Резолюция, предложенная Политбюро ЦК, была принята на фракции РКП (б) I съезда Пролеткульта, а затем и на съезде после острых прений. Ораторы выражали сомнения в целесообразности строгого подчинения пролеткультов Наркомпросу, высказывали опасения в возможности дальнейшего существования пролеткультов в такой ситуации.
Резолюция съезда гласила:
«В основу взаимоотношений Пролеткульта с Наркомпросом должно быть положено, согласно резолюции IX съезда РКП, тесное сближение работы обоих органов.
Творческая работа Пролеткульта должна являться одной из составных частей работы Наркомпроса, как органа, осуществляющего пролетарскую диктатуру в области культуры.
В соответствии с этим Центральный орган Пролеткульта, принимая активное участие в политико-просветительной работе Наркомпроса, входит в него на положении отдела, подчиненного Наркомпросу и руководствующегося в работе направлением, диктуемым Наркомпросу РКП.
Взаимоотношения местных органов (наробразов и политпросветов) с пролеткультами строятся по этому же типу: местные пролеткульты входят как подотделы в отнаробразы, руководствуясь в своей работе направлением, даваемым губнаробразам Губкомами РКП.
ЦК РКП дает Наркомпросу директивы создавать и поддерживать условия, которые обеспечивали бы пролетариям возможность свободной творческой работы в их учреждениях»[113].
Таким образом, линия партии была направлена не на упразднение пролеткультов или ограничение их творческой жизни, а на включение их в социалистическое строительство на началах, единственно отвечавших интересам рабочего класса как гегемона революции и решающей силы нового государства трудящихся. Но инерция курса, взятого руководством Пролеткульта, делала исключительно трудной перестройку этой организации.
Уже после принятия съездом резолюции докладчик В.В. Игнатов (секретарь ЦК Пролеткульта) внес дополнительные предложения, обязывающие руководство Пролеткульта выработать программу, отличную от работ отделов искусств системы Наркомпроса, подготовить инструкции о взаимоотношении с органами Наркомпроса и о порядке финансирования и материального снабжения[114].
Наиболее тревожным, однако, было решение, принятое коммунистической фракцией и направленное ею в ЦК РКП(б): «Подчиняясь решению ЦК партии в порядке партийной дисциплины, фракция считает необходимым заявить ЦК, что, по ее глубокому и искреннему убеждению, слияние пролеткультов с Наркомпросом в настоящее время и при данных условиях является преждевременным, и настойчиво просит воздержаться от проведения постановления до съезда партии»[115]. 14 октября 1920 г. Политбюро было вынуждено вновь вернуться к делам Пролеткульта. Назревала потребность обратиться ко всей партии и рабочему классу с разъяснением позиции по данному вопросу. Политбюро высказалось за обсуждение вопроса о слиянии Пролеткульта с Наркомпросом на Пленуме ЦК, который состоялся 10 ноября 1920 г. Владимир Ильич подготовил проект постановления Пленума, который был принят с небольшими редакционными поправками и дополнениями[116].
На обсуждение Пленума ЦК РКП(б) был вынесен вопрос «О формах слияния Пролеткульта с Наркомпросом». Фактически обмен мнений участников заседания вышел за рамки, предусмотренные повесткой дня. Речь шла также о задачах и методах разъяснительной работы в массах в связи с партийными решениями о Пролеткульте, об участии в этой работе руководящих деятелей партии, о привлечении к ней «лучших партийных элементов» из пролеткультовцев, наконец, об отношении к идее создания Международного Пролеткульта. Решения Пленума были направлены на определение форм «для более точного выражения той мысли, что работа Пролеткульта в области научного и политического просвещения сливается с работой НКП и Губнаробразов». Указывалось, что в художественной области «работа Пролеткульта остается автономной и руководящая роль органов Наркомпроса, сугубо просмотренная РКП, сохраняется лишь для борьбы против явно буржуазных уклонений». Пленум признал необходимым «составить проект письма от имени ЦК по поводу Пролеткульта». Представителям РКП(б) в Исполкоме Коминтерна поручалось войти с предложением «в удобный момент распустить Международный Пролеткульт»[117].
Решения Пленума ЦК показательны во многих отношениях. Строгая принципиальность сочетается здесь с внимательным отношением к рядовым участникам пролеткультовского движения из рабочих и к деятелям литературы и искусства, с открытым сердцем идущим навстречу запросам масс. Обеспечение автономности или, иначе говоря, свободной творческой работы соединялось с мерами, которые должны были создать заслон от буржуазных влияний и «левацких» извращений, в тот момент особенно опасных для международного коммунистического движения.
* * *1920 год – рубеж в развитии Советской страны. В конце гражданской войны, накануне перехода к новой экономической политике, при активном участии, а в ряде случаев и по инициативе Ленина были предприняты серьезные шаги и в области культурного строительства: создание Главполитпросвета, начало реорганизации Наркомпроса, обращение ЦК РКП(б) с письмом о пролеткультах. К концу 1920 г. относится завершение проекта плана ГОЭЛРО, в подготовке которого принимала активное участие большая группа ученых и техников. Осенью 1920 г. Ленин выступал на III съезде комсомола. И все это было устремлено в будущее. Не следует ли поэтому весь комплекс приведенных выше фактов соотносить не только с историей новой экономической политики, но и с ее предысторией в наиболее широком смысле?
В исторической литературе преобладает точка зрения, согласно которой размышления Ленина на рубеже нэпа, его поиски выхода из противоречий военного коммунизма связаны лишь с экономикой деревни, с письмами крестьян и местных работников о продразверстке. При этом исследователи оперируют по преимуществу законченными выводами и формулировками самого Ленина. Вне поля зрения остаются разные группы источников, привлечение которых позволяет проследить сложный ленинский поиск – поиск ответов на вопросы, в существенной мере новые для марксистской теории и политики. К их числу относится и проблема преодоления военно-коммунистической идеологии. Как представляется нам в свете рассмотренных выше фактов, ленинская критика пролеткультовщины имеет непосредственное отношение к этой проблеме.
В.И. Ленин называл военный коммунизм попыткой взять капиталистическую крепость штурмом. После X съезда РКП(б) Владимир Ильич доказывал «необходимость сознать значение новых приемов борьбы после неудачи штурма», разъяснял, что «нельзя научиться решать свои задачи новыми приемами сегодня, если нам вчерашний опыт не открыл глаза на неправильность старых приемов»[118].
Возникает вопрос: как созревала мысль Ленина о необходимости отказа от военно-коммунистических мер для построения социализма? Ставила ли общественная практика 1920 г. (до ноября-декабря) вопрос об ограниченных возможностях военно-коммунистических методов и нереальных в тех исторических условиях расчетах и темпах непосредственного перехода к социализму?
Здесь уместно будет вернуться к началу 1920 г.
Весна 1920 г. – время интенсивных размышлений Владимира Ильича над историей революционного движения последних лет, над историческим опытом диктатуры пролетариата в Советской России в связи с подготовкой ко II Конгрессу Коминтерна и написанием книги «Детская болезнь „левизны“ в коммунизме». Темы об историческом значении и возможностях военного коммунизма Ленин здесь еще не касается. Но примечательно, что среди больших трудностей, которые предстоит пережить и преодолеть коммунистическим партиям, приходящим к власти, – Ленин видит необходимость «в широком масштабе подчинить себе и переделать буржуазных интеллигентов и буржуазные учреждения…»[119].
Как видим, использование старых специалистов в строительстве социализма, перевоспитание буржуазной интеллигенции, переделку «буржуазных» учреждений Ленин относит к самым трудным, но безотлагательным задачам диктатуры пролетариата в любых условиях. Коммунистам Запада, страдающим «левизной», он напоминает об этом в мае 1920 г. (Вспомним, что еще весной 1918 г. Ленин разъяснял это в полемике с «левыми коммунистами»).
Для понимания движения ленинской мысли чрезвычайно важно учесть, что Ленин квалифицировал левачество как «детскую болезнь», говоря о выдумках «пролетарской культуры». На третьем всероссийском совещании заведующих внешкольных подотделов губернских отделов народного образования 25 февраля 1920 г. Ленин говорил: «Мы от старых методов пропаганды, которые грешили устарелостью, которые до сих пор подходили к крестьянину с общими фразами о классовой борьбе, на почве которых выдумывали всякие глупости о пролетарской культуре и т.д., от этого хлама, который очень похож на детские болезни ребяческого возраста, мы с большой быстротой будем исцеляться»[120].
На первый взгляд может показаться неожиданным, что Ленин усматривает связь между устарелым подходом к крестьянству и методами, культивируемыми лидерами Пролеткульта. Однако эта связь безусловна. И в том, и в другом случае речь идет о преодолении шаблона абстрактной революционности, о нахождении и развитии новых способов постепенного включения самых широких масс в строительство основ социализма – включения и на экономической почве, и в сфере знания, овладения «азами» культуры, без которых немыслимо действительное восхождение к ее вершинам.
Избавление от «всяких глупостей о пролетарской культуре», по мысли Ленина, требуется для того, чтобы идти к народу с деловым и ясным планом перестройки производства, который «так глубоко зацепит за насущнейшие интересы крестьянской массы, так свяжет общий подъем культуры и знания с наболевшими экономическими нуждами, что мы еще во сто раз усилим потребность образования со стороны рабочих масс»[121].
Возобновление военных действий весной 1920 г. поломало расчеты на мирную строительную работу и интенсивное культурное строительство. Но характерно, что внимание Ленина к «глупостям „пролетарской культуры“» теперь уж не ослабевало. Мысль Владимира Ильича все чаще возвращается к культурным задачам, которые встанут во весь рост с окончанием войны.
В ноябре 1920 г., когда Политбюро и Пленум ЦК РКП(б) обсуждали проблему Пролеткульта, Ленин выступил с речью на Московской губернской партконференции. Он говорил, что «экономических основ для действительного социалистического общества еще нет. Культурных условий, грамотности, вообще более высокой культуры в массе рабочих и крестьян нет. Это получилось потому, что военные задачи отвлекали все лучшее из пролетариата»[122].
И, наконец, уже после введения нэпа, разъясняя своеобразие и задачи наступившей полосы развития, Ленин отмечал, что «после периода невиданных еще миром достижений в области пролетарского творчества военного, административного, общеполитического, наступил не случайно, а неизбежно, не по вине лиц или партий, а в силу объективных причин, период гораздо более медленного нарастания новых сил»[123]. Среди «невиданных достижений пролетарского творчества» Владимир Ильич, как мы видим, не называет достижений в области культуры. Они еще предстоят. Но как их достичь? Какими методами? Безусловно, не методами Пролеткульта! Революция – это прежде всего стихийный порыв масс. Партия рабочего класса испытывает давление силы и слабости этого порыва. Каждый своеобразный поворот в истории, говорил Ленин, вызывает некоторые изменения и повышение активности мелкобуржуазных шатаний, «всегда имеющих место рядом с пролетариатом, всегда проникающих в той или иной мере в среду пролетариата»[124]. Тем более велика эта опасность в моменты, когда пролетариат, совершив громадный рывок вперед, вынужден во избежание катастрофы отступить, закрепиться, перейти к постепенному, «реформистскому» решению долговременных задач наиболее глубокого социалистического преобразования.
