Историческая наука и некоторые проблемы современности. Статьи и обсуждения

Одним из наиболее сложных является вопрос о формировании и эволюции массового революционного сознания, истоков и форм инициативы, побудительных мотивов действия масс. Сложность его заключается, на наш взгляд, в том, что здесь легче всего сбиться либо на оценку сознания и поведения масс как результата чьих-то «направляющих» действий, либо на представление его как сплошной и слепой стихии. Последняя позиция типична для буржуазной литературы.

Еще во времена первой русской революции, когда поднявшийся народ сам стал «творить историю», перепуганные либеральные буржуа устами кадетского публициста Р. Бланка «осудили» неуправляемый (ими!) процесс революции: «Все теории и принципы и даже сама мысль и простой разум отступают на задний план, почти исчезают за кулисами, когда на сцену выходит сама стихия во всемогуществе элементарных сил»[50]. Позднее Н.И. Кареев утверждал, что революции носят «характер коллективных психозов, настоящих психических эпидемий, в которых происходит заражение одних другими», что в «толпе» проявляется «хаотическая стихийность, овладевающая множеством людей, наиболее деятельно участвующих в ниспровержении старого»[51]. Характерно, что Кареев, как и большинство буржуазных социологов и историков, не улавливает разницы между «толпой», которой свойственна стихийность и хаотичность действий, и народом, творящим революционную историю. В наше время эти старые идеи относительно хаотичности и совершеннейшей стихийности действий масс, об их неспособности творить что-то новое не только сохранились в буржуазной историографии Октябрьской революции, но и сомкнулись с тезисом о том, что большевики в октябре 1917 г. не могли победить «путем участия масс, все было сделано малочисленными, дисциплинированными, фанатичными группами»[52]. Заметим в этой связи, что недостаточная изученность характера и форм революционного народного творчества во всех его проявлениях, существующая еще в нашей литературе прямолинейность и однозначность оценок в ряде вопросов облегчают подчас противникам марксизма возможность извращенно толковать историю русской революции.

Обобщая опыт первой русской революции, Ленин отмечал, что в период «революционного вихря», т.е. в момент наивысшего подъема революции, народом стали применяться особые методы исторического творчества, несвойственные иным периодам политической жизни. Главными из них, по определению Ленина, были: «1) „захват“ народом политической свободы, – осуществление ее без всяких прав и законов и без всяких ограничений (свобода собраний хотя бы в университетах, свобода печати, союзов, съездов и т.д.); 2) создание новых органов революционной власти, – Советы рабочих, солдатских, железнодорожных, крестьянских депутатов, новые сельские и городские власти и пр., и т.п.» и, наконец, 3) «применение народом насилия по отношению к насильникам над народом»[53].

Последующий исторический опыт показал, что эти особые методы народного творчества не были частным случаем, свойственным исключительно революции 1905 – 1907 гг., а закономерностью, присущей эпохам наивысшего развития революционной энергии масс. В период от Февраля к Октябрю и в самой Октябрьской революции они проявились в еще большем масштабе и многообразии. Ни всемирная, ни русская история до 1917 г. не знала такого стремительного втягивания народных масс в общественную жизнь путем создания самим народом (как выражался Ленин) «свободных, самопроизвольных организаций».

На первом месте здесь, несомненно, стоят Советы – не только самая массовая, но и самая значительная форма организации трудящихся масс и, в конечном счете, государственная форма пролетарской диктатуры в России. На протяжении всего лишь нескольких февральско-мартовских дней в сотнях городов, в армейских частях, в деревнях возникли Советы рабочих, солдатских, крестьянских и т.д. депутатов. Чем объяснить этот гигантский по своим размерам взрыв творческой активности масс? В нашей литературе давно и прочно утвердилось такое объяснение этому явлению: народные массы, в которых жили воспоминания о 1905 г., по призыву большевиков приступили к организации Советов. Это объяснение в разных вариациях переходит из одной работы в другую. В некоторых из них вскользь упоминается о народном творчестве, в других не делается и этого. И ведь дело не только в том, что авторы грешат против истины, представляя события так, что создание Советов было делом только большевиков. Главное заключается в том, что сам такой подход, если не исключает, то затрудняет возможность рассмотрения масс как самостоятельных исторических деятелей и отводит им роль исполнителей чьей-то воли, навязанной извне. С другой стороны, затрудняется исследование вопроса о том, как в ходе революции и на ее опыте идеи большевизма овладевали массой – процесс, имевший первостепенное значение. Наконец, в таком однозначном объяснении таятся противоречия, не разрешимые при данной постановке вопроса. В самом деле, как тогда объяснить весьма активное участие и руководящее положение в Советах мелкобуржуазных партий вплоть до осени 1917 г.?

Глубоко понявший историческое значение Советов, открывший в них государственную форму диктатуры пролетариата, Ленин вместе с тем последовательно отстаивал материалистический взгляд на роль народных масс в истории, распространяя этот взгляд и на Советы как результат творческой самодеятельности масс. Анализируя опыт Советов 1905 г., он отмечал: «Не теория какая-нибудь, не призывы чьи бы то ни было, не тактика, кем-либо придуманная, не партийная доктрина, а сила вещей привела… к необходимости восстания и сделала их (Советы. – А.Г.) органами восстания»[54]. Эта характеристика вполне применима и для 1917 г. – тем более, что спустя одиннадцать лет, на VII съезде партии, Ленин сам повторил: «Самочинное, стихийное создание Советов рабочих депутатов в Февральскую революцию повторило опыт 1905 года…», и далее: «Она (советская власть. – А.Г.) родилась сразу, родилась так легко потому, что в феврале 1917 года массы создали Советы, раньше даже, чем какая бы то ни было партия успела провозгласить этот лозунг. Само глубокое народное творчество, прошедшее через горький опыт 1905 года, умудренное им, – вот кто создал эту форму пролетарской власти»[55].

Жизненность идеи Советов объясняется действием ряда факторов. Объективная сторона состоит в том, что каждому из этапов революционного и особенно пролетарского движения в России соответствовали определенные формы и способы ведения борьбы, а следовательно, и определенные формы организации. Причем каждая из последующих форм борьбы и организации впитывала в себя опыт предыдущего этапа, основывалась на нем и опиралась на него. Поскольку в России вплоть до 1905 г. не было профсоюзов и других легальных рабочих беспартийных организаций, огромное значение приобретали стачечные комитеты как едва ли не единственная форма организации. Через них партия проводила свое влияние на пролетариат, сплачивала его, готовила к решающим боям с самодержавием. Первая русская революция поставила перед стачечными комитетами принципиально новые задачи, превратила их из органов руководства отдельными стачками в органы массовой непосредственной борьбы с самодержавием. Это и было той главной объективной основой, на которой в момент февральского взрыва с гигантской быстротой стали возникать Советы во всех уголках необъятной России.

Конечно, немаловажное значение имел и субъективный фактор – то обстоятельство, что были живы участники первой революции. Естественно, что они-то и оказались в первую очередь в феврале 1917 г. в рядах организаторов и участников Советов. В этом отношении чрезвычайно показателен и, вероятно, типичен партийный состав (по стажу) членов Московского Совета рабочих депутатов, избранного весной 1917 г. Из 700 депутатов Моссовета, по данным мандатной комиссии, 137 человек стали членами партий, представленных в Совете (большевики, меньшевики, эсеры и др.) в 1905 г., и 99 – в 1917 г. Затем идут вступившие в революционные организации в 1904 г. – их 45, в 1903 г. – 31, в 1906 г. – 16, в 1902 и 1907 гг. – по 12 и т.д. в убывающем порядке. Беспартийных зарегистрировано всего 54 человека[56]. Это замечательно интересные и важные данные. Из них видно, что главное ядро Совета состояло из участников героического 1905 г. и из лиц, включившихся в активную политическую жизнь уже в самом 1917 г. Цифры эти, с одной стороны, конкретно раскрывают формулу о «жизненности идеи Советов в сердцах рабочих», с другой же – не менее конкретно характеризуют процесс пробуждения к политической активности широких масс именно в революционные эпохи. Очевидно, что эти данные не дают точного представления о политической направленности активности, но это уже другой вопрос, который должен быть рассмотрен особо.

