, родившаяся под влиянием 1960 г. В ряде городов демократические и рабочие партии при участии историков – коммунистов, социалистов, демократов провели цикл публичных лекций на тему «Фашизм и антифашизм»[350], которые нашли широкий отклик. Они стали не только культурным, но и политическим явлением.
В дискуссии о связи между культурой и политической борьбой активное участие принимала марксистская интеллигенция. Дебаты шли в домах культуры, в печати, на съездах коммунистической партии и т.д. Их итоги нашли выражение в ряде документов ИКП. Так, в тезисах, опубликованных накануне X съезда ИКП, отвергается как механическое подчинение культуры непосредственно политическим целям партии, так и «абсолютная автономия» культуры от политических, революционных задач рабочего класса. Подтверждая принцип партийности в науке и культуре, авторы тезисов отмечают, что партийность должна пониматься как способность активного отношения к проблемам общества, как подход к ним с точки зрения интересов рабочего класса[351].
Частью этой общей, более широкой дискуссии является и дискуссия по вопросу о соотношении истории и политики. В ней конкретно проявляются те общие черты и тенденции развития итальянской культуры, о которых мы уже говорили. Остро выдвигает вопрос о соотношении «истории» и «политики» и само развитие итальянской историографии в наши дни. Возрождение демократии, ставшее возможным в результате Сопротивления, создало предпосылки для возрождения и развития различных историографических течений. После войны в итальянской исторической науке кристаллизуются по крайней мере четыре направления: либеральная историография, продолжающая традиции Б. Кроче, католическая школа, радикально-демократическое направление и направление марксистское. При этом различные течения не просто сосуществуют, но в сложной (и не всегда открытой) идейной борьбе отстаивают свои концепции истории Италии, которые так или иначе связаны с политическими и философско-историческими традициями и идеалами, а в конечном счете и с позициями в современной общественной борьбе.
Католическая историография (в особенности ее правое крыло) является открыто апологетической. Так, совершенно отчетливо проявляется ее стремление изобразить Ватикан как национальную силу в эпоху Рисорджименто (в то время как в действительности объединение страны произошло в борьбе против папства) или представить христианско-демократический режим как воплощение социально-политических идеалов Сопротивления. Историки либерального направления, напротив, наиболее ярко выражают тенденцию к так называемой «абсолютной автономии» исторической концепции от политической борьбы. При этом острие своей критики они направляют не столько против католической, сколько прежде всего против марксистской историографии, пытаясь поставить под сомнение метод исторического материализма и упрекая исследователей-марксистов в том, что последние проецируют в прошлое современные политические проблемы. Именно с этих позиций Ф. Шабо, а в последние годы Р. Ромео развернули критику грамшианской концепции Рисорджименто, стремясь доказать, что проблемы, выдвинутые Грамши при изучении Рисорджименто (аграрный вопрос, движущие силы буржуазно-демократической революции, проблемы гегемонии), в действительности были якобы порождены совсем другой эпохой – XX веком – и искусственно обращены в прошлое[352]. Эти доводы аргументированно опровергаются историками-марксистами[353], которые не ограничиваются доказательством историчности выдвинутой Грамши проблематики. Не менее существенно и то, что Грамши мог увидеть незамеченное представителями других направлений именно потому, что находился в самом средоточии борьбы за осуществление – в иной обстановке и при новом составе сил – нерешенных задач буржуазно-демократической революции XIX в. Таким образом, зрелость передового класса XX в. выступает как условие, позволяющее мыслителю глубже проникнуть в подлинное своеобразие прошлого.
Исследователи-марксисты с полным основанием отмечают, что провозглашение принципа «абсолютной независимости от политики» не проясняет, а запутывает проблему, если даже провозглашающие этот принцип делают это искренне. Марксисты отстаивают основной методологический критерий подхода к истории, который А. Грамши в своих «Тюремных тетрадях» сформулировал так: «… Если писать историю прошлого значит творить историю настоящего, то великой исторической книгой будет та, которая сегодня помогает развивающимся силам все больше сознавать самих себя и благодаря этому становиться все более активными и действенными»[354].