Ленинская категоричность и непримиримость к псевдореволюционной сущности лозунга «пролетарской культуры» в значительной мере объясняется тем, что пролеткультовский метод прямого «штурма» высот культуры изолированным отрядом Пролеткульта был глубоко ошибочным и обрекал массы на неудачу. Своей показной революционностью пролеткультовщина подогревала нетерпение масс, укрепляла иллюзии легкого достижения успехов на фронте культурного строительства и, безусловно, в определенной мере примыкала к военно-коммунистической идеологии, к «левому коммунизму», питалась им и, в свою очередь, питала его.
Ленинская критика пролеткультовщины имела целью подготовку партии и рабочего класса к решению новых задач – задач перехода к нэпу, – полный объем и характер которых еще только вырисовывался.
Г.А. Алексеев.
Русский 1905 год и революционная концепция Р. Люксембург
Рассматривая (в 1913 г.) исторические судьбы учения Маркса как интернациональной теории революционного действия рабочего класса, В.И. Ленин выделил в качестве одной из вех всемирной истории и одновременно собственного развития марксизма 1905 год, русскую революцию. В послеоктябрьскую эпоху взаимосвязь «нового источника величайших мировых бурь»[125] с судьбами марксистской теории настолько очевидна, что ее признают даже многие буржуазные авторы. Другой вопрос, как они понимают эту взаимосвязь. Тезис об «ориентализации» марксизма по понятным причинам вполне устраивает тех, кто хотел бы воздвигнуть стену между Марксом и Лениным, между европейским социализмом XIX в. и большевизмом. Для иных идеологов правой социал-демократии это также «аргумент» в пользу их притязаний на классическое наследство. Отметая явные искажения и фальсификации, мы, естественно, не должны «закрывать» действительно важную, громадную по значению проблему – исследования отмеченной Лениным взаимосвязи, вне которой нельзя понять ни общий ход исторического развития, ни характер революционного процесса XX в., ни особенности движения марксистской мысли на всех континентах, включая родину марксизма – Западную Европу.
Один из аспектов этой большой проблемы – «перенесение» русского опыта в иные – не специфически русские, – условия. Указанный вопрос возник уже в ходе революции 1905 – 1907 гг. и впервые был поставлен в полный рост революционно-марксистским крылом западноевропейской, прежде всего германской социал-демократии в лице Розы Люксембург[126]. Бесспорно, что творческая разработка этого вопроса составляет одну из крупнейших заслуг лидера немецких левых, и также бесспорно, что, выдвигая требование ассимиляции уроков и опыта революции 1905 – 1907 гг., введения этого опыта в теорию и тактику пролетарских партий стран развитого капитализма, Р. Люксембург смотрела далеко вперед. Правда, исторические условия, в которых впервые разрабатывалась данная проблема, еще недостаточно созрели для ее конкретизации. Это обстоятельство, вместе с известными теоретическими промахами, наложило свою печать на работы и выступления Р. Люксембург. Как теоретик она никогда не принадлежала к числу людей, выжидающих более спокойного, «подходящего» времени, когда можно, отвлекаясь от злобы дня, предпринять научный анализ без опаски, что он не охватит все стороны быстро меняющегося движения истории и будет не вполне точен в оценке ее перспектив. «Русской революцией, – писала она по горячим следам событий в 1905 г., – заканчивается почти шестидесятилетний период спокойного парламентского господства буржуазии. Вместе с русской революцией история вступает в эпоху переходную – от капиталистического строя к социалистическому. Сколько времени продлится этот переходный период, это, конечно, может интересовать только предсказывателей политической погоды»[127].
Обращение Р. Люксембург к русскому опыту диктовалось не одной лишь ее революционной страстью и непосредственными связями с пролетарским движением в России[128]. Для нее это было также органическим продолжением борьбы за марксизм, против его реформистских извращений. К работам о 1905 г. идет прямой путь от полемики с Бернштейном и бернштейнианцами. Эта сторона деятельности Р. Люксембург достаточно известна[129]. В данной связи необходимо, однако, подчеркнуть, что «бернштейниада» не была порождена только сдвигами в социально-экономическом развитии (переход к империализму), изменениями в составе, положении и психологии определенных слоев рабочего класса и натиском извне со стороны буржуазной политики и идеологии. Ее источник также в трудностях более давнего и нового происхождения, которые испытывало рабочее движение Европы и – соответственно – марксистская мысль. За плечами этого движения были десятилетия классовой борьбы, перспективу которой Маркс и Энгельс связывали с социалистической революцией. Вместе с тем это движение имело немалые завоевания, экономические и правовые, сумело отвоевать у буржуазии возможность легальной организации и преуспело в развитии своей организации – партийной и профессиональной. Успехи расширяли поле борьбы, но они же создавали инерцию ограниченного движения, т.е. потенциальную опасность разрыва между движением и целью. Бернштейн сделал эту опасность очевидной. Кризис европейской социал-демократии, вызванный ревизионизмом, вплотную подвел к проблеме промежуточного звена, соединяющей текущую борьбу и социалистическую цель. «Но каковы же, спрашивается, – писал К. Каутский, говоря о сложности проблемы, – будут формы, в которые отольется решительная борьба между господствующими классами и пролетариатом? Когда должны мы ожидать этой борьбы? Каким оружием будет располагать для нее пролетариат?»[130] В конце XIX в., как и в первые годы XX в., к которым относятся слова Каутского, ответ на эти вопросы мог быть самым общим. «Мы можем наперед определить до известной степени направление развития, но не его формы, не его темп»[131].
Конечно, и тогда уже проглядывало различие в общем ответе, который давали критики бернштейнианства. Для Р. Люксембург характерно как предельно острое выдвижение альтернативы революция или реформа, так и последовательное проведение идеи революционизирования всей повседневной деятельности партии и борьбы масс во всех ее формах[132]. Реформистскому идеалу объективно-исторического самотека она противопоставляла необходимость исторической активности, понимая под последней не анархистский экстремизм и игнорирование объективных возможностей, а целенаправленное практически-революционное действие, которое только и способно выявить в полном объеме как сами возможности этого действия, так и пределы их реализации. Ее мысль, опиравшаяся на классическую марксистскую традицию, развивалась, таким образом, в том общем направлении, наиболее последовательным выражением которого явился в начале XX в. ленинизм.
Естественно, что, когда революция 1905 – 1907 гг. открыла новые источники активности класса и масс, новые средства превращения низших форм пролетарского движения в высшие, Р. Люксембург стала в свете этого опыта пересматривать совокупность теоретических и практических проблем, встававших тогда в Германии, укрепляя тем самым позиции левого крыла партии в борьбе с ревизионизмом некоторых идеологов и прагматизмом многих функционеров. Она вырабатывала не рецепт действия на все возможные случаи и при всех мыслимых обстоятельствах, а концепцию революционного действия в изменившихся условиях, модель которого, как мы бы сказали сейчас, она видела в массовой стачке русского типа. Эта особенность ее подхода не всегда учитывается в нашей литературе, чем, в частности, можно объяснить и живучесть некоторых негативных оценок, не имеющих фактической основы и затрудняющих анализ действительных – сильных и слабых – сторон воззрений Р. Люксембург, притом воззрений, взятых в развитии.
Мы не ставим целью рассмотреть в данной статье все работы Р. Люксембург, посвященные русской революции и ее значению для рабочего движения Европы. Наше внимание привлекла в основном брошюра Р. Люксембург «Массовая стачка, партия и профсоюзы»[133], в которой ярче и полнее всего выражено стремление автора через анализ всемирно-исторической новизны русского примера по-новому сформулировать задачи и приемы борьбы партии и рабочего класса стран, стоящих в преддверии социалистического переворота. Нас интересует прежде всего ход мысли Р. Люксембург и тот методологический аспект работы этой мысли, который связан с важнейшей для марксизма проблемой соотношения общего и особенного.
* * *То, что революция 1905 – 1907 гг. – еще одно звено в серии буржуазных переворотов, в равной мере признавали все течения социал-демократической мысли – от ревизионистов до революционных марксистов. На этом общность взглядов заканчивалась, и различные направления пользовались уже принципиально отличными критериями оценки.
Исходный пункт ревизионистской концепции – сопоставление политических, правовых институтов западноевропейских государств, с одной стороны, и России – с другой. Ход рассуждений при этом довольно прост: поскольку русский пролетариат еще не прошел стадию развития и политического воспитания в обстановке буржуазно-демократических свобод, поскольку он лишен соответствующих этой обстановке форм самоорганизации, постольку он стоит ступенью ниже своих западноевропейских собратьев по классу и должен еще догнать их. Его действия в революции – не более чем первый шаг к освобождению от векового рабства. «Если „господа“ держали его как раба, как несовершеннолетнего в нравственном отношении, то и поведение его будет поведением „раба, разрывающего цепи“»[134]. Естественно, что пролетарий-паупер не может служить образцом революционного действия для рабочего, имеющего за плечами огромный опыт организованной борьбы в условиях развитого капитализма. Русская революция – вчерашний день для европейского рабочего движения.
В этой схеме реальные факты служили простой иллюстрацией наперед заданной идеи о неизбежности абсолютного повторения хода истории. В жертву абстракции (притом абстракции с определенной политической окраской) приносился историзм. Революции 1905 – 1907 гг. ревизионисты противопоставляли не буржуазные перевороты 1649, 1789 или 1848 гг., т.е. исторически сходные этапы завоевания конституционных свобод, а эпоху законодательно оформленного господства капитала. Юридически закрепленные результаты предшествующей революционной борьбы, притом борьбы, общий баланс которой был не в пользу рабочего класса, они делали мерилом для оценки нового этапа борьбы, начавшейся при более зрелой и во многих отношениях более благоприятной для пролетариата расстановке социальных сил.
Этот оппортунистический догматизм подвергся беспощадно острой критике революционных марксистов, и прежде всего Р. Люксембург. Высмеивая людей, «которые определяют степень зрелости общественных условий той или иной страны по текстам ее писаных законов»[135], она заметила, что «этому представлению (об отсталости русских рабочих. – Г.А.) противоречит уже самый факт революции и выдающаяся роль, которую играет в ней пролетариат. С пауперами не творятся революции подобной политической зрелости и ясности мысли»[136]. Главное – ни в одной предшествующей революции не выступала в столь отчетливой форме классовая эмансипация пролетариата[137]. А эта эмансипация, в свою очередь, явилась результатом объективного развития: Россия реализовала социально-экономические последствия всемирного буржуазного переворота. В отличие от Запада, где противоречия наемного труда и капитала раскрывались по мере того как пролетариат, принимавший активное участие в антифеодальной борьбе, разочаровывался в демократических лозунгах буржуазии, в России классовое размежевание, соответствующее зрелому буржуазному обществу, предшествовало моменту решающего столкновения с абсолютизмом.