Сам процесс возникновения и формирования Советов был чрезвычайно пестрым и многообразным. Они возникали и по почину различных инициативных групп и по постановлениям общегородских и сельских собрании, митингов рабочих и солдат и т.д. Немалое влияние на темп и характер образования Советов в провинции оказал Петроградский Совет, возникший первым и занявший положение всероссийского центра. Само собой разумеется, что важную роль в организации Советов играли представители тех или иных партий. Это и естественно – будучи наиболее подвижными и сознательными элементами населения, они скорее других улавливали потребность масс в организации и направляли эту потребность в определенное русло. Большевики выступили в качестве наиболее деятельных, но не единственных организаторов Советов. Дело не в том, что мелкобуржуазные партии были противниками Советов вообще и участия в их создании не принимали, а в диаметрально различной оценке значения и исторической роли Советов большевиками – с одной стороны, и мелкобуржуазными лидерами – с другой. Если большевики с первых дней революции видели в Советах силу, которая «создаст Временное революционное правительство»[57], а после возвращения Ленина в Россию лозунг «Вся власть Советам!» стал определять их политическую линию, то для мелкобуржуазных партий Советы выступали как некая профессионально-политическая организация, которая должна была служить делу поддержки Временного правительства, осуществления коалиции, выполнять «примирительные функции» между пролетариатом и буржуазией. Такое определение роли Советов вовсе не отрицало, а предполагало активное участие соглашателей и в их организации, и в их деятельности.

Хотя Советы и были наиболее массовой организацией, объединявшей примерно 40 миллионов рабочих, солдат, крестьян и трудящихся иных социальных групп, они отнюдь не являлись единственной формой сплочения масс для борьбы за свои права. Не говоря уже о том, что 1917 г. был временем бурного роста профессиональных союзов, революция родила, причем родила сразу, из самой гущи рабочего класса новую, неизвестную доселе форму рабочей организации – фабрично-заводские комитеты. «Историческая почва», на которой они возникли, была та же, что и у Советов, – стачечные комитеты. Но состав, функции и характер деятельности их были иными. Как и Советы, фабрично-заводские комитеты возникли в массовом масштабе, как выборные организации, в ходе Февральской революции и сразу после нее. В отличие от Советов, которые сформировались как представительство всех слоев трудящегося населения под руководством пролетариата и сразу же заявили себя как органы революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства, фабзавкомы создавались исключительно пролетариатом. Незначительное число служащих фабрично-заводских предприятий, попавших в фабзавкомы, погоды не делало и сколько-нибудь серьезного влияния на их деятельность не оказывало. Это были низовые организации, объединявшие рабочих каждой фабрики, каждого завода в повседневной борьбе за их насущные интересы. Они вмешивались во внутреннюю жизнь предприятий, вводили там свои революционные порядки, контролировали действия администрации, короче, на деле, на практике подходили к осуществлению рабочего контроля над производством и распределением.

Быстрая и легкая победа над царизмом вызвала в массах состояние «опьянения», наивно-восторженного отношения к событиям. Но «угар» революции и бессознательно-доверчивое отношение масс к буржуазным органам власти не могли не только ликвидировать, а даже затушевать основного противоречия, противоречия между трудом и капиталом, до предела обостренного войной. Широкие трудящиеся массы «созрели» для революции под воздействием материальных факторов. Касаясь вопроса о соотношении политической и экономической борьбы, Ленин подчеркивал две его стороны. Первая – «…без экономических требований, без непосредственного и немедленного улучшения своего положения, масса трудящихся никогда не согласится представлять себе общий „прогресс“ страны»; вторая сторона вопроса – «добиваясь улучшения условий жизни, рабочий класс поднимается вместе с тем и морально, и умственно, и политически, становится более способным осуществлять свои великие освободительные цели»[58].

Поднявшись на штурм царизма и свергнув его, российский пролетариат ждал от революции немедленного удовлетворения своих чаяний и надежд. Одним из коренных вопросов, далеко выходившим за рамки только улучшения условий труда, был вопрос о введении восьмичасового рабочего дня – «первая опора и первое требование революции», как говорилось в одной из листовок, изданных МК РСДРП(б) в апреле 1917 г.[59] В борьбе за реализацию этого давнего пролетарского требования широко развернулась рабочая самодеятельность. Пролетариат, захлестнутый мелкобуржуазной волной, мог поддаться и поддался на время иллюзиям революционного оборончества, мог поверить в возможность контроля за действиями Временного правительства со стороны Советов. Однако в вопросе о восьмичасовом рабочем дне позиция его была ясна: декретом ли правительства (одна из иллюзий), самочинно ли, – но восьмичасовой рабочий день должен быть введен, и притом немедленно. Недаром, когда в Петроградском и Московском Советах обсуждался вопрос о прекращении февральско-мартовской всеобщей стачки, одним из главных доводов противников возобновления работы было указание на то, что восьмичасовой рабочий день еще не введен, а потому прекращать стачку рано.

Столкновение между трудом и капиталом на этой почве приобрело чрезвычайно острый характер. Сразу же выяснилось, что ждать соответствующего закона от Временного правительства не приходится. Эсеро-меньшевистское руководство Советами также не спешило с реализацией этого требования рабочих. В своем стремлении установить «классовый мир» оно делало все, чтобы не допустить острых конфликтов, своеобразно разделить экономическую и политическую сферы борьбы; прекратив первую, сузить и обкорнать вторую. Было выдвинуто даже некое «теоретическое» обоснование отказа от экономической борьбы в данное время. В меньшевистской «Рабочей газете» появилась статья, в которой поражение революции 1905 г. объяснялось тем, что рабочие, установив явочным порядком восьмичасовой рабочий день, вели непосильную для них борьбу «на два фронта», – и против самодержавия, и против капиталистов. «Урок нам дан, – заключала газета, – на два фронта пролетариату вести борьбу очень трудно. Перчатку, которую бросают нам теперь капиталисты, мы не поднимем. Экономическую борьбу мы начнем тогда и так, когда и как мы найдем это нужным. А теперь мы знаем одно: мы напряжем все силы, чтобы создать свободную и демократическую Россию… Для него (рабочего класса. – А.Г.) сейчас непосредственно социальные вопросы не стоят на первом плане. Теперь он добывает себе политическую свободу – единственное средство, при помощи которого он успешно может бороться за социализм»[60].

В таких условиях и развернулось движение снизу за завоевание восьмичасового рабочего дня. Застрельщиками и руководителями этого движения выступили фабзавкомы. Ни правительство, ни мелкобуржуазные лидеры Советов не смогли воспрепятствовать бурному процессу захватного осуществления восьмичасового рабочего дня на предприятиях Петрограда, Москвы, а затем и других городов. Руководители Советов оказались вынужденными вступить по этому вопросу в переговоры с капиталистами, дабы сохранить свое влияние на рабочий класс и с помощью этой уступки заставить его активно работать «на оборону».

Характерной чертой всего февральско-октябрьского периода 1917 г. являлись постоянные массовые собрания, митинги, дискуссии. Митинговали все и по самым различным поводам. Советы иной раз заседали круглосуточно, без заранее выработанных повесток, обсуждая животрепещущие вопросы дня. И то, что буржуазная печать с озлоблением называла «анархией» и «хаосом», на самом деле было одной из форм поиска нового в общественной жизни, «необходимым переходом совершенно еще неподготовленных к общественному строительству масс, – переходом от исторической спячки к новому историческому творчеству»[61].

Непрерывные митинги и собрания тех времен были также одной из форм завоевания народом политической свободы, осуществляемой без всяких законов и норм. Обстановка первых месяцев после Февральской революции, когда Временное правительство было не в состоянии осуществлять насилие над народом, благоприятствовала развитию этой формы народной самодеятельности. Но и после июльских дней буржуазия не смогла подавить инициативу масс. Митинги и собрания на предприятиях, в воинских частях, в деревнях собирались по-прежнему, давая выход накопившейся энергии. Обычно в литературе факты этого порядка используются иллюстративно, главным образом для воспроизведения динамичности и эмоциональной окраски общего хода событий. Нам кажется, что такой подход недостаточен. Требуется их анализ с точки зрения содержания и масштабов включения все более глубоких слоев народа в активную общественную жизнь, развития их политического мышления от первоначальной наивной, эмоциональной, преимущественно разрушительной революционности к сознательной деятельности в процессе революционного строительства нового общества.