Некоторые современные критики марксизма пытаются истолковать этот тезис Грамши в духе прагматизма. Однако формула Грамши, раскрывающая самую суть марксистского подхода к изучению прошлого, не имеет в действительности ничего общего с прагматизмом и вульгарным утилитаризмом. Вспомним, что фашистский историк Тильгер призывал «создавать» такое историческое прошлое, которое «оправдывает» существующий режим. Грамши же пишет о познании прошлого, которое должно помочь «творить историю настоящего». Прочтение «Тюремных тетрадей» убеждает в том, что Грамши стоял на почве строгого историзма, считал необходимым – в интересах революционного класса – рассматривать прошлое во всем его объеме, во всех сложных взаимосвязях. Политическая программа (т.е. то, что «должно быть»), по его словам, «является конкретностью, и, больше того, оно является единственным реалистическим, основанным на историзме истолкованием действительности, единственной претворяющейся в действие историей и философией, единственной верной политикой»[355].
Двадцать лет спустя после смерти Грамши П. Тольятти в работе «Ленинизм в мысли и действии Антонио Грамши», размышляя об историческом методе Грамши, писал: «Его восприятие политики далеко как от инструментализма, так и от отвлеченного морализма и абстрактного теоретизирования. Делать политику означает действовать для преобразования мира. В политике содержится, таким образом, вся реальная философия каждого человека, политика заключает в себе суть истории и для индивидуума, который пришел к критическому созерцанию действительности и задач, стоящих перед ним в борьбе за ее преобразование, она содержит также суть его нравственной жизни. Именно в политике следует искать единство всей жизни Антонио Грамши – его отправной и конечный пункты. Творческие поиски, труд, борьба, самопожертвование – вот моменты этого единства. Не может быть сомнения в том, что политика, понимаемая таким образом, возведенная на вершину человеческой деятельности, приобретает характер науки»[356].
Постоянное обращение к историческому прошлому характерно и для самого Тольятти. Многие его статьи посвящены историческим темам эпохи Рисорджименто и эпохи Джолитти, урокам фашизма и Сопротивления[357]. К исторической проблематике обращаются другие руководящие деятели ИКП. Идет и обратный процесс: историки-марксисты, сформировавшиеся сначала как исследователи, активно включаются в политическую деятельность. Развитие марксистской политической мысли идет в тесной связи с развитием марксистской историографии, стимулируя как ту, так и другую сферу деятельности.
Не случайно также итальянская компартия столь серьезное внимание уделяет изданию архивных документов по истории партии, мемуаров, переписки и антологий работ ее политических деятелей. При ЦК ИКП была создана специальная комиссия, которой поручено координировать работу по подготовке этих публикаций. Обычно подобным изданиям предпосылаются обстоятельные исследования составителя публикации, читатель же получает возможность ознакомиться со всеми документами, положенными в основу этого исследования, а потому может судить об объективности автора и убедительности его аргументации. Важную роль в подготовке подобных изданий играет Институт Грамши. Публикации документов по истории ИКП, предпринятые в последние годы частным Институтом Дж. Дж. Фельтринелли[358], также осуществлены при сотрудничестве и под редакцией видных деятелей компартии[359]. Указанные публикации являются документальной основой дискуссий по узловым проблемам истории итальянского и международного коммунистического движения, которые идут на страницах марксистской печати. В этих дискуссиях вокруг публикаций и исследований по отдельным проблемам истории ИКП обсуждаются и уточняются вопросы марксистской методологии исследования, в том числе и вопрос о соотношении истории и политики.
В 1960 г. в предисловии к публикации тома документов «Образование руководящей группы в ИКП в 1923 – 1924 гг.», обращаясь к полемике, которая имела место в те годы между ним и А. Грамши по вопросу о тактике ИКП, Тольятти дал свое объяснение прошлого как современник и одновременно призвал профессионалов-историков дать свою оценку, решить, кто из двух деятелей компартии был тогда прав и кто не прав в этом споре[360].
Обсуждение вопроса о соотношении истории и современной политики было продолжено впоследствии в статьях ряда историков-марксистов – Берти, Амендола, Серени, Ферри, Лепре, посвященных конкретным проблемам истории итальянского рабочего и коммунистического движения (опубликованы на страницах «Studi storici», «Critica marxista» и «Rinascita»[361]). Авторы выступили против утилитаризма – узко прагматического приспособления исторической науки к интересам текущей политики, полагая, что это «может нанести ущерб не только самостоятельности исторических исследований, но в конечном счете – самим политическим выводам»[362].