В этом историческом подходе к особенностям русской революции – источник нарастающего, решительного размежевания Р. Люксембург с тактической линией и политическим мировоззрением меньшевиков. Их генеральную установку, обрекавшую пролетариат на роль левого крыла буржуазной демократии, или, точнее, либерализма, она считала не только не соответствовавшей конкретным условиям России, но и неверной с точки зрения всемирно-исторического опыта. Даже в прошлом, когда лидерство в борьбе с абсолютизмом принадлежало буржуазии, не было ни одной революции, которая в той или иной степени не испытала бы на себе последствий непосредственных действий плебейско-пролетарской массы[138]. Что же сказать о России, где такие действия – класса пролетариев – нашли свое выражение в завоевании стачечной борьбой «фактического гражданства» уже с конца XIX и особенно в начале XX в. Беда меньшевиков в том, что они не учитывают новизны самого факта социального расслоения внутри антицаристского лагеря, внешне кажущегося единым и цельным в своей оппозиции к самодержавию, и потому не видят принципиально новых возможностей для пролетариата воздействовать на формирование общедемократической программы. «Ссылка на то, как Маркс и Энгельс характеризовали роль буржуазии 58 лет тому назад, представляет в применении к теперешней действительности поразительный пример метафизического мышления, превращение живого, исторического взгляда творцов „Манифеста“ в окаменевшую догму», – говорила Р. Люксембург на V съезде РСДРП[139], имея в виду прежде всего претензию Плеханова на защиту подлинного марксизма от большевиков. Она подчеркивала, что, если бы пролетариат руководствовался в своих действиях боязнью «как бы не изолировать себя» от либералов, он должен был бы вернуться назад, к 1848 г., забыв весь опыт высвобождения международного рабочего движения из-под идейного влияния либерализма, т.е. отказаться «от всей своей истории на Западе»[140], а не только от революционной традиции и практики движения в самой России (в другом месте она говорит по поводу меньшевистской концепции, что это «грубая схема, которая нигде в Западной Европе не была осуществлена…»[141]).
В устах представительницы не только польской, но и германской социал-демократии такое заявление было особенно весомым. Оно било по утверждению доктринеров меньшевизма, будто большевики поворачиваются спиной к историческому опыту европейской социал-демократии. Для самой Р. Люксембург эта критика была шагом на пути к осмыслению нового, русского опыта, как продолжения и обогащения старого опыта, как синтеза того и другого в самостоятельной классовой политике пролетариата[142]. Не ограничиваясь общей постановкой вопроса, Р. Люксембург шла к выяснению сущности наиболее спорного и сложного вопроса пролетарской политики, на решении которого и споткнулись меньшевистские теоретики: вопроса о возможности и условиях совмещения классовой независимости пролетариата с лидерством в общедемократическом, т.е. буржуазном, движении. Уже на V съезде, в разгар полемики, Р. Люксембург высказалась по этому поводу совершенно недвусмысленно: «Собственно говоря, приходится немного удивляться тому волнению, в которое впали мои критики по поводу того, что я осветила главным образом взаимное отношение пролетариата и буржуазии в нынешней революции. Ведь нет сомнения, что именно это отношение, именно определение прежде всего позиции пролетариата по отношению к его социальному антиподу, к буржуазии, представляет гвоздь вопроса, есть та главная ось пролетарской политики, около которой уже кристаллизируются его отношения к другим классам и группам, к мелкой буржуазии, крестьянству и проч. И если мы приходим к выводу, что буржуазия в настоящей революции не играет и не может играть роли вождя освободительного движения, что она по самой сущности своей политики является контрреволюционной, когда мы, сообразно с этим, заявляем, что пролетариату приходится смотреть на себя уже не как на вспомогательный отряд буржуазного либерализма, а как на авангард революционного движения, определяющий свою политику не в зависимости от других классов, а выводящий ее исключительно из своих собственных классовых задач и интересов, когда мы говорим, что пролетариат – не только стремянной буржуазии, но призван к самостоятельной политике; когда мы говорим все это, то этим самым, кажется, ясно сказано, что сознательный пролетариат должен пользоваться всяким народным революционным движением, подчиняя его своему руководству и своей классовой политике»[143]. Совершенно очевидно, что, не употребляя слово «гегемония»[144], Р. Люксембург вплотную подошла здесь к ленинской, большевистской позиции[145].
Если в отношении к либерализму обе марксистские концепции – Ленина и Люксембург – совпадали полностью, то сложнее обстояло дело с аграрно-крестьянским аспектом проблемы. Не ставя перед собой цель специального разбора последнего вопроса (хотя он этого, безусловно, заслуживает), остановимся на нем только под углом зрения нашей темы. Для Р. Люксембург было несомненно, что аграрный вопрос занимает важное место в русской революции и что крестьянство может сыграть в ней роль наиболее массового союзника пролетариата. Отличие революции 1905 – 1907 гг. от предшествовавших демократических революций Запада она видела в том, что «руководящим и призывающим к борьбе элементом является пролетариат, между тем как крупнобуржуазные слои либо прямо контрреволюционны, либо слаболиберальны, и только деревенская мелкая буржуазия с мелкобуржуазной городской интеллигенцией настроены решительно оппозиционно, даже революционно»[146]. «Специально насчет революционного крестьянства не могло быть ни у кого сомнения, что мы его существования не забываем…» – говорила она на V съезде РСДРП[147]. Указывая на противоречивость, свойственную крестьянскому движению, его идеям и требованиям, Р. Люксембург вместе с тем отмечала объективную неизбежность «социалистически-утопической окраски» этого движения, которая и в России «отнюдь не является плодом искусственного насаждения и демагогии со стороны с.-р., а сопровождала все крупные крестьянские восстания буржуазного общества»[148]. Характерен в этом отношении внесенный представителями делегации СДКПиЛ проект директив думской социал-демократической фракции. Требуя от последней соблюдения принципиальной классовой позиции («в отличие от всех других видов оппозиционной и революционной политики, начиная с кадетов и кончая эсерами»), проект выдвигал вместе с тем перед фракцией следующую тактическую задачу: «…Отделяясь своей крайней позицией от либеральной буржуазии, в то же время объединить по возможности под своим руководством трудовые оппозиционные и революционные группы»[149]. Вновь возвращаясь в этой связи к порочности неподвижного взгляда меньшевиков («буржуазия есть революционный класс, крестьянство – реакционный, – что сверх того, то от лукавого»), Р. Люксембург подчеркивала историзм марксистского подхода. Метафизическая формула если и верна в отношении крестьянства, то лишь применительно к «нормальным, спокойным» периодам существования буржуазного общества, но даже «в этих границах она грешит значительной узостью и односторонностью». Ссылаясь на то, что в Германии многочисленные слои не только сельского пролетариата, но и мелкого крестьянства примыкают к социал-демократии, Р. Люксембург решительно отвергла представление о крестьянстве, как «об одном сплошном и однородном классе реакционных мелких буржуа»[150]. Тем более неприменимым представлялся ей этот тезис по отношению к России эпохи революции. Хотя Р. Люксембург и предвидела, что при некоторых обстоятельствах возможен переход отдельных слоев деревенского населения (особенно из его зажиточной части) в лагерь реакции[151], тем не менее ее общий вывод, взятый применительно к революционной эпохе в целом, гласил: «И в этой не дифференцировавшейся еще массе русского крестьянства, которое приведено настоящей революцией в движение, находятся значительные слои не только наших временных политических союзников, но и наших будущих естественных товарищей. И отрекаться от подчинения их уже теперь своему руководству и своему влиянию было бы именно сектантством, непростительным для передового отряда революции»[152].
Мы привели выше наиболее последовательно выраженные взгляды Р. Люксембург на аграрно-крестьянский вопрос. В пределах этих формулировок ее взгляды в значительной мере сближались с концепцией Ленина[153]. Однако говорить о полном совпадении было бы неточно. Вопрос о роли крестьянства в русской революции оставался все же для Р. Люксембург наименее ясным в конкретном плане. С одной стороны, в решении его она исходила из объективного существования общекрестьянских интересов и требований. С другой стороны, выводы из своих наблюдений относительно классовой дифференциации польской деревни, где развитие аграрного капитализма значительно продвинулось вперед, Р. Люксембург распространяла на Россию в целом[154]. Отсюда проистекало то, что аграрный вопрос сплошь и рядом ускользал из поля зрения Р. Люксембург, когда она рассматривала причины, ход и перспективы общедемократического движения 1905 г. (как, например, в цитированной выше статье «Русская революция», а по существу и в брошюре о массовой стачке, что вряд ли можно объяснить только тематической направленностью последней работы). Обращают на себя внимание также терминологическая нечеткость, смешение и даже отождествление во многих случаях понятий, отражающих антагонизм труда и капитала, с противоречиями, порожденными пережитками крепостничества. Наконец, что, пожалуй, существеннее всего, Р. Люксембург не раз формулирует вывод о неразрешимости аграрного вопроса в рамках данной буржуазной революции. На V съезде РСДРП она говорила, что, «ставя на очередь дня революции в самой резкой форме вопрос о земельном перевороте, оно (русское крестьянство. – Г.А.) выдвигает этим самым вопрос, неразрешимый в рамках буржуазного общества, выходящий по самой своей природе за пределы этого общества»[155]. Точнее, она считала проблему разрешимой при наличии следующих взаимоисключающих обстоятельств: а) если демократический переворот перейдет в социалистическую революцию, то тогда требования крестьянства будут удовлетворены, но это будет уже, разумеется, за пределами буржуазного общества; б) если же революция пойдет на убыль, а капитализм не только сохранится, но и добьется социального равновесия, то «земельный вопрос найдет в конце концов то или иное разрешение в духе буржуазной частной собственности»[156], но это решение явно не будет революционным, двигающим революцию вперед.
Вопрос, занимавший Р. Люксембург, принадлежал к числу наиболее сложных. То обстоятельство, что аграрный вопрос в России уже не был только вопросом об уничтожении остатков крепостничества в землевладении и землепользовании, что последовательное, доведенное до конца революционно-демократическое решение его в той или иной мере затрагивало и интересы капиталиста-землевладельца, не говоря уже о политических интересах буржуазии в целом, учитывалось и Лениным. Им была сформулирована идея двух социальных войн, идущих уже сейчас в недрах крестьянства. Но Ленин проводил четкую грань между составом классовых сил, участвующих в каждой из этих войн, и отчетливо видел, что лишь одна из них (антикрепостническая) определяет настоящее, в то время как другая (антикапиталистическая) в полном объеме принадлежит будущему. Позиция Р. Люксембург была лишена этой ясности в понимании перспективы крестьянского движения, а в связи с этим – и перспективы буржуазно-демократической революции в целом.
Неясность эта нашла отражение и в других ее определениях. Вот одно из них: «Здесь эти требования (революционной программы 1905 г. – Г.А.) вступают в столь резкое столкновение с крайним пределом господства капитализма, что они представляются лишь переходными формами к диктатуре пролетариата»[157]. Понятие «крайнего предела» Р. Люксембург употребляет, разумеется, как социологическое, связывая его с неспособностью буржуазии во всемирных и конкретно российских условиях начала XX в. осуществить назревшие задачи восходящего развития общества. Однако означала ли эта неспособность буржуазии объективную невозможность восходящего капиталистического развития, но в иной форме, в результате победы пролетариата и крестьянства и утверждения их революционно-демократической диктатуры? Известно, что Ленин допускал возможность такого развития. Известно, что проблема диктатуры пролетариата и крестьянства занимала центральное место в концепции и тактике большевизма 1905 г. и последующих лет. Что касается Р. Люксембург, то, хотя она связывала вопрос о крестьянстве с политикой пролетариата в революции, а стало быть, и с проблемой власти[158], четкого и тем более развернутого анализа этой возможности она не дала[159]. Нам представляется, что именно недоведенность мысли до конца в центральном вопросе – о типе и классовой структуре революционной власти, а не просто «сплошная» недооценка аграрного вопроса и роли крестьянского движения составляла действительно слабую сторону всей концепции Р. Люксембург.