* * *

О стихийности движения применительно к 1917 г. можно говорить весьма условно. Еще в начале XX в. Ленин писал о том, что «„стихийный элемент“ представляет из себя, в сущности, не что иное, как зачаточную форму сознательности. И примитивные бунты выражали уже собой некоторое пробуждение сознательности: рабочие теряли исконную веру в незыблемость давящих их порядков, начинали… не скажу понимать, а чувствовать необходимость коллективного отпора, и решительно порывали с рабской покорностью перед начальством. Но это было все же гораздо более проявлением отчаяния и мести, чем борьбой»[62].

Со времен примитивных бунтов много воды утекло. Массы, и прежде всего пролетариат, в условиях сравнительно развитого капиталистического строя накопили огромный опыт борьбы. С «рабской покорностью» было покончено. Об этом свидетельствовали 1905 и особенно 1917 гг. Самое включение огромных масс людей в общественную жизнь являлось лучшим тому доказательством. Однако состав участников гигантского «исторического действия» был далеко не однороден. Если его пролетарский авангард, да и то не весь, уже пришел к пониманию существа событий и действовал сознательно, что было равносильно действию в большевистском духе, то широчайшие слои втягивались, и притом впервые, в революционную борьбу, не столько понимая ее смысл и цели, сколько ощущая потребность изменить, уничтожить существующий строй. Это была мелкобуржуазная масса и по составу, и по психологии. Отсюда ее постоянные колебания, иллюзорность взглядов на политику, бессознательная доверчивость к капиталистам, сменившим царизм у кормила правления, и т.д. Усиление стихийного элемента в движении после свержения царизма означало не то, что оно было вообще «безыдейным», а то, что оно питалось мелкобуржуазными иллюзиями и предрассудками, развивалось в русле мелкобуржуазной революционности. В такой стране, как Россия, это было совершенно естественно, ибо сама социальная почва создавала для того исключительно благоприятные условия. Конечно, стихийный элемент выступал время от времени и в «чистом» виде, как выражение безысходного отчаяния и анархических попыток разнести все и вся, лишь бы выбраться из тупика, в который завели Россию война и вызванная ею разруха.

Нет, пожалуй, ни одной работы на данную тему, где бы не приводились знаменитые ленинские слова: «Гигантская мелкобуржуазная волна захлестнула все, подавила сознательный пролетариат не только своей численностью, но и идейно…»[63]. Однако при изложении конкретных событий эта оценка положения дел в России частенько забывается. Не говоря уже о том, что некоторые авторы вообще избегают цитировать заключительную часть фразы («…т.е. заразила, захватила очень широкие круги рабочих мелкобуржуазными взглядами на политику»[64]), факты излагаются таким образом, будто речь идет лишь о количественном объеме «мелкобуржуазной волны», а ее идейное влияние распространялось только на ту часть пролетариата, которая была разбавлена выходцами из мелкобуржуазной среды. Вот как препарирует, например, эту ленинскую мысль один из авторов специальной работы о буржуазных и мелкобуржуазных партиях в 1917 г. Он пишет: «Гигантская мелкобуржуазная волна захлестнула сознательный пролетариат, отчасти даже заразила его идейно. Значительные круги рабочих были захвачены мелкобуржуазными соглашательскими иллюзиями»[65]. На первый взгляд, «правка» автора не велика. Но одно только словечко «отчасти» сразу придает оценке иное звучание. Можно в чем-то не соглашаться о Лениным, но заниматься «подгонкой» его высказываний под собственную концепцию никак не годится.

Определенное «омелкобуржуазивание» пролетариата за годы войны – факт очевидный (хотя преувеличивать его по отношению к «коренному пролетарскому ядру», видимо, не следует[66]). Очевидно и то, что эта «разбавленная» часть пролетариата легко поддавалась воздействию мелкобуржуазной идеологии. Но ведь Ленин говорит о сознательном пролетариате. Именно такой подход позволяет понять многое: и добровольную передачу власти Временному правительству, и мелкобуржуазное засилье в Советах и т.д.

В январе 1905 г., когда первая русская революция только еще начиналась, Ленин писал о том, что на политическую сцену выступает в качестве активного борца масса, и «эта масса учится на практике, у всех перед глазами делая пробные шаги, ощупывая путь, намечая задачи, проверяя себя и теории всех своих идеологов. Эта масса делает героические усилия подняться на высоту навязанных ей историей гигантских мировых задач…»[67].

Именно такой школой явился для масс и весь 1917 г. Революция поставила перед ними задачи поистине всемирно-исторического масштаба. Все идеологи, претендовавшие на роль вождей, предложили массам свои решения этих задач. Большевики видели спасение страны в завоевании трудовым народом реальной власти, в социалистической революции, и призывали массы к ее совершению. Соглашательские же лидеры приспосабливались к мелкобуржуазным предрассудкам масс и приспосабливали их сознание к идеологии буржуазии, укрепляя тем самым (до определенного момента) ее влияние. Массам предстояло решить, какой путь избрать. Они не могли знать и не знали заранее, за кем и как пойдут. Чтобы выяснить это, необходимо было накопить определенный жизненный опыт, вытекающий из непосредственной практики. В «обычное» время опыт этот накапливается медленно, в революционные же эпохи жизнь становится необычайно богатой и разнообразной, темп ее ускоряется в огромной степени, каждый день приносит с собой новые события, новые явления, требующие от масс немедленной оценки и соответствующих ей действий. «Смешно думать, – говорил Ленин на Апрельской конференции РСДРП(б), – что русский народ из брошюр черпает руководящие начала. Нет, из непосредственной практики вытекает жизненный опыт масс… Народ может выработать его практически в массовом движении»[68].

Поначалу широкие массы шли не только с большевиками и за большевиками. Их симпатии отдавались также и мелкобуржуазным партиям. В этой связи хотелось бы отметить, что в нашей исторической литературе широко используются данные о росте рядов большевистской партии, но сведений о численном составе меньшевиков и эсеров не сыщешь. Между тем такие сведения явились бы замечательным показателем той «исторической проверки», которую устроили массы своим идеологам. Неуклонный и быстрый рост рядов большевистской партии, резкое падение влияния меньшевиков среди рабочих, сохранение до поры до времени позиций в крестьянских массах эсерами – все это важнейшие объективные показатели процесса роста сознательности среди рабочих, сложности и затрудненности этого же процесса в крестьянской массе.

В связи с этим хотелось бы обратить внимание на вопрос о направлении творческой энергии масс. Обычно, когда характеризуют возникновение двоевластия и добровольную передачу пролетариатом власти буржуазии, говорят о «мелкобуржуазной волне», о недостаточной сознательности пролетариата и т.д. Все это, конечно, верно, но была и еще одна сторона дела. Выступая на Апрельской конференции, Ленин отмечал, что в февральско-мартовские дни вся творческая энергия масс, особенно в центре, была направлена на разрушение монархического строя. И эта гигантская затрата энергии, направленная пока лишь на разрушение старого здания, не могла не сказаться на дальнейшем. Запасов ее не хватило на то, чтобы сразу осознать происшедшее и суметь взять власть при наличии буржуазии, которая самим ходом вещей была несравненно лучше пролетариата подготовлена к взятию власти. Указав на это обстоятельство, Ленин делал вывод о том, что «нельзя видеть ошибки со стороны рабочих в том, что не захватили власти в свои руки. Предполагать, чтобы через несколько дней борьбы массы взяли власть в свои руки, было бы утопией»[69].

Между прочим, именно в том, что пролетариату столицы пришлось затратить массу энергии на слом старого, на взятие же власти ни сил, ни организованности не хватило, а на местах свержение власти не потребовало таких усилий, кроется одно из объяснений того, почему в ряде случаев «муниципальная революция» зашла по своим результатам дальше, чем в центре. На Апрельской конференции при обсуждении вопроса об отношении к Советам делегаты указывали: «Провинция во многих отношениях ушла дальше Петрограда. Здесь, в Петрограде, стоит вопрос: брать или не брать власть, а в провинции она уже взята»[70]. И, действительно, в ряде мест Советы сразу заявили себя как полновластные органы. В «Набросках к тезисам резолюции о Советах» В.И. Ленин записал: «(1) устранение старой власти в центре; (2) захват власти буржуазией в силу неподготовленности пролетариата к гигантским общегосударственным задачам; (3) переход революции на места; (4) на местах очень часто, особенно в пролетарских центрах, коммуны и развитие революционной энергии масс; (5) земля – берут etc.; (6) заводы; контроль за ними; (7) единовластие; (8) местная, муниципальная революция идет вперед; (9) бюрократизация, подчинение буржуазии в центре». Такая оценка хода развития революции позволила В.И. Ленину сделать следующие выводы: «(α) 1: подготовка в центре (подготовка сил для новой революции); (β) 2: двигать революцию вперед (власть? земля? заводы?) на местах; (γ) 3: коммуны на местах, т.е. (αα) полная автономия мест; самочинно; (ββ) без полиции, без чиновников, всевластие вооруженных рабочих и крестьянских масс; (δ) 4: борьба с бюрократизирующим и буржуазно-успокаивающим влиянием мелкобуржуазных элементов; (ε) 5: сбор опыта с мест для подталкивания центра: „места“ становятся образцом»[71]. В этом духе конференцией и была принята резолюция «О Советах рабочих и солдатских депутатов»[72].