Этот тезис оказался в центре дальнейшей дискуссии. Действительно, если между «историей» и «политикой» нет абсолютного тождества, как нет и не может быть абсолютного разрыва, то какова должна быть с марксистско-ленинских позиций подлинная и действенная связь между ними?
Этот вопрос горячо обсуждался в 1966 г. на страницах газеты «Unità»[363]. Он занимал значительное место в дискуссии за «круглым столом» об итогах Сопротивления и послевоенного двадцатилетия, которая в том же году была проведена редакцией журнала «Rinascita»[364].
Участники дискуссии (опираясь на грамшианскую традицию, преломленную сквозь новый опыт) обсуждали вопрос о взаимосвязи различных временных звеньев в едином историческом процессе. В частности, Дж.К. Пайетта сделал акцент на важности учета
Острие этой дискуссии в «Ринашита» было направлено против того подхода к истории Сопротивления, с которым выступил один из видных лидеров Итальянской социалистической партии пролетарского единства (ИСППЕ) Л. Бacco. В статье, опубликованной в журнале «Critica marxista», Бacco критиковал линию ИКП, осуществлявшуюся в годы Сопротивления и в первые послевоенные годы, упрекая ИКП в том, что она якобы принесла социалистическую революцию в Италии в жертву борьбе за национальную независимость и демократию. Полемизируя с этим тезисом Бacco, исторически обосновывая верность общей линии ИКП и ее значение для социалистической перспективы, коммунисты затрагивали также проблему самого подхода к прошлому. По словам выступившего в дискуссии Дж. Амендола, строгий научный метод заключается не в том, чтобы «вершить суд над историей в тщетных поисках утраченных возможностей и неосуществленных гипотез», но в том, чтобы «понять реальное развитие исторического процесса»[365]. Наконец, дискуссия выявила необычайную сложность в определении предела «строго исторического подхода» к прошлому.
Э. Серени одним из первых подметил, что дискуссия о соотношении истории и современности (истории и политики), которая велась в связи с оценкой итогов послевоенного двадцатилетия («двадцатилетия республики»), может зайти в тупик, если она будет вестись в рамках сугубо абстрактной постановки вопроса. Поскольку речь идет не о политике вообще, а об определенной политике, то и смысл в обращении к прошлому состоит для историков-коммунистов в более глубоком историческом обосновании «итальянского пути к социализму». И, наоборот, «только уточнение исторической оценки двадцатилетия республики может подтвердить или опровергнуть справедливость указанной выше (т.е. данной ИКП. –
Выход из положения Серени видит в обращении к хорошо апробированному методологическому критерию марксистской историографии, а именно – к изучению производственных отношений, лежащих, как известно, в основе политической надстройки и определяющих формы социального сознания. При этом Серени подчеркивает, что применение этого методологического подхода, верного для любых исторических периодов, приобретает «особое», «решающее» значение при выработке научной, исторической оценки «современной истории». В основе же «современной истории» Италии, как признано марксистами, лежит утверждение капиталистической формации, которая начинается с объединения Италии и развитие которой еще не нашло своего завершения. Эта незавершенность процесса и является отличительной особенностью «современной истории» Италии; она не дает исследователю возможности рассмотреть всю сумму фактов и оставляет вне поля зрения еще не завершенную (в этом смысле – итоговую) часть процесса. Отсюда Серени делает второй методологический вывод: при оценке «современной истории», политики и политической перспективы особое значение приобретает, наряду с изучением общественно-экономической формации в период становления ее, более внимательный анализ исторического развития производственных отношений во всех последующих главных фазах, непосредственно доступных рассмотрению. В частности, для уточнения объективного характера процесса, протекающего в современной Италии, и политической перспективы развития страны, необходимо прежде всего дать углубленный анализ таких фаз, как господство фашизма и движение Сопротивления[367].
Видимо, сейчас еще преждевременно резюмировать происходящую дискуссию. Следует лишь отметить, что она затрагивает вопросы, представляющие несомненный интерес для дальнейшей разработки марксистско-ленинской теории исторического познания. Ибо проблема соотношения истории и политики может решаться не отдельно от всего комплекса вопросов познания, а внутри него, на основе анализа реальных тенденций, трудностей и задач исторического исследования, а также в процессе критики и полемики, не замыкающейся в среде одних только исследователей-марксистов[368].