В определенной мере это сказалось и на ее трактовке проблемы взаимоотношения буржуазно-демократических и социалистических преобразований, проблемы, которой она уделяла особое внимание, справедливо видя в ней ключ к выяснению всемирно-исторической новизны русской революции и специально – значения ее опыта для передовых западноевропейских стран.
В классовой эмансипации пролетариата, в отделении его от либерализма и в способности его объединить вокруг себя мелкобуржуазную демократию, крестьянство, Р. Люксембург усматривала залог того, что в России дело не ограничится только буржуазным переворотом. Потому и проблему завоевания капиталистического правового порядка она решала в связи с дальнейшей борьбой за социализм. В случае свержения самодержавия вполне вероятна, по ее мнению, «такая комбинация сил, при которой равновесие классового господства буржуазии будет постоянно нарушаться. Следовательно, этим путем тоже открывается новый фазис в истории буржуазного общества, в котором, благодаря отсутствию устойчивого равновесия в классовых отношениях, будут постоянно происходить бури, и эти бури, перемежающиеся с более или менее продолжительными паузами, отличающиеся большей или меньшей интенсивностью, все-таки, в конце концов, будут иметь только один выход – социальную революцию, диктатуру пролетариата»[160].
Ход изложения подвел нас вплотную к вопросу, который с некоторых пор стал камнем преткновения при изучении наследства и исторической роли Р. Люксембург, – вопросу о ее «причастности» к антимарксистской интерпретации классической марксовой концепции перманентной революции. Объективность требует отметить, что впервые обвинения этого рода были выдвинуты меньшевиками и бундовцами на V съезде РСДРП[161]. Отвергнутые тогда, эти обвинения все же оставили свой след. Известные основания для этого дали некоторые неточные определения самой Р. Люксембург (о них – ниже). Но вряд ли задача современного исследователя состоит в том, чтобы привести несколько фраз, искусственно изъятых из контекста и потому не дающих представления о ходе мысли, о действительных вопросах, на которые Р. Люксембург искала ответ. И тем более нельзя не возразить самым решительным образом против «подгонки» ее взглядов под троцкистские, меньшевистские или полуменьшевистские схемы[162].
Насколько эти предвзятые суждения лишены достоверной основы, мы постараемся показать на одном из наиболее близких к нам по времени примеров. Соответствующее место из большой книги Б.А. Чагина приведем полностью: «Всем известна глубоко враждебная марксизму „теория перманентной революции“, которой придерживалась Р. Люксембург. В своей статье „Русская революция“ она неправильно писала, что революция 1905 г. только по формам буржуазно-демократическая, а по своему содержанию является пролетарской. „Русский пролетариат, – писала она, – ведет одновременно борьбу как против самодержавия, так и против капитализма“. В статье „Из революционных времен“ Р. Люксембург писала, что революция в Польше, как и во всей царской России, имеет двойственный характер: она одновременно буржуазная и рабочая революция. В „Leipziger Volkszeitung“ указывалось: „При всем том в России существуют в настоящее время, как ни в одной другой стране, предпосылки и уже начало пролетарской революции“»[163]. Противопоставляя этим взглядам будто бы противоположные им воззрения Ф. Меринга, автор дает понять, что Р. Люксембург стремилась «перепрыгнуть» через буржуазно-демократический этап революции и основать сразу социалистическое общество, социалистическое государство[164].
Прежде чем переходить к фактической проверке этих утверждений, заметим, что Б.А. Чагин явно смешивает два вопроса, представляя борьбу против капитализма только как движение, имеющее целью немедленно ликвидировать этот строй, с тем чтобы установить вместо него социализм. Между тем указанная борьба может носить характер и частичного ограничения буржуазной эксплуатации. Она может создать – в рамках еще буржуазного по своему объективному содержанию переворота – условия и предпосылки для последующей открытой и непосредственной борьбы за социализм. Так именно ставила вопрос Р. Люксембург. «Русская революция, – отмечала она, – должна привести к обострению классовой борьбы независимо от того, закончится ли она победой или нет. В случае победы революция, конечно, не сможет создать социалистический рай, но, поскольку она приведет к образованию современного буржуазного правового государства, классовая борьба возгорится с особенной силой»[165].
Как же следует понимать в свете этого и целого ряда других аналогичных высказываний Р. Люксембург неоднократно встречающуюся в ее работах мысль о пролетарском характере революции в России в начале XX в.? По убеждению Б.А. Чагина, Р. Люксембург в этих случаях неправомерно подменяла общедемократическое содержание переворота социалистическим. Для обоснования своей точки зрения автор ссылается на статью «Русская революция» («Die Revolution in Russland»)[166]. Действительно, в этой статье Р. Люксембург называет движение 1905 г. пролетарским, в отличие от буржуазных революций на Западе. Но какой смысл в это различие она вкладывает? Лишь тот, что, становясь самостоятельным классом, русский пролетариат выступает и в качестве «единственного будущего носителя сначала политического освобождения России от самодержавия, а затем и собственного освобождения от господства капитала»[167]. Следующая ее статья в «Leipziger Volkszeitung» служит развитию того же взгляда. Мы читаем там: «Вступив впервые, как одно целое, в открытую борьбу против абсолютизма, рабочий класс тем самым вырвал у общества политическое руководство этой борьбой». Подчеркивая, что, несмотря на руководящую роль пролетариата, сражение «сегодняшнего дня» – это еще не непосредственная борьба за социализм, а лишь промежуточный этап, приближающий рабочий класс к этой цели, Р. Люксембург делает вывод, относящийся к задачам социал-демократии: «…Имея перед собою конечную цель, ведущую дальше всех отдельных моментов борьбы, она не может остановиться ни на одном и увидеть конец света в непосредственном успехе или поражении сегодняшнего дня»[168]. Остается добавить, что термин «пролетарская революция» в отношении событий в России 1905 – 1907 гг. применялся Р. Люксембург и в качестве полемического приема против тех, кто незадолго до начала борьбы с царизмом продолжал писать, что «русский пролетариат еще не проснулся», и т.п.
В свете вышесказанного нетрудно объяснить и тезис о двойственном характере русской революции, который так смутил Б.А. Чагина, когда он обратился к статье Р. Люксембург «Из революционной эпохи. Что дальше?»[169] В отличие от критика, весьма облегчившего свою задачу приведением одной фразы, воспроизведем соответствующее место полностью: «Нынешняя революция в нашей стране (т.е. в Польше. – Г.А.), как и революция во всем царском государстве, носит двойственный характер. По своим непосредственным целям это буржуазная революция. Речь идет о введении в Российском государстве политической свободы, установлении республики, парламентского строя, который в условиях господства капитала и наемного труда является не чем иным, как прогрессивной формой буржуазного государственного строя, как формой классового господства буржуазии над пролетариатом.
Но эту буржуазную революцию в России и Польше делает не буржуазия, как это имело место когда-то в Германии и Франции, а рабочий класс, и к тому же рабочий класс, достигший высокой степени сознательности и понимания своих интересов, рабочий класс, завоевывающий политические свободы не для буржуазии, а с целью завоевания для себя лучших позиций в классовой борьбе с буржуазией, с целью ускорения победы социализма. Поэтому нынешняя революция является одновременно и пролетарской революцией. Вот почему в этой революции борьба с самодержавием должна вестись наряду с борьбой против капитала, против эксплуатации»[170].
Нельзя, пишет далее Р. Люксембург, «обособлять эти две задачи и говорить рабочим: теперь сосредоточьте все силы только на завоевании политической свободы, а борьбу с буржуазией отложите на завтра, так как эта борьба приводит к ненужной растрате сил и отпугивает симпатизирующие нам общественные круги от нашей борьбы с правительством»[171]. Высказанная мысль поясняется на конкретном примере: «Восьмичасовой рабочий день, по существу, не является социалистической реформой, это экономическая реформа в рамках капиталистической экономики. Но эта реформа, если сформулировать ее как требование всеобщего и обязательного закона, столь радикальна, что является уже вызовом, брошенным самой капиталистической собственности, самой эксплуатации, и вместе с тем – как международный лозунг – она связывает особые стремления народных масс в нашей нынешней революции с классовой борьбой всего международного пролетариата»[172]. Последнее обстоятельство крайне важно в глазах Р. Люксембург не только как показатель интернациональности борьбы пролетариата, но и как свидетельство того, что в русской демократической революции рабочие решают задачу, которую еще только предстоит решить пролетариату более развитых буржуазных стран, хотя ставка у него не ниже, а выше, чем в России, где еще не идет и не может идти речь о социализме. Поскольку это различие Р. Люксембург подчеркивала неоднократно[173], ее слова о «социалистической борьбе» русских рабочих в 1905 г. не следовало бы понимать буквально, в ущерб их подлинному смыслу.
Чтобы не оставалось сомнений, приведем наиболее уязвимое из тех определений характера русской революции, которое содержится в работах Р. Люксембург 1905 – 1906 гг.: «Буржуазно-демократическая по формам, пролетарски-социалистическая по существу, она (революция. – Г.А.) как по своему содержанию, так и по методам представляет собой переходную форму от буржуазных революций прошлого к пролетарским революциям будущего, в которых речь будет идти уже о диктатуре пролетариата и об осуществлении социализма»[174]. Внутренняя противоречивость такого определения очевидна. С одной стороны – революция уже пролетарская, с другой стороны – нет, так как ей еще только предстоит осуществить переход от буржуазно-демократического к социалистическому перевороту. Насколько явна эта несогласованность, можно судить по тому, что в этой же статье несколькими строками выше говорилось: «Пролетариат в России ставит себе задачей не осуществить социализм, но лишь создать капиталистически-буржуазные предварительные условия для осуществления социализма»[175].
Но если неправомерно отождествлять всю совокупность взглядов Р. Люксембург на непрерывную революцию с антимарксистскими теориями «перманентников», игнорируя при этом существенную близость ее представлений (о переходном характере революции, об обязательности осуществления программы-минимум и создания предварительных условий для борьбы за социализм) к точке зрения большевиков, то предстоит еще серьезно разобраться в том, насколько последователен ход мысли Р. Люксембург и в чем он действительно отстает от развития ленинской концепции революции, своеобразия ее характера и перспектив в начале XX века. Для выполнения этого нельзя ограничиться только статьями и выступлениями рассматриваемого нами периода, нужно было бы расширить рамки исследования, охватив ими и последующее время, вплоть до «Кризиса социал-демократии» и последних выступлений вождя немецкого рабочего класса[176]. Тогда станет яснее логика поиска, суть которого для Р. Люксембург состояла в отыскании конкретной связи между «мирными» формами революционной борьбы западноевропейского пролетариата, ее предварительной и подготовительной ступенью и социалистическим переворотом как таковым. Русский опыт рассматривался ею прежде всего под данным углом зрения. И только учитывая эту направленность поиска, можно понять как «неотглаженность» и даже противоречивость ряда формулировок, касающихся характера русской революции, так и преимущественное внимание Р. Люксембург к механизму революционного процесса, к его формам, свойственное ей абсолютизирование пролетарского начала в буржуазной революции, равно как и упор, который она делала на непосредственно переходные к социализму элементы демократического переворота.
Особый интерес представляет взгляд Р. Люксембург на период 1905 – 1907 гг. как на эпоху глубочайшей социальной перестройки. Главный ее вывод сводился к тому, что насильственное устранение самодержавия есть лишь «внешнее выражение» классового сдвига. Прежде чем революция победит, в недрах старой, царистской России должна сложиться иная, по сравнению с предшествующей, структура общества. «Таким образом, задача, которая кажется такой простой и несложной, такой чисто физически-механической, как свержение правительственного режима, требует целого долгого социального процесса, полного изменения общественной почвы. Нижние слои должны быть перенесены наверх, верхние – вниз. Кажущийся „порядок“ должен превратиться в хаос, а из кажущегося „анархистского“ хаоса создано новое общество»[177].
По мнению Р. Люксембург, такой социальный переворот включает не только антикрепостническую борьбу, но и «переход капитализма из стадии первичного накопления, патриархального хищнического хозяйства в стадию новейшей цивилизации»[178]. «В одном месте, – характеризует она этот двояко развивающийся процесс, – борются за восьмичасовой рабочий день, в другом – против сдельной работы, здесь „вывозят“ на тачке особенно отличившихся мастеров, еще где-нибудь восстают против гнусной системы штрафов; везде кипит борьба за улучшение заработной платы, кое-где за уничтожение работы на дому. Отсталые, неквалифицированные профессии в больших городах, маленькие, прозябавшие ранее в идиллическом сне провинциальные городки, деревня со своими пережитками крепостного права – все это вдруг при свете январской молнии (имеется в виду отклик на события 9 января 1905 г. – Г.А.) вспоминает о своих правах и лихорадочно пытается нагнать потерянное»[179]. В письме К. и Л. Каутским, отправленном из русской части Польши 5 февраля 1906 г., Р. Люксембург сообщала, как о поразительном революционном завоевании, о многочисленных фактах создания на предприятиях самочинных, избранных по инициативе снизу рабочих комитетов, решавших вопрос о распорядке труда, о найме, увольнениях и т.п. «Предприниматель фактически перестал быть „хозяином в собственном доме“»[180]. Возвращаясь в этой связи к многолетнему спору с бернштейнианцами, Р. Люксембург писала: «Тот желанный „промышленный конституционализм“[181], о котором мечтают в Германии и ради которого сторонники оппортунистической тактики хотели бы оградить от малейшего свежего дуновения стоячие воды единственно спасающего парламентаризма, рождается в России как раз в разгаре революционной бури, из революции, одновременно с политическим „конституционализмом!“»[182]
В понятии революционной массовой стачки Р. Люксембург попыталась генерализировать то качественно новое, что дала марксизму в начале XX в. практика 1905 г. – в отличие от традиционной социал-демократической тактики парламентского и тред-юнионистского типа. «…Этим господам, – писала она о ревизионистах, – рисовалась желанная культурность и смягчение классовой борьбы в образе мелкобуржуазно-демократических иллюзий. Они видели ее в ограничении классовой борьбы исключительно областью парламентаризма и абсолютном исчезновении уличных революций. История решила этот вопрос несколько более глубоким и тонким образом: возникновением революционной массовой стачки. Конечно, этот революционный прием отнюдь не заменяет непосредственных уличных схваток и не делает их излишними. Но он делает их лишь отдельными моментами долгого периода политической борьбы и в то же время связывает с этим революционным периодом огромную культурную работу в буквальнейшем смысле этого слова»[183].
Мысль о культурной работе революции чрезвычайно интересна как в плане противопоставления реформизму, так и в более широком плане конкретизации марксистской идеи массового революционного творчества. Р. Люксембург понимала, что экономические завоевания еще не завершенной революции не могли быть прочными. Борьба несла рабочим как «поразительные» экономические победы, так и свирепые акты мести капитала. Отвоеванный сегодня восьмичасовой рабочий день назавтра сменялся локаутом. Повышение жизненного уровня не могло быть стабильным. Единственным прочным завоеванием в этой неустойчивой, полной контрастов, непрерывно меняющейся обстановке она считала иное, чем прежде, состояние умов. Переворот в сознании масс был, в свою очередь, неизбежным результатом революционного действия, перемещающего социальные пласты столь основательно, что достаточно было одного более или менее значительного общественного конфликта, чтобы буквально в несколько часов новые, не затронутые классовой борьбой массы вырывались из косности и становились составной частью исторического процесса. Русский опыт показал, что массовая стачка стала «естественным средством», дабы «в самом действии рекрутировать, революционизировать и организовывать самые широкие слои пролетариата»[184].
Под этим углом зрения Р. Люксембург анализировала внутренний механизм всеобщей стачки, выделяя прежде всего взаимодействие политической и экономической борьбы как своеобразный, порожденный русской революцией, метод подтягивания отсталых слоев пролетариата к его авангарду, к марксистской партии.
Это взаимодействие и есть развитие революционной ситуации. Только в насыщенной атмосфере протеста, накопленного в общественных низах, каждый маленький, частичный конфликт способен разрастись до размеров всеобщего взрыва. Поэтому движение революции носит отнюдь не прямолинейный характер: прогресс состоит «не в том, что исчезает экономическая начальная стадия, а скорее в той быстроте (Р. Люксембург сравнивает серию стачек до 1905 г. и серию стачек в 1905 г. – Г.А.), с которой пробегается вся шкала проявлений политического характера, и в высоте того крайнего пункта, которого достигает массовая стачка»[185]. «Причина и следствие поминутно меняются здесь местами»[186], превращая повседневные социальные конфликты в революционной обстановке в своеобразный период стачечной борьбы, «быть может, охватывающий десятки лет»[187].
Попытка Р. Люксембург генерализировать всемирно-исторический опыт 1905 – 1907 гг. в понятии всеобщая стачка была воспринята рядом исследователей как стремление обойти вопрос о вооруженном восстании. Мы еще вернемся к этому вопросу в связи с анализом проблемы соотношения стихийности и сознательности, как она ставилась Р. Люксембург. Тогда яснее станут также слабые стороны ее взгляда на восстание. Но раньше всего и с полной определенностью следует подчеркнуть, что это слабости революционной концепции, не исключавшей вооруженного восстания как средства борьбы и необходимого условия победы революции. Нечего и говорить о том, что Р. Люксембург всегда был чужд реформистский подход к вопросу о революционном насилии вообще[188]. И тем не менее отдельные историки настаивают на том, что Р. Люксембург, считая политическую стачку «последним, крайним средством борьбы», пришла в результате к отрицанию «необходимости вооруженного восстания»[189]. Следует добавить, что эта точка зрения проникла из исследовательской литературы и в некоторые учебные пособия[190]. Естественно, что это встретило возражения[191].
Как же обстояло дело в действительности? Все многообразие, все богатство различных стачечных форм, подчеркивала Р. Люксембург, усиленно формирует классовое сознание, непосредственно подводя пролетариат к высшим формам революционной активности. Только как результат чисто механического взгляда на историю может явиться на свет заключение, что сознание, необходимое пролетариату для окончательной победы, способно сформироваться вне и независимо от хода классовой борьбы, вне и независимо от опыта отдельных, порой неудачных вооруженных выступлений. В московских событиях, подытоживших 1905 год, Р. Люксембург увидела «логическое развитие и будущность революционного движения в целом: его неизбежное заключение в виде открытого восстания»[192].
Вот ее рассказ немецким рабочим о русских событиях: «Вы не должны представлять себе всеобщую забастовку в виде простого повторения того, что уже было; революционное движение непрестанно развивалось и поднимало пролетариат все выше и выше… Российский пролетариат осознал, что для того, чтобы свергнуть самодержавие, недостаточно провести всеобщую забастовку, но что раньше или позже придется решить вопрос о народном восстании против носителей самодержавного режима и довести революцию до конца. Весь ход революции показывает, насколько она отличается от всех прежних революций. Те революции представляли собой кратковременные уличные бои, продолжавшиеся несколько часов или дней. Теперь, когда судьба находится в руках народных масс, революция является долгим тяжелым процессом»[193].
С точки зрения такого рода перспективы Р. Люксембург доказывала в полемике с меньшевиками, что декабрьское выступление рабочего класса не было «преждевременным», что оно было необходимо не только тактически[194], но и исторически. Победоносное восстание, писала она, «сможет состояться не иначе, как пройдя через школу целого ряда подготовительных частичных восстаний, которые, в силу своего характера, могут приводить к частичным внешним „поражениям“ и, рассматриваемые каждое в отдельности, могут казаться „преждевременными“»[195].
Переход к восстанию в глазах Р. Люксембург не только завершает, но и включает в себя предшествующее развитие форм борьбы: вооруженное выступление вырастает из массовой стачки, многообразно сочетаясь, комбинируясь с ней в разгар непосредственного сражения. «…При этом, – отмечала Р. Люксембург, – стачечное движение почти ни на минуту не прекращается. Меняются только его формы, его широта, его влияние. Это живой пульс революции и в то же время ее самое могучее маховое колесо. Одним словом, массовая стачка, как мы с ней знакомимся из русской революции, – не хитроумное средство, выдуманное для усиления пролетарской борьбы, она – способ движения пролетарских масс, внешняя форма пролетарской борьбы в момент революции»[196]. Последнее положение принадлежит к краеугольным в концепции Р. Люксембург. Для нее всеобщая стачка – синоним развития революционного процесса и вширь (вовлечением все большей части трудящейся массы) и вглубь (фиксацией, закреплением уже происшедшего структурного, классового сдвига как в сфере экономики, так и еще более в сознании массы). Отсюда общий вывод: только в рамках непосредственного революционного действия, подводящего к крайней черте, допустимой объективным развитием общественных отношений, пролетариат – с учетом опыта неудачных попыток насильственно свергнуть противостоящую власть – созреет для совершения полного политического и социального переворота.
* * *Русский 1905 год явился стержнем всей теоретической, пропагандистской и организаторской деятельности Р. Люксембург после возвращения ее (после ареста) из России в Германию. Здесь теперь центральный пункт ее идейной борьбы с прежними противниками и зародыш исподволь назревающего размежевания с Каутским.
В ходе полемики Р. Люксембург отмечала, что самые важные факты современной истории – «развитие русской революции, международное значение этой революции, обострение классовых противоречий в Западной Европе, дальнейшие политические перспективы классовой борьбы в Германии, роль и задачи масс в грядущих боях»[197] – прошли мимо сознания большинства партийных и профсоюзных функционеров, привыкших к действию лишь в рамках, допустимых существующей буржуазной законностью. «Те руководители профессиональных союзов, те представители парламентской борьбы, – писала она, – которые считают германский пролетариат „слишком слабым“, а германские условия недостаточно зрелыми для революционной массовой борьбы, очевидно, и не подозревают, что мерило зрелости классовых отношений и мощи пролетариата в Германии кроется не в цифровых данных германских профессиональных союзов или избирательной статистики, а в событиях русской революции», в событиях, являющихся в историческом смысле «рефлексом международного, а стало быть, прежде всего германского рабочего движения»[198].
В сложившейся ситуации главным долгом марксистов Германии, а также всей остальной Европы Р. Люксембург считала воспитание у рабочих правильного взгляда «на русскую революцию как на свое собственное дело не только в смысле международной классовой солидарности с русским пролетариатом»[199]. Акты солидарности нужны, но одних их недостаточно. Они нуждаются в дополнении действием: рабочие должны увидеть в русской революции «прежде всего главу своей собственной социальной и политической истории»[200].
С этой интернационалистской и новаторской точки зрения Р. Люксембург оценивала и внутреннее состояние немецкого рабочего движения, всесторонне рассматривая его под углом зрения глубоко скрытых потенциальных возможностей стачечной борьбы нового, выдвинутого русской революцией исторического типа. В понятии «всеобщая забастовка» сошлись, по ее мнению как в фокусе, «все спорные вопросы рабочего движения в Германии: вопрос о парламентаризме и о непосредственной роли массы, о политической и об экономической борьбе пролетариата, о значении и роли организации, о планомерности и о стихийности рабочего движения, о мирной тактике и о столкновениях с вооруженной силой господствующих классов, о медленном „врастании“ в социал-демократический строй (так в тексте. – Г.А.) и о революционных „скачках“ в развитии классовой борьбы»[201].
Правое крыло социал-демократии и профессионального движения по-своему оценило и изобразило русский тип всеобщей забастовки как забастовки «анархистской», отмеченной печатью стихийности, доходящей в своем крайнем выражении до кровопролития и вооруженных эксцессов со стороны недисциплинированного, политически маловоспитанного пролетариата[202]. Исходя из факта неоспоримого, по их мнению, несходства обстановки в капиталистически отсталой и капиталистически развитой странах, оппортунисты провозгласили альтернативой забастовочной «стихии» дисциплинированную, запланированную сверху стачку, организованную так, чтобы ее ход не мог быть искажен самочинными действиями масс. Все заранее должно было быть предусмотрено руководством, рассчитано с точки зрения материального баланса – вплоть до предварительной нормировки ожидаемых расходов, жертв и т.п.[203] Только централизованное выступление подобного типа, без конца повторяли реформисты, не отдаст налаженное с таким трудом пролетарское движение во власть «несознательных» элементов. «Подумали ли Вы о том, – предостерегал ревизионист В. Гейне А. Бебеля, – что в случае всеобщей стачки на сцене выступят не только наши собственные хорошо организованные силы, но и неорганизованные массы, – и сможете ли вы держать эти массы в узде?»[204]
Стремление «заорганизовать» процесс классовой борьбы было столь велико, что реформисты откровенно выступали за всеобщую забастовку, но без участия в ней неорганизованных рабочих, составлявших, по данным того же Кальвера, почти 80% от численности лиц, занятых в промышленности[205]. Таким образом, тенденция к сужению классовой борьбы выступила в новой или обновленной форме: бессильные попросту игнорировать «русский опыт», правые лидеры и идеологи пытались утопить его в проблеме организации. Предлагаемая схема действия: «подготовиться – организоваться – выступить» – казалась логичной. Но если даже отвлечься на время от решающей роли программы, содержания действия, то указанная логика игнорировала тот важнейший факт, что большинство пролетариата, его «ниже всего стоящие, сильнее всего страдающие от гнета капитала и государства слои вовсе не могут быть организованы при „нормальном“ ходе вещей, вне бурной классовой борьбы»[206].
Концепция левого крыла была противоположной: революционное действие есть важнейшее условие революционной организации класса.
В полемически заостренной форме Р. Люксембург отвергла тезис оппортунистов о превосходстве испытанной немецкой тактики по сравнению с качественно нижестоящей русской. Она спрашивала: есть ли в действительности это «превосходство», являются ли требования русских рабочих пройденным этапом для пролетариата капиталистической Германии, и особенно рабочих тех отраслей труда, где сохранялось слишком «много „русского абсолютизма“ в самом обнаженном виде»?[207] Не говоря о восьмичасовом рабочем дне – главном требовании русских стачечников после «Кровавого воскресения», даже ограничение смены на производстве 10-ю часами затраченного труда еще оставалось недостижимым идеалом для имперского законодательства. Нечто подобное можно было бы сказать и по поводу борьбы за отмену сдельной работы, за уничтожение «домашней промышленности», за полное проведение воскресного отдыха и признание права союзов. «Приглядываясь ближе, – заключала Р. Люксембург, – мы убедимся в том, что все объекты экономической борьбы русского пролетариата в теперешнюю революцию и для германского пролетариата крайне современны и затрагивают все старые открытые раны рабочего существования»[208].
Для ревизионистов было особенно характерно стремление внушить пролетариату иллюзию самоценности каждого экономического завоевания. Не отрицая значения этих завоеваний, как и значения повседневной борьбы в целом, Р. Люксембург делала акцент (и это было абсолютно верно в данных условиях) на ограниченности профессиональной деятельности, на несоответствии огромных усилий, затрачиваемых пролетариатом, тем завоеваниям, отобрать которые обратно капиталу, имеющему своим союзником государственную власть, становилось все легче. Вопрос о сохранении завоеваний, подчеркивала Р. Люксембург, должен быть перенесен в сферу действия, политики, а успех борьбы в этой сфере в свою очередь зависит от превращения массы в активно действующую силу. «Уже при парламентских формах мощь пролетарской классовой борьбы покоится не на маленьком организованном ядре, а на окружающей его периферии революционно настроенного пролетариата»[209]. С другой стороны, политическая борьба в рамках парламентаризма приспособляется к имеющимся налицо формам буржуазного правления. «Чисто теоретическое, скрытое классовое сознание» пролетариата «большей частью не может проявляться как непосредственное массовое действие…»[210], ибо даже наиболее острые проявления парламентской борьбы не порождают таких сдвигов в расстановке классовых сил, которые способны были бы существенно повлиять на характер повседневных конфликтов непосредственно в производственной, материальной сфере. Поэтому наиболее бесправные и эксплуатируемые слои пролетариата остаются инертными и в отношении традиционных форм политической деятельности социал-демократии[211]. Так объективной логикой обстоятельств образуется порочный круг.
Русская революция подсказала выход из затруднения, открыв новые пути и средства взаимодействия марксистско-сознательного ядра и окружающей его стихии, подчинения последней политическому руководству авангарда и превращения самой стихии, скрыто содержавшей классовое сознание, в сознательное и организованное массовое действие. «Поучитесь у русской революции, – говорила Р. Люксембург делегатам Иенского партейтага. – Когда массы были вовлечены в революцию, у них не было почти никаких следов профсоюзной организации, а теперь путем борьбы они шаг за шагом укрепляют свои организации»[212]. Но вопрос об использовании русского опыта, писала она, имеет и другую сторону. «План устраивать массовые стачки, как серьезное политическое классовое выступление, с одними только организованными отличается вообще полной безнадежностью». Чтобы массовая стачка или, вернее, массовые стачки, увенчались успехом, они должны сделаться «настоящим народным движением», т.е. должны увлечь за собой самые широкие слои пролетариата, которые к моменту выступления еще находятся вне рамок организации[213].
Вопрос о взаимодействии в ходе движения пролетариата организованных и неорганизованных масс вплотную подводил к проблеме соотношения стихийности и сознательности. Согласно распространенной в литературе точке зрения Р. Люксембург решала эту проблему неправильно. Не отрицая очевидности такого вывода, – особенно в свете разногласий Р. Люксембург с большевиками по организационным вопросам, – следует все же заметить, что критика ее ошибок в этих вопросах страдает схематичностью и неточностью. «…Преувеличивая стихийность стачечного движения в России, она (Р. Люксембург. – Г.А.), – указывает В.В. Чистяков, – по существу отрицала возможность практического руководства этим движением со стороны партийных организаций». Автор ссылается на следующее место брошюры о всеобщей забастовке: «Вместо того чтобы ломать себе голову над технической стороной дела, над механизмом массовой стачки, социал-демократия призвана в разгар революционного периода взять на себя политическое руководство движением». В.В. Чистяков продолжает: «Но из того факта, что в массовых стачках будут принимать участие не только рабочие социал-демократы, но и неорганизованные рабочие, она делает ошибочный вывод (уже применительно к Германии. – Г.А.) о невозможности партийного руководства стачечным движением. Она снова повторяет уже ранее высказанную мысль о том, что (цитата из той же брошюры. – Г.А.) „задача социал-демократии должна состоять не в технической подготовке и руководстве массовой стачкой, а, прежде всего, в политическом руководстве всем движением“». «Следовательно, – автор делает общий вывод, относящийся и к Германии, и к России, – Р. Люксембург считала практическое руководство массовой стачкой со стороны социал-демократических организаций невозможным. Она как бы отделяла политическое руководство стачкой от практического руководства ею»[214].
Казалось бы, против аргументации В.В. Чистякова – в состав ее органически входят подлинные высказывания Р. Люксембург – возразить что-либо трудно. И тем не менее согласиться с категоричностью выводов критика нельзя. В.В. Чистяков многое из написанного в брошюре о всеобщей забастовке не объяснил и даже обошел молчанием. Так, несомненно упростил он мысль Р. Люксембург об отделении политического руководства от практического. Между тем здесь не так уж все просто. «А это (политическое. – Г.А.) руководство, – сказано в той же брошюре десятью строками ниже выделенной В.В. Чистяковым цитаты, – до некоторого рода само собой переходит в техническое»[215]. «…И в революционные периоды, – говорится в другом месте, – массовые стачки не просто падают с неба. Они так или иначе должны делаться рабочими. При этом, конечно, играет роль решимость и решение рабочих и, разумеется, как инициатива, так и дальнейшее руководство выпадает здесь на долю организованного и наиболее сознательного социал-демократического ядра пролетариата»[216]. «Так, например, мы видели, что социал-демократия неоднократно с успехом давала непосредственный сигнал к массовой стачке в Баку, Варшаве, Лодзи и один раз в Петербурге»[217]. Социал-демократы, отмечала Р. Люксембург в одной из своих речей, «так вышколили массы, что массы в одно мгновение бросают работу то в том, то в другом городе»[218]. Классовые акции подобного типа, заключила она, «проявляют всего больше партийной дисциплины, сознательного руководства и политической мысли»[219]. С учетом этих высказываний можно внести некоторые поправки в традиционное объяснение взглядов Р. Люксембург на проблему стихийности. Но для этого нужен конкретный анализ ее взглядов: отдельно – применительно к России, отдельно – применительно к Германии, отдельно – применительно к более общей, концепционной постановке вопроса.
В отношении России мы видели, что Р. Люксембург принципиально не отрицала возможности практического руководства стачечной борьбой со стороны социал-демократов, вместе с тем ограничивая его рамками отдельных, хотя и довольно крупных, массовых выступлений пролетариата.
Что касается Германии, где еще не было революционной ситуации и где существовала явно выраженная тенденция оппортунизма – не дать возможному подъему массового движения выйти за рамки существующей организации, то здесь коренной вопрос идейного размежевания – революция или реформа – в свете опыта русской революции перерастал в вопрос: революционное применение новых средств массового действия, включающих непосредственный почин масс, развитие этих действий по «всей шкале» экономической и политической борьбы или реформистское «верхушечное» применение этих средств, ограничивающее и извращающее их смысл. Указывая, что стихийный, неорганизованный протест – составной элемент любого подлинно народного движения, Р. Люксембург критиковала оппортунистов за свойственное им представление, «будто массовая стачка не более как техническое орудие борьбы, применение которого может быть „постановлено“ или „запрещено“ по желанию, в зависимости от понимания и совести каждого»[220]. «В их глазах, – отмечала она, – это какой-то карманный нож, который „на всякий случай“ можно держать наготове закрытым у себя в кармане и который можно по желанию открыть и пустить в ход»[221]. Для этого-де вполне достаточно одной лишь договоренности в келейном порядке между партийными и профсоюзными руководителями. Привлечение к делу широких масс оппортунисты считали нежелательным: ввиду возможной «огласки» «не следует прежде времени официально объявлять противнику, какой план действий в случае надобности будет против него принят»[222]. «Мог бы даже возникнуть вопрос, – писал тот же Р. Кальвер, – хорошо ли, что партия высказывается по такому вопросу (о всеобщей стачке. – Г.А.) на своем официальном съезде. Позволительно думать, что чисто литературного обсуждения этого вопроса также было бы достаточно для того, чтобы обратить внимание рабочих на это серьезное оружие в борьбе за эмансипацию»[223].
Речь шла, иными словами, о стачке, которую лишь в насмешку можно было назвать массовой и тем более всеобщей. Лучше других это показала Р. Люксембург, когда поставила перед участниками Мангеймского партейтага вопрос: «С каких же пор крупные исторические народные движения стали развиваться по пути тайных соглашений?»[224] «Детское представление о всеобщей стачке, – продолжала она свою мысль, – думать, что ее судьба зависит от постановлений, принятых в четырех стенах генеральной комиссии (профессиональных союзов. – Г.А.) совместно с правлением (СДПГ. – Г.А.)»[225].
Таким образом, ближайшим противником, с которым сражалась Р. Люксембург, был прагматический, близорукий практицизм ревизионистов. Оппортунисты клеветали на левых, утверждая, будто их лозунг всеобщей забастовки по русскому образцу идентичен анархистскому стремлению в любой момент «искусственно вызвать крупное массовое движение». Р. Люксембург, отмечая, что «социал-демократия не обладает возможностью по собственному усмотрению устраивать или отменять революции»[226], уличила своих идейных противников в элементарном незнании и непонимании сути марксистского взгляда: «Вопрос может быть понят и может обсуждаться не при помощи абстрактных спекуляций о возможности или невозможности, о пользе или вреде массовой стачки, а путем изучения тех моментов и тех общественных отношений, из которых в современный фазис классовой борьбы создается массовая стачка. Другими словами, надо исходить не из субъективного обсуждения массовой стачки с точки зрения желательности, а из объективного изучения источников массовой стачки с точки зрения исторической необходимости»[227].
Р. Люксембург считала при этом невозможным определить, в связи с каким конкретным обстоятельством стихийно назревшая революционная ситуация может реализоваться в революцию. «Это объясняется скорее тем, что в каждом отдельном акте борьбы одновременно действует столько необозримых экономических, политических и социальных, всеобщих и местных, материальных и психологических моментов, что ни один акт не может быть определен и развит, как математическая задача»[228]. Нельзя, считала она, механически вывести из иенской резолюции (сформулировавшей в общем виде положение о массовой стачке)[229] конкретное указание на определенную тактику партии в момент, например, покушения реакционеров на систему выборов в рейхстаг. С другой стороны, продолжала Р. Люксембург, социал-демократия как самая развитая, сознательная и передовая часть рабочего класса «не может и не смеет, сложа руки, фаталистически ждать „революционной ситуации“, она не может и не смеет рассчитывать, что это стихийное народное движение свалится с неба. Она должна, наоборот, и в этом отношении, как всегда, идти впереди событий, стараться их ускорить». СДПГ заранее, не дожидаясь революционной ситуации, «должна с полной ясностью, последовательностью и решительностью внушить германскому пролетариату тактику и цели периода грядущих битв»[230], «должна объяснить и формулировать в решительных и последовательных тактических положениях политическое направление, которое примет эта борьба при своем наступлении»[231].
Возвращаясь к широко распространенному в литературе тезису о преклонении руководителей левого крыла СДПГ перед стихийностью, следует заметить, что в специфических условиях Германии преувеличенное внимание к стихийности, в частности со стороны Р. Люксембург, может быть объяснено: а) политически – как противодействие оппортунистическому стремлению «заорганизовать» сверху рабочее движение с целью приглушить нарастающий снизу революционный почин масс; б) методологически – как противодействие бюрократическому и хвостистскому волюнтаризму, стремлению разработать партийную тактику вне учета всей совокупности объективных факторов, включая условия жизни и особенности сопротивления и протеста неорганизованного большинства трудящихся
Однако, заостряя постановку вопроса против ревизионистских догм организованности и руководства, Р. Люксембург абсолютизировала конкретные обстоятельства полемики, проецируя их на теорию революции в целом. Произошел сдвиг в сторону уже не тактического только, но и концепционного заострения – против всякой «техники», против возможности практической организации сверху революционного движения вообще. Отсюда проистекает и то, что сферу сознательной инициативы авангарда, сферу организационной подготовки общеклассового действия Р. Люксембург ограничивала лишь отдельными выступлениями. Переход политического руководства в техническое, согласно ее точке зрения, характерен лишь для частных случаев стачечного движения, так как «в огромном балансе революции все эти меры (по подготовке выступления. – Г.А.) не более как капля в море»[232]. Если этот переход и совершается, то сам собой: в России, констатировала она, «революция крайне затрудняет социал-демократии дело управления массовой стачкой; она ежеминутно то капризно вырывает из ее рук дирижерскую палочку, то снова насильно вкладывает ей ее в руку»[233]. Это наблюдение было интересным, показывая всю сложность, зигзагообразность процесса, в ходе которого партия вынуждена вновь и вновь, по мере развития событий и включения в борьбу «свежих» масс, овладевать руководством революции. Но вывод, который делала Р. Люксембург, был глубоко ошибочен. Определенную фазу исторического движения (фазу, которую марксистский авангард должен изживать, подвергая критике практику революции и свою собственную деятельность) она возводила в своего рода непреложный, естественный закон. «…Это происходит не оттого, – писала она, имея в виду разрыв между руководством и размахом движения, – что в России социал-демократия еще молода и слаба», а также отнюдь не оттого, что российский пролетариат «не воспитан»[234]. Просто-напросто, считала Р. Люксембург, «революции не поддаются воспитанию»[235].
Всякому сознательно вызванному и планомерно организованному выступлению, как единичному, отводилось в ее концепции подчиненное место по отношению к целому – стихийно развивающемуся революционному процессу и всенародному выступлению, будь то массовая стачка или вооруженное восстание. Соответственно и инициатива, руководство социал-демократии есть частный момент общего движения, а задача руководства состоит в «возможно более удачном применении к обстоятельствам и возможно более тесном соприкосновении с настроением массы»[236]. «…Масса, – писала она, – должна быть действующим хором, а руководители лишь „персонажами с речами“, истолкователями массовой воли»[237]. Исходя из такой теоретической посылки Р. Люксембург и полемизировала с большевиками по поводу военно-технической подготовки и организации восстания, называя их план «утопическим» и противопоставляя ему политическую подготовку того же восстания, необходимость которого она решительно подчеркивала и условия вызревания которого понимала далеко не так, как ортодоксы меньшевизма[238].
Спор Р. Люксембург с большевиками решила история, и не только история русских революций, но и история революционной борьбы немецкого пролетариата после Октября, собственная эволюция немецких левых[239]. Мы не рассматриваем здесь вопроса в целом и в окончательном виде. В отношении же позиции Р. Люксембург времени первой русской революции можно в качестве вывода отметить следующее. Р. Люксембург была, разумеется, права, считая, что революция как объективное явление, знаменующее собой коренной переворот в системе общественных отношений, не может быть вызвана искусственно, назначена волею партии на определенный момент. С восстанием же – этого Р. Люксембург не поняла – дело обстоит иначе: как метод совершения революции, оно может и должно быть подготовлено и назначено в случае, если оно выросло из хода исторического развития. Ленин, беспощадно бичевавший «левый» авантюризм эсеров и им подобных, придававший огромное значение анализу объективных предпосылок и условий революции, вместе с тем решительно боролся с недооценкой практического руководства массовыми выступлениями, особенно во время начавшейся уже революции. В отличие от Р. Люксембург он не только разъяснял необходимость подкрепить массовый энтузиазм партийным «аппаратом» по техническому обслуживанию всеобщих стачек и восстаний[240], но и создавал, непрерывно совершенствовал такой «аппарат» в процессе самого движения, связывая «технику» с развитием революции, с необходимостью для партии, для пролетарского авангарда быть готовыми к тому моменту, когда массы «скачком» перейдут от политической стачки и разрозненной борьбы к революционному штурму, к решению проблемы власти. Опережение стихийной борьбы не только программой и лозунгами, но и организацией – такова, по Ленину, обязанность марксистского авангарда в революции.
Как же оценить всю сумму взглядов Р. Люксембург на сознательность и стихийность в революции? Нам представляется, что эта оценка не может быть однозначной. Вряд ли можно ставить знак равенства (хотя сама Р. Люксембург так и делала) между концепцией в целом и ее конкретным звучанием в определенных, исторически ограниченных условиях. И в данном вопросе, где ошибки и слабости левых особенно очевидны, нельзя ни в коей мере стирать демаркационную линию между революционным и реформистским направлениями немецкой социал-демократии. Между тем это нередко делается. «Левые, – писал, например, Б.А. Айзин, – допускали серьезную ошибку, шли на принципиальную уступку оппортунистическим хвостистским лидерам, когда вслед за ними повторяли, что стачка „стихийна“, „не может быть“ подготовлена и назначена руководителями рабочих… Считая массовую политическую стачку „стихийной“ и недооценивая руководящую, организующую роль партии, левые склонны были даже согласиться с руководством партии, отказывающимся от проведения ее в тот момент в Германии. Роза Люксембург называла тогда (речь идет о конце 1905 г. – Г.А.) вредной мысль „искусственно вызвать крупное массовое движение“»[241].
Как показывают факты, и прежде всего история гамбургской стачки января 1906 г., Р. Люксембург осуждала идею массовой политической забастовки не вообще, а в бернштейнианском ее воплощении. В истории рабочего движения не раз бывало, что представители правого его крыла пытались утилизировать радикальные средства борьбы, выхолостив их революционное содержание. Бернштейнианцы полагали, что им удастся подключить массовую стачку к привычным тактическим средствам, связав ее с парламентаризмом и сделав простым орудием последнего. Соответственно с этим самый лозунг массовой забастовки они расценивали в 1905 – 1906 гг. в духе строго ограниченной акции, не выходящей за рамки реформы существующего прусского избирательного права. Указывая на желание сторонников Бернштейна сузить «общественное значение и историческую арену массовой стачки, как явления и как задачи классовой борьбы», Р. Люксембург писала: «Результат русской революции был бы… слишком плачевен и до смешного ничтожен, если бы германский пролетариат, как хотят Фроме, Эльм и проч., воспользовался ею только для того, чтобы ухватиться за одну ее внешнюю форму… и сделать из нее запасную пушку на случай отмены всеобщего избирательного права, сведя ее, другими словами, до жалких размеров парламентской оборонительной борьбы»[242].
Спор шел, таким образом, о характере, масштабах возможного революционного действия и, больше того, о перспективе социального преобразования. Отклоняя бсрнштейнианский проект, в частности, потому, что им исключалась активизация экономической борьбы пролетариата с капиталом[243], Р. Люксембург противопоставляла в сложившихся условиях не вообще стихию вообще организации, как думает Б.А. Айзин, а конкретно: революционную стихию оппортунистической организации. «Не на верху, в вершинах руководящих организаций, и в их федеративном союзе, а внизу, в организованной пролетарской массе, находится оплот действительного единства рабочего движения»[244]. Видя, что выработка платформы революционного действия на уровне высших партийных инстанций фактически безнадежна, Р. Люксембург на многочисленных митингах призывала немецких рабочих в ответ на происки реакции самим, снизу применить «русское средство борьбы» – всеобщую забастовку.
Известно также, что спор о практическом применении «русского опыта» в германских условиях явился одним из решающих факторов размежевания левых и формирующегося центризма. Каутский, в отличие от Р. Люксембург, не одобрил инициативы, исходящей непосредственно от пролетарских низов. «Устроить, напр., теперь, в Гамбурге, – писал он буквально накануне январских событий, – массовую стачку для защиты существующего там избирательного права было бы величайшим безумием. Массовая стачка ради одного города! Применение самого крайнего и самого сильного оружия пролетариата, которое потребует крайнего напряжения сил и высшего самопожертвования, и все это для того только, чтобы защитить от дальнейших ухудшений нынешнее, и без того жалкое, классовое избирательное право!»[245] Спустя некоторое время Каутский же открыто заявил, что, поскольку организованность германского пролетариата недостаточна (так как имеющиеся у рабочих организации еще не приспособлены к массовой борьбе и могут подвергнуться риску преждевременного разгрома), центром тяжести социал-демократических действий на ближайший период должна быть разъяснительная агитация о «трудностях проведения всеобщей стачки при современных условиях в Германии»[246].
Р. Люксембург еще раньше отвергла этот аргумент, заметив (в полемике с бернштейнианцами), что «невозможно решить путем спокойного математического вычисления, когда именно пролетариат „достаточно силен“ для какой-нибудь борьбы»[247]. Лозунг «любой ценой сохранить организацию» – хранить ее, «как дорогой фарфор» (Р. Люксембург) – практически означал для всех без исключения оппортунистических и складывающихся центристских течений потенциальную готовность к отступлению перед крупным риском, перед возможными опасностями исхода грядущих пролетарских выступлений для существования социал-демократической партии и профсоюзов.
В противоположность Каутскому Р. Люксембург приветствовала «пробную массовую стачку» в январе 1906 г. в Гамбурге как первый опыт приобщения немецких рабочих «к этому спорному оружию»[248]. «Натянутый, механически-бюрократический взгляд, – заявила она в результате обобщения происходящих событий, – может признать борьбу только как продукт организации на известном уровне ее могущества. Живое диалектическое развитие создает, наоборот, организацию как продукт борьбы… Свойственный пролетарским классовым организациям специфический метод развития и заключается именно в том, чтобы испытать себя в борьбе и из нее вновь возникнуть»[249].
В боязни революционного действия Р. Люксембург видела проявление идейно-психологического и организационно-материального комплекса инерции, сложившегося в условиях парламентаризма на почве длительного отсутствия непосредственного выступления масс. Пытаясь найти выход из этого порочного круга, Р. Люксембург, вероятно, переоценивала роль неорганизованных рабочих[250]. Но, выделяя этот фактор революционизирования движения в целом, она думала именно о целом: она стремилась подключить неорганизованные слои пролетариата к организации, с тем чтобы качественно видоизменить самую организацию, сделав таким путем политически дееспособным и ее организованное ядро. Другой вопрос – правильно ли, а также до конца ли решила Р. Люксембург поставленную проблему?
Не менее сложным был поиск ею оптимального сочетания таких тактических приемов и средств, которые в случае возникновения революционной ситуации могли разрешить внутреннее противоречие между далеко отстоящими, на первый взгляд, целями: немедленного устранения наиболее невыносимых проявлений буржуазной эксплуатации и подготовки окончательного свержения капитала с установлением пролетарской диктатуры. Такого рода противоречие не могли разрешить ни оппортунисты, ни анархисты. Первые, абсолютизируя повседневную борьбу с капитализмом, искусственно устраняли само противоречие и потому «логично» выступали только за реформы. Анархисты по-своему игнорировали то же противоречие. Зайдя далеко «в своем нежелании считаться с презренной, негодной действительностью»[251], они полагали, что с помощью неожиданного объявления всеобщей стачки рабочий класс без прохождения предварительного этапа борьбы сразу же перешагнет в социализм.
Для Р. Люксембург была ясна тщетность любой попытки уйти от противоречий, объективно вызванных тем, что конечная цель отрицает и в то же время предполагает борьбу за частичные требования в рамках капитализма. «Это, конечно, вопиющие противоречия, но они зависят не от ошибки нашего мышления, а от внутренних условий капиталистического развития. Развитие капитализма движется не по прямой линии, а в резких молниеподобных зигзагах. Подобно тому, как различные капиталистические страны дают нам картину самых различных стадий развития, так и внутри каждой страны разные слои одного и того же рабочего класса находятся не на одном уровне»[252]. Неравномерность развития отдельных слоев класса, с точки зрения Р. Люксембург, должна быть учтена при определении ближайших задач, но лишь с тем, чтобы успешнее подвести большинство к высшему революционному действию. Устранение многоликих «социальных зол», будучи первоочередным, все-таки не может стать самоцелью для немецкого пролетариата, поскольку «в период открытой народной политической борьбы в Германии дело может идти только о диктатуре пролетариата, как о последней исторически необходимой цели. А расстояние между этой целью и современными условиями в Германии гораздо огромней, чем расстояние между буржуазным правовым порядком и неограниченной монархией. Поэтому эта цель также не может быть достигнута одним ударом; здесь так же (как и в России. – Г.А.) нужен долгий период гигантской социальной борьбы»[253].
«Долгий период гигантской социальной борьбы» связывался в сознании Р. Люксембург со всеобщей стачкой, которая была для нее не просто одним из средств борьбы, а формой революционизирования всего движения, связью между повседневными социальными конфликтами и решающим сражением. В концепцию «всеобщей стачки» она включала поэтому и разработку революционной программы, органически сочетающей как лозунги защиты и расширения демократических институтов буржуазного строя, так и назревшие социально-экономические требования масс (конкретно же – требования расплаты с реакцией «за спекуляцию на дороговизне хлеба, за искусственное повышение цен на мясо, за хищение народных средств на бездонный военный и морской бюджет, за разврат колониальной политики, за национальный позор Кенигсбергского процесса, за отсутствие социальных реформ, за бесправие железнодорожников, почтовых чиновников и сельскохозяйственных рабочих, за издевательство над шахтерами, за приговор суда в Лебтау и за все классовое правосудие, за безжалостную систему локаутов, одним словом, за весь 20-летний гнет объединенного господства остэльбского юнкерства и организованного в союз крупного капитала»[254]). Таким образом, в увеличении в ходе наступательной борьбы объема общедемократических требований, хотя последние и не были бы непосредственно социалистическими мерами, Р. Люксембург видела реальное условие, подводящее не только авангард, но и широкую трудовую массу капиталистически развитой страны к пониманию необходимости пролетарской революции.
* * *Революция, как известно, является пробным камнем для теории и для теоретиков. Для марксизма XX в. таким первым крупным испытанием была революция 1905 – 1907 гг. Она обогатила большевизм, ленинскую мысль и не осталась бесследной для социалистической мысли в целом. Пример и опыт России (включая в него и теоретическую работу русских марксистов, дискуссии в их среде) ускорил процесс созревания революционно-марксистского течения внутри рабочих партий развитых буржуазных стран, течения, которое, еще сильнее отмежевывая себя от старого врага – реформизма, в это время стало идейно отделяться и от ортодоксии каутскианского типа. И тот, и другой процесс связаны с творческим поиском решения самого важного и самого трудного для западноевропейских марксистов вопроса: конкретного определения путей и форм перевода повседневной социальной борьбы масс (во всех ее видах) в плоскость непосредственной подготовки пролетарской революции. Одной из центральных фигур этого поиска была Роза Люксембург.
Теоретический анализ, которому подвергает она опыт русской революции, направлен на выяснение преемственной связи ее как с прежними буржуазными революциями, так и с результатами всемирно-исторического процесса классового самоопределения пролетариата. С этой точки зрения Р. Люксембург выделяет и те черты самой русской революции, которые являются новыми прежде всего для стран развитого капитализма[255]. В рассмотрении опыта 1905 г. под преимущественно одним углом зрения – возможностей и перспектив пролетарской революции – наиболее сильная сторона концепции Р. Люксембург, а вместе с тем и источник ряда ее слабостей. Эти плюсы и минусы, сложно связанные между собой, находят выражение в том собирательном понятии «массовая стачка», которым Р. Люксембург обозначала новый исторический этап в отличие от старого, условно именуемого «парламентаризм». Первое понятие – концентрированное выражение революционной тактики, которая, опираясь на ограниченные по необходимости, частичные проявления пролетарской борьбы, призвана шаг за шагом поднимать ее до противопоставления капитализму в целом, в форме непосредственного революционного действия организованных и неорганизованных масс.
Сложность, зигзагообразность революционного процесса, при каждом повороте которого расширяется и видоизменяется первоначальный состав борющихся сил, всякий раз ставят марксистскую мысль перед иным, чем это было прежде, решением проблемы соотношения стихийности и сознательности. Длительное время в западноевропейских условиях эта проблема рассматривалась главным образом в духе потребностей парламентской и профессиональной борьбы рабочего класса. Анализ опыта русской революции позволил Р. Люксембург резко выявить несоответствие между нарастающим классовым протестом пролетариата и традиционной системой организации. В противовес своим идейным противникам Р. Люксембург избрала исходным принципом сочетание качественно однородных факторов: растущего снизу революционного подъема масс и формирующейся в процессе действия революционной (а отнюдь не реформистской) организации. Решить проблему она тогда еще не сумела. Этому мешала не только известная приверженность традициям, но и специфические условия Германии, где, с одной стороны, не было революционной ситуации, а с другой стороны, быстро рос оппортунистический централизм внутри социал-демократической партии. Преувеличенная оценка стихийности оставалась самым уязвимым местом концепции Р. Люксембург. Признание недостаточности того шага вперед, который сделала Р. Люксембург, не должно, однако, заслонять главного, на что указывал Ленин: она как никто иной среди марксистов Запада сумела выделить в демократическом движении 1905 г. общезначимое с точки зрения пролетарских революций будущего[256].