Не касаясь сейчас вопроса о коммунах и полной автономии «мест», поскольку это выходит далеко за рамки изучаемого вопроса, хотелось бы остановиться на другом: прогноз насчет подталкивания центра «местами» себя не оправдал. Это подтвердили со всей очевидностью июльские события. Отсюда и ленинский вывод: «Политически мы не удержали бы власти 3 – 4 июля, ибо армия и провинция, до корниловщины, могли пойти и пошли бы на Питер»[73]. Воздействие центра на провинцию оказалось сильнее влияния последней на него. Провинциальные Советы в большей своей части последовали примеру Петрограда в смысле соглашательства с буржуазией и т.д. А затем пролетарский Петроград снова вышел вперед и повел за собой провинцию. Таким образом, накопление массами опыта, проверка ими идей и программ своих идеологов представляла собой чрезвычайно сложный, многосторонний процесс со своими взлетами и падениями и отнюдь не прямолинейным движением вперед.

Само собой разумеется, что в этом сложном и многостороннем процессе исключительно важным, центральным фактором явилась деятельность марксистской революционной партии. От правильности, организованности и целеустремленности ее действий зависел и сам процесс политического просвещения масс и его темп. Массы подвергались разным влияниям, между большевиками и мелкобуржуазными партиями (о прямом идейном воздействии на широкие массы буржуазных партий в 1917 г. едва ли можно говорить) шла напряженная и непрерывная борьба за умы и души миллионов людей. Исход ее решался тем, какие из идей точнее соответствовали объективному смыслу движения, полнее отражали интересы самих масс. Стремление масс подняться на высоту навязанных им историей гигантских задач выливалось не просто в активные действия, а в стремление действовать осознанно. Здесь-то и оказывалась роль большевистской партии как силы, уже осознавшей законы и цели движения, а потому и могущей его направлять. Именно так действовала партия, выдвинув в апреле 1917 г. лозунг «Вся власть Советам!» и указав массам наиболее близкий и прямой путь к победе; так она действовала и после июля 1917 г., выдвинув в условиях, когда мирное развитие революции стало невозможным, лозунг вооруженного свержения власти капиталистов.

Эта руководящая сторона деятельности партии в канун социалистической революции и в самом ее ходе показана в нашей литературе достаточно широко. Существовала и другая, как бы обратная сторона механизма взаимодействия между партией и массами, на которую мало обращается внимания, но которая имела далеко не второстепенное значение в развитии революции. Связь эта состояла во всесторонней поддержке самодеятельности масс самой партией[74]. В качестве примера такой формы взаимодействия Ленин ссылается на апрельские события, когда «к этому стихийному движению примкнула партия большевиков с лозунгом: „вся власть Советам“…»[75]. Неверие в массы, боязнь их самодеятельности Ленин отмечал как один из самых больших «грехов» эсеро-меньшевистских вождей и видел в этом один из источников их постоянных колебаний и бесплодных попыток «влить новое вино в старые мехи старого, бюрократического государственного аппарата»[76].

В самой стихийности движения, коль скоро она имеет место, необходимо видеть и еще одну сторону: само по себе стихийное выступление масс есть показатель того, что движение имеет глубокие корни. «Что стихийность движения есть признак его глубины в массах, прочности его корней, его неустранимости, это несомненно», – писал Ленин. Конкретно речь шла об апрельском и июльском кризисах. В полемике с меньшевиками, повторявшими клеветнический тезис буржуазии о развязывании большевиками гражданской войны, Ленин подчеркивал стихийный характер обоих кризисов. «…Стихийность движения, подходившего к началу пролетариатом гражданской войны», он противоставлял корниловскому восстанию, которое представляло собой «военный заговор, приведший уже к фактическому началу гражданской войны со стороны буржуазии»[77]. Но Ленин не ограничился анализом этой важнейшей в тот момент политической стороны вопроса. В стихийности пролетарской борьбы он видел признак ее прочности в противовес беспочвенности организованной буржуазной контрреволюции. В предвидении восстания, гражданской войны между трудящимися и эксплуататорами вывод этот имел большое теоретическое значение.

И, наконец, еще одно соображение, имеющее прямое отношение к оценке самодеятельных действий масс на протяжении всего февральско-октябрьского периода. В статьях и письмах 1917 г., оценивая состояние масс и их действия, Ленин часто употребляет термины «психологического» порядка: «почувствовали, но не поняли», «пришли в возбуждение», «находятся в состоянии отчаяния» и т.д. Такие оценки состояния масс даются, в частности, в связи с апрельским кризисом (когда «добросовестные» оборонцы «не поняли еще этого вполне ясно, но они почувствовали, что они оказались обмануты»[78]), в связи с июльскими событиями, наконец, в канун октябрьского восстания (когда в массах возникло «сосредоточенно-отчаянное настроение» и они «чувствуют, что полумерами ничего теперь спасти нельзя…»[79]). В нашей литературе, как правило, избегают такого подхода и подобных оценок, хотя именно они и позволяют, с одной стороны, понять всю сложность и многообразие стимулов, приводящих массы в движение, а с другой – оценить степень их сознательности и готовности к «решительному бою». Так, если в апреле и июне в массах проявилось «стихийное возбуждение», то в октябре оно превратилось в «сосредоточенно отчаянное настроение»; если весной сознательные рабочие вопроса о «решительном бое» не ставили, то осенью он перед ними возник как неизбежность. Ленин завершает свою оценку состояния масс осенью 1917 г. краткой, но чрезвычайно емкой формулой: «Массы делятся на сознательно выжидающих, на бессознательно готовых впасть в отчаяние, но массы угнетенных и голодных не бесхарактерны»[80].

Цель этих заметок – не исчерпать вопрос, а привлечь внимание к наименее разработанным, а иногда и неточно оцениваемым сторонам его.

И.С. Смирнов.

Ленинская концепция культурной революции и критика пролеткульта

Вряд ли кто-нибудь будет возражать против того, что созидательная, творческая деятельность масс, строящих новое общество, находит, может быть, наиболее полное выражение в культурной революции. Но почему это качественное изменение идейного содержания культуры и коренной процесс ее демократизации мы называем революцией? Этот вопрос нельзя снять простым признанием того, что культурные преобразования, затрагивая личность и массу, являются необходимым условием социального преобразования в целом.

Перед нами прежде всего революция по цели. Цель эта: ликвидация культурной монополии имущих классов, юридическое и фактическое предоставление богатств культуры народу, создание новой, социалистической интеллигенции и, наконец, формирование принципиально иного облика сознания общества и отношения человека к обществу.

Перед нами, далее, революция по масштабам реализации могучей стихийной тяги трудящихся к свету, к знаниям. Именно поэтому так важно правильное руководство народной стихией: не дать ей превратиться в хаос или задержаться на первой стадии овладения элементарной культурой, оберегать массы от блужданий и зигзагов, определяемых буржуазными и мелкобуржуазными влияниями.

Наконец, мы можем говорить о революции, имея в виду относительно краткие сроки ее осуществления. В этом смысле следует отличать переворот в области культуры от дальнейшего ее развития, обновления и преобразования уже на социалистической основе. Вместе с тем нельзя забывать и о существенном различии возможных сроков завершения самой революции в сферах политической, хозяйственной и культурной. Различие в сроках внутренне связано и с различием в методах. Социалистическая революция в политике требует захвата власти, слома старого военно-бюрократического государственного аппарата. Первый этап социалистической революции в экономике – завоевание командных высот – также нуждается (в зависимости от обстоятельств) в насильственных мерах. В культуре же захватным методом, вооруженной силой и «красногвардейской атакой на капитал» ничего, или почти ничего, не добьешься (экспроприация культурных ценностей – явление сопутствующее).

Но если захват власти тождествен утверждению социалистической государственности, а захват командных высот в хозяйстве – условие для создания и развития социалистической экономики, то что же (скажем, сознательно огрубляя вопрос) должны «захватить» массы, чтобы развернулась культурная революция, чтобы она увенчалась формированием нового типа культуры? Или, точнее говоря, чем должны овладевать и овладеть массы, чтобы развернулось строительство социалистической культуры? Ясно, что всеми богатствами предшествующей культуры! Диалектика культурной революции и состоит, по-видимому, в том, что, будучи частью сокрушения и пересоздания старого мира, она имеет своей сердцевиной проблему преемственности.

Конечно, проблема не сводится только к критическому освоению наследства. Утверждение коммунистической идеологии, обновление методологического аппарата культуры, созидание новых материальных и духовных культурных ценностей – высшая цель и результат культурной революции. Но вся эта созидательная работа может развертываться и действительно развертывается на почве, созданной самыми высокими культурными достижениями прошлых поколений. От того, как справится революция с проблемой отношения к старой культуре и включения ее в строительство нового общества, во многом зависит и общее движение пролетарской революции, успех социалистической (это показывает прежде всего советский опыт) и коренной демократической революции XX в. Именно поэтому сохраняет столь важное значение ленинская критика теории и тактики Пролеткульта, позволяющая глубже проникнуть во взгляды Ленина на культуру, в ленинские принципы и методы государственного руководства культурным строительством.

Пролеткульту уделено немало места в трудах наших историков, философов, литературоведов и искусствоведов. Однако нельзя не заметить, что многие годы критика Пролеткульта носила в этой литературе весьма упрощенный характер. Едва ли не самым слабым местом ее было рассмотрение Пролеткульта в узко понятом идеологическом ряду. Не хватало понимания явления в целом и прежде всего его социальной базы, сложных связей идеологических факторов с внутренними социально-политическими процессами первых лет революции.

В последнее время наметился перелом в подходе к исследованию данной проблемы. Можно назвать ряд работ, пытающихся подлинно научно освоить и переосмыслить эту «старую» тему[81]. Толчок исследовательской мысли дала публикация большой группы новых документов в пятом издании сочинений В.И. Ленина.

В ленинской критике Пролеткульта (точнее, и критике идеологии и линии его лидеров) можно видеть несколько, если не этапов и периодов, то, во всяком случае, «узлов». Первый – 1918 – 1919 гг.; это прежде всего статья «Успехи и трудности Советской власти». Второй – весна – декабрь 1920 г.; острая критика пролеткультовщины дана Лениным в беседе с К. Цеткин, в речи на III съезде комсомола, в проекте резолюции «О пролетарской культуре», в письме ЦК о пролеткультах, принятом при активном участии Ленина. Третий узел – 1921 – 1922 гг.; здесь заметно выделяются записка Н.И. Бухарину (27 сентября 1922 г.) по поводу публикации в «Правде» статьи пролеткультовца В.Ф. Плетнева и пометки Владимира Ильича на этой статье. И, наконец, четвертый узел – последние работы Ленина[82].

В настоящей работе автор имеет намерение остановиться на событиях весны – декабря 1920 г. Хотя им уделялось внимание и в прежних работах, некоторые новые архивные материалы и новое прочтение широко известных документов позволяют выйти за рамки традиционного освещения темы.

* * *

Как известно, отношение Ленина к Пролеткульту не ограничивалось одной критикой. Он не скрывал и своего расположения к массовому движению, воплощенному в этой организации. Симпатией и сочувствием отмечен ответ Ленина на приветствие Первой всероссийской конференции пролеткультов (сентябрь 1918 г.).

Имелись ли уже тогда ошибки в работе Пролеткульта? Да, имелись. Были ли они известны Ленину? Да, Владимиру Ильичу они могли быть известны и, безусловно, в какой-то части были известны. Реальное представление о дебатах по проблемам культуры складывалось у Ленина на основании знакомства с партийной печатью, из информации Н.К. Крупской, бесед с другими работниками Наркомпроса. И если Ленин, учитывая обстановку, счел целесообразным опубликовать свое ответное письмо в «Правде», то это нельзя не объяснить тем, что он был убежден, что пролеткульты «вписываются» в систему диктатуры пролетариата, что такие культурные организации рабочему классу нужны. А может быть, именно потому, что Ленин видел не только положительные стороны, но и отрицательные тенденции в деятельности Пролеткульта, он не ограничился благодарностью за приветствие, но и высказал в ответе пожелания и советы, которые касались самого существа направления работы пролеткультов.

Необходимо выделить главное: Ленин рассматривает пролеткульты как «пролетарские культурно-просветительные организации», задача которых в том, чтобы помогать культурному подъему рабочего класса и способствовать тем самым «в деле выдвигания рабочих для управления государством»[83].

Эта ленинская мысль должна быть положена в основу методологии наших исследований о Пролеткульте. Она позволяет не только провести параллель между левачеством пролеткультовских лидеров в области идеологии и культуры и «левым ребячеством» в области политики, но и обнаружить их общие корни, их взаимную перекличку. В самом деле. Управлять государством должны люди – класс, способный заменить старый аппарат управления и решить неизмеримо более сложную экономическую задачу. «Социализм немыслим без крупнокапиталистической техники, построенной по последнему слову новейшей науки» – этот довод Ленина был одним из основных в критике «левых коммунистов», отрицавших необходимость использования государственного капитализма, опыта буржуазных специалистов[84]. Управление означает гегемонию, подчинение мелкобуржуазной стихии и поднятие массы до уровня авангарда. Платформа же и тактика лидеров Пролеткульта во многом напоминала «левое ребячество» своей сектантской изолированностью от сложных и трудных задач государственного управления, своим утопизмом в стремлении конструировать «чистую» пролетарскую культуру руками одних «чистокровных» пролетариев.

В путаных и тенденциозных статьях активистов Пролеткульта можно найти немало нигилистических суждений и сектантского высокомерия по отношению к культурному наследству. В качестве примера чаще всего приводится стихотворение В. Кириллова «Мы»:

«Мы во власти мятежного, страстного хмеля; Пусть кричат нам: „Вы палачи красоты“. Во имя нашего Завтра – сожжем Рафаэля, Разрушим музеи, растопчем искусства цветы»[85].

Подобного рода «заявления» произносились пролеткультовскими активистами не однажды. В итоговой статье К. Книжника и А. Озоль-Преднека «Год борьбы за пролетарскую культуру» было повторено (теперь уже прозой): «Да, мы во имя нашего „завтра“ сожжем Рафаэля, разрушим музеи, растопчем искусства цветы»[86].

Вот еще один из примеров псевдореволюционных, вульгаризаторских рассуждений пролеткультовцев. «Поражая Николая, – мы поражаем явное уродство; восставая на Вильгельма, – мы восстаем на явного угнетателя, на видимый для всех железный кулак… Но медовые речи Гомера, но благородная прелесть тютчевских стихов, но тончайшие изгибы мысли Достоевского, – ведь все это не уродство, а красота, не железный кулак, а улыбка сирены!

И что же?

Да, вот на это-то самое мы и должны поднять теперь свою созидающую руку!

Это не значит, конечно, что надо непременно сжечь сочинения, скажем, Достоевского. Жечь их не надо, но их необходимо обезвредить, так же, как надо обезвредить церковные лжеучения»[87].

Некоторые исследователи полагают, что эти претенциозные, широковещательные заявления как нельзя лучше выражают во всей полноте программу Пролеткульта по отношению к классическим завоеваниям культуры[88]. Но дело было все же не так просто. Если обратиться к основным документам Пролеткульта, к докладам и статьям его идеологов – П.И. Лебедева-Полянского, Ф.И. Калинина, П.М. Керженцева, В.Ф. Плетнева и А.А. Богданова, то мы не найдем здесь единой линии отрицания культурных ценностей прошлых эпох. Более того. Иногда можно встретить призывы к изучению наследства. Лидеры Пролеткульта не призывали рабочий класс к уничтожению культурных ценностей прошлого. Приведем выдержку из официального документа, – декларации Центрального Комитета Пролеткульта, обнародованной в ответ на известное письмо ЦК РКП(б) о пролеткультах: «Не отбрасывая в сторону всех ценностей буржуазной эпохи, приемлемых для нас, каждый из товарищей руководителей Пролеткульта и все студийцы должны обострить свое критическое внимание к материалу, заимствованному из багажа буржуазного искусства»[89]. Кстати говоря, история не знает ни одного примера надругательства над сокровищами искусства, спровоцированного пролеткультовцами.

Это не значит, что пролеткультовщина не оказывала дурного влияния на рабочий класс. И то, что это влияние было не столь прямолинейным, что оно могло проникать и проникало в сознание рабочих через ряд опосредствующих звеньев пролеткультовской теории и практики, не делало его менее опасным. Дело в том, что вся система и линия поведения руководящего ядра и узкого круга активистов Пролеткульта, по существу, подрезáли жизненные корни у ростков новой, социалистической культуры, ограничивая и извращая социальную базу широкого процесса культурного строительства.

Именно в этой связи остро вставал вопрос об отношении к живым носителям научных знаний и художественного мастерства, т.е. об отношении к интеллигенции. Ленин постоянно напоминал, что от желания наладить отношение с интеллигенцией, от умения привлечь буржуазных специалистов к социалистическому строительству, в том числе и в области культуры, от способности победившего пролетариата увлечь интеллигенцию перспективой творчества в интересах народа зависит будущее советского строя. А в это же самое время на страницах пролеткультовских журналов пропагандировались взгляды, согласно которым к строительству «чистой пролетарской культуры» может быть допущен лишь пролетарий по происхождению или по положению.

Сектантская установка лидеров Пролеткульта объективно смыкалась с мелкобуржуазной стихией, с тенденцией анархиствующих элементов (которые имелись и среди пролеткультовцев, и в среде рабочего класса) свести революцию к разрушению. Почва для этого была достаточно широкой. Массы, поднявшиеся к активной политической жизни на гребне революционной волны, видели в революции справедливую кару за все ненавистное: кару эксплуататорскому государству, палочной армии, кровопийцам-чиновникам. Существовала объективная опасность распространения отрицательного отношения масс к старому миру и на культуру, и на владевшую ею интеллигенцию. Требовалась четкая политическая линия, теоретическая ясность и величайшее терпение, чтобы разъяснить массам, что старая культура может и должна послужить новому делу. Этой ленинской линии Советского государства все более мешали руководители Пролеткульта.

К середине 1920 г. неправильные и опасные тенденции в работе Пролеткульта выступили весьма рельефно и породили серьезные противоречия между государственной политикой в области культуры и линией его руководства, между объективными запросами рабочего класса, широких слоев трудящихся и программой действий лидеров Пролеткульта, между рядовыми членами пролеткультовских организаций и его верхушкой. К этому времени Пролеткульт стал для партии и для Ленина проблемой, выходящей за рамки только вопросов культуры (при всей их важности).

Лидеры Пролеткульта всемерно подчеркивали «автономность», «самостоятельность», «независимость» пролеткультовских организаций от социалистического государства, хотя они (организации) могли существовать и существовали только благодаря правовой и материальной поддержке этого государства. Теоретики Пролеткульта продолжали настаивать на «равноправном» положении трех форм борьбы рабочего класса, при котором за коммунистической партией остается руководство только политической борьбой, за профсоюзами – узко экономической борьбой, а пролеткульты являются «призванными» руководить «революционно-культурно-творческой» деятельностью рабочего класса[90].

С этого времени намечается явный перелом и в отношении Ленина к Пролеткульту. О более широком фоне событий, которые развернулись в этой связи, будет сказано ниже. Сейчас же – о конкретных обстоятельствах, хотя и не все они еще известны исследователю.

Допустимо предположить, что 14 августа 1920 г., просматривая газету «Известия», Ленин обратил внимание на заметку, озаглавленную «Международное бюро Пролеткульта». Новость была немаловажной. Оказывается, после окончания работы II Конгресса Коминтерна группа делегатов от ряда стран собралась и вынесла решение об организации Международного бюро Пролеткульта. Приводился полный текст резолюции инициаторов:

«По предложению Центрального Комитета Всероссийского Совета Пролеткульта мы обсудили великую проблему борьбы за пролетарскую культуру и решили создать Временное Международное Бюро Пролеткульта.

Первой задачей Бюро будет распространение принципов пролетарской культуры, создание организаций Пролеткульта во всех странах и подготовка Всемирного Конгресса пролеткультов».

Лидеры Пролеткульта основательно готовились к созданию международного объединения. Еще накануне открытия II Конгресса Коминтерна они изложили свою программу и планы в редакционной статье журнала «Пролетарская культура» – «О Международном Пролеткульте». Трудно найти какой-либо другой документ, который бы столь четко, в обобщенном виде излагал теоретические основы и принципы «пролетарской культуры», равно как невозможно назвать другой документ, который так наглядно и убедительно раскрывал бы прямую связь пролеткультовщины с теорией культуры А.А. Богданова. Статья открывалась положением, представляющим собой квинтэссенцию теоретических выводов и практических лозунгов пролеткультовщины. «Культурное пролетарское движение, организующееся в пролеткультах, – говорилось в статье, – представляет особую самостоятельную форму рабочего движения, наряду с формами политическими, профессиональными, кооперативными»[91]. Новая культура, утверждалось далее, «создавалась и создается стихийно в широких пролетарских массах… Пролеткультовское движение вносит в это творчество организованность, т.е. сознательность и планомерность»[92].

Как можно видеть из статьи, лидеры Пролеткульта не скрывали претензий на охват всей культуры узкими рамками своих организаций: «Основное же ядро работы пролеткультов повсюду одно и то же: революционно-культурное творчество, собирание нарождающихся элементов новой культуры в области быта, науки, искусства, оформление, развитие, систематизация этих элементов, – словом, их всесторонняя организация. Ее орудиями должны служить рабочие клубы с образовательными и художественными кружками при них; специальные студии того и другого типа, курсы, пролетарские университеты, академии искусства, может быть не отдельно от них, а слитно с ними… Все такие учреждения должны группироваться на пролеткультах, местных и центральных…»[93]

Это было не только явное преувеличение. По существу авторы документа отрицали необходимость подчинить свое движение целям и практическим задачам всей преобразовательной деятельности рабочего класса. Шаг, предпринятый активистами Всероссийского Пролеткульта, был чреват серьезнейшими последствиями. Попытка интернационализации пролеткультовской платформы придавала особую остроту вопросу о совместимости ее с коммунизмом, с его принципами и программой. Смогут ли лидеры Пролеткульта, стоящие на левацких позициях прямого «штурма» высот культуры, помочь рабочему движению Западной Европы в преодолении «детской болезни „левизны“ в коммунизме» или, напротив, принесут ему ущерб? Ответ напрашивался сам собой. Стремление же ЦК Всероссийского Пролеткульта выйти на международную арену не могло не привлечь внимания и к идейной платформе, и к статусу данной организации.

Ленин посчитал нужным выяснить юридическое положение Пролеткульта. На очередном заседании Совнаркома 17 августа 1920 г. он посылает записку М.Н. Покровскому, спрашивая его:

«1) Каково юридическое положение Пролеткульта?

2) Каков и 3) кем назначен его руководящий центр?

4) Сколько даете ему финансов от НКпроса?

5) Еще что есть важного о положении, роли и итогах работы Пролеткульта»[94].

24 августа 1920 г. М.Н. Покровский сообщил Владимиру Ильичу, что Пролеткульт «является автономной организацией, работающей под контролем Наркомпроса и субсидируемой последним»[95]. Ответы на остальные вопросы содержались в приложенной к письму М.Н. Покровского докладной записке руководителей ЦК Пролеткульта В.П. Файдыша и В.В. Игнатова. Из нее видно, что ЦК Пролеткульта был избран на I Всероссийской конференции пролеткультов в 1918 г. и в государственных инстанциях не утверждался. Между тем Пролеткульт получал от государства по тем временам довольно большие средства.

По этим же данным, в студиях Пролеткульта занималось до 80 тыс. рабочих, а всего он объединял «вокруг себя» около 400 тыс. Первая цифра близка к реальности и находит подтверждение в других источниках. В точности же второй цифры уверенности нет, поскольку неизвестны принципы подсчета. Не исключено, что в число «объединенных» вокруг Пролеткульта включались все зрители многочисленных самодеятельных постановок театральных студий и обыкновенных театральных кружков. Но и 80 тыс. рабочих – это немало, если учесть, что они, в свою очередь, оказывали воздействие на товарищей по работе, на членов своих семей.

Любопытно, что к докладной записке В.П. Файдыша были приложены материалы об организации Международного бюро Пролеткульта, сообщение о его создании (с резолюцией, которая была опубликована в газете «Известия» 14 августа 1920 г.) и обращение «Братьям-пролетариям всех стран»[96].

Мы не знаем, читал ли Ленин статью «О Международном Пролеткульте», но достоверно известно, что он читал материалы, присланные ему М.Н. Покровским, а среди них – и обращение организаторов Международного бюро Пролеткульта – «Братьям-пролетариям всех стран». Вот что в нем говорилось: «Нельзя заставить старых литераторов, художников, так или иначе обслуживающих буржуазную публику, быть выразителями пролетарской культуры, все это было бы фальсификатом. Если мы признаем относительно важной задачей возможно скорое развитие самоорганизации эмоций пролетарского искусства, то это может быть выполнено только самим пролетариатом, он должен выявить своих ученых, писателей, поэтов, художников, артистов и т.д.».

Познакомившись с материалами, полученными от М.Н. Покровского, Ленин, очевидно, понял, что дело зашло далеко, что коммунисты – руководители Пролеткульта находятся в плену идей А.А. Богданова, а руководство Наркомпроса не сумело взять правильную линию по отношению к Пролеткульту. А значит, нужно, во-первых, изолировать Богданова от Пролеткульта, подчеркнув, что теория «пролетарской культуры» органически связана с его идеалистической философией эмпириомонизма; нужно, во-вторых, еще раз сказать партии и народу о великом значении культурного наследства для строительства новой жизни, для созидания социалистической культуры; нужно, в-третьих, подтянуть пролеткультовские организации к государству и обязать Наркомпрос контролировать деятельность Пролеткульта.

Владимир Ильич принимает решение переиздать свою книгу «Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки об одной реакционной философии», подробно раскрывающую идеалистическую сущность и ревизионистскую направленность философских работ А.А. Богданова (предисловие к этому изданию Ленин датировал 2 сентября 1920 г.).

Рамки данной статьи не позволяют рассмотреть сколько-нибудь подробно вопрос о связи общих воззрений Богданова со специальными взглядами на пролетарскую культуру. Важно, однако, подчеркнуть два момента: 1) теория «пролетарской культуры» никогда не была у Богданова чем-то отдельным и изолированным от его общемировоззренческих концепций[97]; 2) осложняющим и обостряющим всю теоретическую деятельность Богданова после Октябрьской революции является внутреннее неприятие им социалистического характера этой революции. Характерно, что, переиздавая свой «Краткий курс экономической науки» через 14 лет после выхода 9-го издания (1906 г.), А.А. Богданов не счел нужным пополнить его материалами, относящимися к проблемам политической экономии, поставленным самим фактом победы Октябрьской революции и произведенными ею преобразованиями. Богданов с подчеркнутым безразличием отнесся к новым экономическим отношениям, складывающимся в Советской России. «Советская власть», «диктатура пролетариата» – эти категории не находили места в социологических и теоретических построениях главного идеолога Пролеткульта.

Имело ли это отношение к самой платформе Пролеткульта? Бесспорно. Из отрицания объективной логики и возможности развития революции в социалистическом направлении вытекала, по мысли Богданова, и особая необходимость лабораторного создания пролетарской культуры, на почве которой только и смогли бы вырасти деятели и вожди будущей чистой социалистической революции. Таким образом, «позитивное» (конструирование новой культуры), будучи неверным само по себе, углубляло сектантскую и в политическом отношении направленность идей Богданова. Прежде всего этим и следует объяснить резкость ленинского отношения тех лет к Богданову и «богдановщине»[98].

Следующий шаг – напоминание партии и народу о великом значении культурного наследства для строительства новой жизни – Ленин предпринимает на III съезде комсомола. Разъясняя делегатам съезда их задачи, Ленин, по существу, развил общую программу и принципы строительства социалистической культуры. Важно отметить, что речь была произнесена всего лишь за несколько дней до открытия съезда Пролеткульта, который по целому ряду причин не мог не привлечь к себе самого пристального внимания Ленина.

Ленин считал, что на съезде Пролеткульта должна быть внесена полная ясность прежде всего в вопрос о его положении в системе диктатуры пролетариата, системе строительства социалистической культуры. Как вспоминал А.В. Луначарский. «Владимир Ильич во время съезда Пролеткульта, кажется в 20 году, поручил мне поехать туда и определенно указать, что Пролеткульт должен находиться под руководством Наркомпроса и рассматривать себя как его учреждение и т.д. Словом, Владимир Ильич хотел, чтобы мы подтянули Пролеткульт к государству; в то же время им принимались меры, чтобы подтянуть его и к партии»[99].

8 октября из информации, помещенной в газете «Известия», Ленин узнает, что А.В. Луначарский говорил на съезде Пролеткульта (по ленинскому выражению) «прямо обратное тому», о чем с ним было договорено накануне. Согласно отчету, «т. Луначарский указал, что за Пролеткультом должно быть обеспечено особое положение, полнейшая автономия…»[100]

Возможно, газетная информация была не вполне точной. Но вместе с тем очевидно, что позиция Луначарского в этот момент не совпадала с ленинской[101]. Касаясь вопроса о причинах этого несовпадения, следует отметить, видимо, и свойственную А.В. Луначарскому мягкость, и его дружеские связи с деятелями Пролеткульта, и определенную роль взглядов самого Луначарского (но, конечно, не отношение его к культурному наследству, которое он высоко ценил, защищал, тонко понимал и блестяще пропагандировал). Допустимо предположить, что точкой соприкосновения между Луначарским и Пролеткультом могли быть навеянные философией Богданова представления об организации пролетарской культуры[102]. Однако главное заключалось в том, что Луначарский, как и ряд других деятелей партии, не осознавал в тот момент и в полной мере того, что было уже ясно Ленину, – связи между пролеткультовским сектантством и напором мелкобуржуазной стихии на диктатуру пролетариата.

Вот почему Ленин не счел возможным ограничиться исправлением Луначарским своей ошибки, а пришел к заключению, что Центральному Комитету партии нужно самому повлиять на работу съезда Пролеткульта: «Необходимо с чрезвычайной спешностью приготовить проект резолюции (съезда Пролеткульта), провести через ЦК и успеть провести в этой же сессии Пролеткульта»[103]. И Ленин принимается за составление проекта резолюции. В пяти кратких и емких пунктах он дает определение сущности, задач и организационных принципов культурного строительства. На первое место Ленин выдвигает идею подчинения культурной, политико-просветительной работы задачам классовой борьбы, осуществлению целей диктатуры пролетариата, строительству коммунизма; активному и руководящему участию пролетариата – «как в лице своего авангарда, коммунистической партии, так и в лице всей массы всякого рода пролетарских организаций вообще» – в деле народного просвещения посвящен второй пункт проекта; в третьем пункте дано определение идеологического существа пролетарской культуры, выраженной в миросозерцании марксизма; значению преемственности в развитии культуры, задачам ее творческой переработки и обогащения посвящен четвертый пункт проекта; в заключение (пункт пятый) определялись организационные рамки деятельности Пролеткульта, подчеркивалась руководящая роль социалистического государства и коммунистической партии в процессе строительства новой культуры.

9 октября вопрос «О съезде Пролеткульта» начало обсуждать Политбюро ЦК. Обсуждение продолжалось 11 и 14 октября. Кроме членов Политбюро, на заседаниях присутствовали секретари ЦК H.Н. Крестинский и Е.А. Преображенский, заместители наркома просвещения М.Н. Покровский и Н.К. Крупская, председатель ЦК Пролеткульта П.И. Лебедев-Полянский и заместитель председателя Главполитпросвета Е.А. Литкенс. Восстановить полностью ход обсуждения и составить представление о содержании речей выступавших не представляется возможным, так как по предложению В.И. Ленина выступления участников прений на заседаниях Политбюро никогда не протоколировались. Достоверно известно, что обсуждение протекало весьма активно, высказалось больше десяти человек, многие по нескольку раз: сам Ленин говорил девять раз.

Длительность обсуждения свидетельствует, очевидно, и о важности, общеполитическом значении вопроса, и о трудностях, возникших при решении его. Сохранились материалы, позволяющие уяснить содержание и принципиальный смысл полемики, имевшей место в связи с высказанными Н.И. Бухариным возражениями против ленинского проекта резолюции. Еще до начала заседаний Бухарин прислал Владимиру Ильичу «поправки» к проекту резолюции. Как видно из них, Бухарин высказался против положений проекта, посвященных отношению к культурному наследству (пункт 4) и определению места Пролеткульта в системе диктатуры пролетариата (пункт 5). «…Я лично думаю, – писал Бухарин по поводу четвертого пункта, – что „завоевать“ буржуазную культуру целиком, не разрушая ее, так же невозможно, как „завоевать“ буржуазное государство. С „культурой“ происходит то же, что и с государством»[104].

В ленинском проекте нет тезиса о «завоевании» буржуазной культуры, да еще «целиком». У Ленина говорилось об ином – марксизм «завоевал себе свое всемирно-историческое значение как идеологии революционного пролетариата тем, что марксизм отнюдь не отбросил ценнейших завоеваний буржуазной эпохи, а, напротив, усвоил и переработал все, что было ценного в более чем двухтысячелетием развитии человеческой мысли и культуры. Только дальнейшая работа на этой основе и в этом же направлении, одухотворяемая практическим опытом диктатуры пролетариата, как последней борьбы его против всякой эксплуатации, может быть признана развитием действительно пролетарской культуры»[105].

Н.И. Бухарин подменил предмет спора, отождествив отношение марксизма, революционного пролетариата к культуре с отношением его к буржуазному государству. В связи с этим стóит вспомнить, что и представления Бухарина о государстве содержали чрезмерный акцент на «разрушение», «взрыв», без достаточного учета необходимости – наряду со сломом насильственного государственного аппарата – частичного использования материально-технического аппарата, как и использования знаний, аккумулированных в буржуазных специалистах. Об этом говорил Ленин, полемизируя с «левыми коммунистами». Тем более неверным и более того – крайне опасным был акцент на отсечение, разрушение в области культуры.

Предложенная Бухариным формулировка – взамен ленинской – ослабляла и ухудшала последнюю именно в этом направлении: «Марксизм завоевал себе свое всемирно-историческое значение как идеология революционного пролетариата тем, что он отнюдь не отрицал огулом всех приобретений человеческой (в том числе и буржуазной) мысли, а, наоборот, сумел использовать их, переработать и привести в новую стройную систему. Только дальнейшая работа в таком направлении, одухотворяемая практическим опытом и т.д. (дальше, как у Вас)».

Различие очевидно. Если Ленин говорил об унаследовании и переработке всех ценностей предшествующей «человеческой мысли и культуры», то его оппонент ограничивал наследство только мыслью. Определенное звучание приобретали в этом контексте слова о приведении – кем? как? на какой основе? – в «новую стройную систему» приобретений человеческой мысли.

Предложение Бухарина вызвало критические замечания Ленина. Он подчеркнул формулировку, по существу снижающую значение и объем преемственности (ленинские подчеркивания воспроизведены выше), и поставил над ней два вопросительных знака.

Показательны для понимания расхождения и бухаринские предложения изменить формулировку пункта пятого. Если Ленин всякие попытки «выдумывать свою особую культуру» расценивал как «теоретически неверные и практически вредные», то Бухарин видел необходимость осудить лишь «всякие попытки огульного отрицания всего прежнего наследства». Вспомним, что в программных выступлениях лидеров Пролеткульта, не отрицавших огульно всего прежнего наследства, имелось в виду лишь частичное использование его, как дополнительного, второстепенного момента строительства «чисто пролетарской культуры». Поэтому, казалось бы, незначительная сама по себе поправка Бухарина приобретала принципиальное значение, содержала существенную уступку идеологии и политической линии лидеров Пролеткульта.

Судя по имеющимся материалам, Политбюро ЦК ограничилось первоначально наиболее неотложной практической стороной вопроса. Была поставлена задача «провести на съезде резолюцию с возможно более точным повторением и изложением принципа более тесной связи Пролеткульта с Наркомпросом и подчинения его партии»[106]. Разработка проекта возлагалась на Е.А. Литкенса и председателя съезда Пролеткульта П.И. Лебедева-Полянского. Но, как видно из материалов, сотрудничества с последним не получилось. Руководство съезда, как можно понять, настаивало на внесении в проект резолюции тезиса: «Пролеткульты сохраняют основные принципы своего строительства как классовой пролетарской организации».

Центральный Комитет партии проявил большую выдержку и такт с тем, чтобы завоевать на свою сторону участников съезда, представлявших пролетарскую массу. На второе заседание Политбюро (11 октября) были приглашены пролеткультовцы: И. Никитин – рабочий из Петрограда, С. Котов – рабочий из Иваново-Вознесенска, рабочий Ф. Благонравов – от профсоюза металлистов, Н. Иванов, представлявший московские профсоюзы, А. Додонова, представлявшая Московский пролеткульт. Из кратких записей, которые вел Владимир Ильич на заседании, видно, что убеждать их было не легким делом[107].

В ходе длительного обмена мнениями по вопросу о том, кто из членов Политбюро должен разъяснить решение ЦК коммунистической фракции съезда[108], между Лениным и Бухариным состоялся обмен записками, который вновь обнажил расхождения в их взглядах. В Полном собрании сочинений Ленина опубликована записка Владимира Ильича, которая являлась ответом на отказ Бухарина выступить на фракции. Но ни комментарии В.В. Горбунова, первым опубликовавшего эту записку Владимира Ильича[109], ни примечание (№ 345) к 51-му тому Полного собрания сочинений В.И. Ленина не дают полного представления о столкновении взглядов, отраженном в этих записках.

Н.И. Бухарин написал Владимиру Ильичу:

«У меня есть опред[еленное] мнение на предмет:

1) что такое „культура“;

2) что такое коммунистическая культура („пролетарская культура“);

3) каким образом происходит „трансформационный процесс“ в этой области.

Я не имел случая поговорить более или менее подробно ни с Вами, ни с кем другим из членов ЦК на сей предмет.

Я, натурально, если буду говорить, то буду говорить то, что думаю и в чем убежден теоретически. Но почем я знаю, не объявите ли Вы и меня еретиком? Ср., напр., мою поправку к тезису № 4 Вашей резолюции. Ведь это же у нас не обсуждалось. А они там собаку съели. Ведь нужно же это прин[ять] в соображение».

Владимир Ильич ответил Бухарину:

«Зачем сейчас касаться наших с Вами разногласий (может быть, возможных), если от имени всего Цека достаточно заявить (и доказать):

(1) пролетарская культура = коммунизм

(2) проводит РКП

(3) класс.-пролетар. = РКП = Советская власть.

В этом мы все согласны?»[110].

Как видно, для Ленина было важно выработать единую линию. Поэтому он был против развертывания в данный момент дискуссии по всей совокупности вопросов. В дальнейшем же Владимир Ильич не исключал возможности теоретических споров с Бухариным, он даже как бы зарезервировал такой спор, подчеркнув слово «сейчас». «Сейчас» было не до того. Съезд пролеткультовцев не может ждать окончания дискуссий. А партия не может допустить, чтобы массовая рабочая организация была неправильно ориентирована и противопоставлена рабочему государству.

Однако Бухарина это соображение Ленина не убедило. Он вновь пишет: «В этом-то мы все согласны. Но, если Я приду, они потребуют подробного „теоретического обоснования“, т.е. обязательно потянут за язык. Вот в чем дело. Они потребуют не разъяснений элемент. истин (они их признают), но они поставят во всю ширину ряд других вопросов. Уклониться будет невозможно. Или – или. Или только в организ. плоскости – тогда Крестинский[111]. Или – „вообще“. По-моему, это преждевременно».

Большинство членов Политбюро не считало организационный вопрос чем-то второстепенным, ибо именно в нем был политический фокус всей проблемы. В результате обстоятельного обсуждения Политбюро поручило Бухарину «выступить во фракции конференции Пролеткульта с защитой основного принципа, предложив ему в своей речи остановиться на первых 3-х параграфах [проекта резолюции. – И.С.] т. Ленина и указать на обязательность финансирования местных учреждений Пролеткульта через Губнаробразы»[112]. Постановление, принятое Политбюро, завершалось новым, весьма важным положением: «ЦК дает директивы органам РКП и Наркомпросу создавать и поддерживать условия, которые обеспечивали бы пролетариям возможность свободной творческой работы в их учреждениях».