Так рождается проблема историографического диалога. В понимании итальянских марксистов историографический диалог – это прежде всего своеобразная форма развития исторической науки в условиях существования различных по своей социальной и идейной природе течений. Диалог предполагает не обособленное «саморазвитие» этих течений, но их развитие во взаимодействии, не просто пассивное сопоставление результатов научных исследований, но и борьбу за идейное и научное воздействие марксистской историографии на другие течения исторической мысли. Диалог позволяет придать критике марксистами других идейных направлений более глубокий, содержательный характер и использовать ее результаты для собственного поступательного движения марксистской мысли. Очевидно, что успешное достижение этой цели требует со стороны историков-марксистов непредвзятого отношения к научным результатам исследований своих коллег, принадлежащих к другим историографическим течениям, научного такта. Собственно, иначе
Истоки такой постановки проблемы также восходят к трудам Грамши. В «Проблемах исторического материализма» есть небольшой раздел, озаглавленный Грамши «Научная дискуссия»: «При постановке историко-критических проблем не следует представлять научную дискуссию как судебный процесс с обвиняемым и прокурором, который по долгу службы должен доказать, что обвиняемый виновен и заслуживает того, чтобы его „изъяли из обращения“. В научной дискуссии (поскольку предполагается, что цель ее – найти истину и обеспечить прогресс науки) более „передовым“ оказывается тот, кто становится на ту точку зрения, что противник может выражать требование, которое должно быть включено, пусть даже как зависимый элемент, в собственную концепцию. Постигнуть и реалистически оценить позицию и доводы противника (а иногда им оказывается вся предшествующая мысль) как раз и означает освободиться от оков идеологии (в низменном смысле слепого идеологического фанатизма), т.е. стать на „критическую“ точку зрения, единственно плодотворную в научном исследовании»[369]. Грамши, таким образом, выделяет два неразрывных момента «диалога». Стремление выявить рациональное зерно в развитии немарксистской мысли отнюдь не тождественно эклектическому заимствованию добытых там знаний, и тем более – отказу от собственных принципов. Речь идет об органической переработке научных ценностей и включении их как «зависимого элемента» в
Идея диалога, высказанная Грамши, была включена итальянскими коммунистами в более широкий круг задач, продиктованных новыми условиями исторического развития, в свою очередь остро осознанными после XX съезда КПСС. Большое внимание уделили этой проблеме IX и X съезды ИКП. В докладе IX съезду ИКП Тольятти, подчеркивая превосходство марксистского мировоззрения, вместе с тем заявил: «…Мы хотим, чтобы это превосходство выявилось из сопоставления в ходе свободной дискуссии, которая развернулась бы в свете требований нашей национальной жизни… Мы не боимся никаких споров с людьми, искренне стремящимися к пониманию действительности и познанию истины, поскольку мы полностью разделяем эти стремления»[370]. Это же положение было повторено и развито в тезисах, подготовленных руководством ИКП к X съезду компартии и опубликованных перед съездом: «…Когда мы утверждаем самостоятельность, самобытность марксизма, то мы в то же время подтверждаем его историзм, имея в виду его способность к развитию в тесной связи с социальной практикой и во взаимодействии с теоретическими положениями других, немарксистских течений философии. Самостоятельность и своеобразие марксизма не имеет ничего общего с „замкнутой системой“ и „саморазвитием“ или защитой абстрактной „чистоты“, но, напротив, означает способность марксизма понимать и критически усваивать, освобождая их от мистической оболочки, идеи, содержащиеся в других концепциях мира и отражающие реальные потребности, способность усваивать (accogliere) результаты научных поисков и различного творческого опыта, утверждая свое превосходство постановкой проблем и их решением»[371].
Останавливаясь на этих вопросах в отчетном докладе X съезду ИКП, П. Тольятти вновь подчеркнул, что марксизм «не боится, а, напротив, поощряет сопоставление с другими течениями современной мысли». Это сопоставление, пояснил он, «нельзя свести к догматическому предвзятому суждению. Необходимо обсуждение содержания, диалог, в ходе которого непременно выявятся новые и положительные моменты; они станут очевидными в свете развития мысли, отвечающего изменениям человеческой социальной действительности. Чем тверже усвоены принципы, тем больше должна быть способность вести этот диалог и эти поиски»[372].
Поделиться книгой: