Сноха

Я мельком оглядываю своих боевых соратников. Емельянов с кем-то переписывается в Ватсапе, а Игорь Петрович, как только телефон начинает звонить снова, подскакивает из-за стола и несется через распахнутое французское окно на лужайку. Попастись, наверное…

Понимая, что разговоры с Лизой — это надолго, я тоже выхожу из кабинета. Заглядываю в столовую в надежде застать там Олюшку и Роберта и, глядя на любимую женщину в белом спортивном платье, застываю на месте. Любуюсь. Подхожу решительно и, стянув из вазочки ломтик пастилы с орехами, кошусь в сторону Роберта. Мой внук уныло водит ложкой по тарелке, не желая есть. Анечка гремит в кухне кастрюлями, а Ольга не сводит с меня пристального хитрющего взгляда.

«Лиса, ох, лиса», — думаю я и, покосившись по сторонам, накрываю ее губы быстрым и жадным поцелуем. Пока официально не объявили, приходится скрываться. Мне самому не нравится таиться в собственном доме. Но ничего не поделаешь! Нужно как-то заранее подготовить Роберта. И к родителям смотаться. Интересно, как они воспримут… Но когда бы меня интересовало чужое мнение. Ленивым шагом я возвращаюсь обратно в кабинет, хотя больше всего на свете хотел бы сейчас сидеть рядом с Ольгой. Пить чуть остывший чай, рассказывать Роберту всякие байки и краем глаза наблюдать, как Олюшка втихаря подкармливает Бимку. А вместо этого приходится тащиться в кабинет и по пути размышлять, как выйти на нотариуса Разуваевых.

«Ленка! — проносится в башке мысль. — Она наверняка знает!»

Чуйка меня не подводит. Елена прекрасная быстро и по делу выдает всю информацию.

— Существуют два завещания. Терезино еще не вступило в силу. И есть завещание Коли, слово в слово совпадающее с волеизъявлением жены, — говорит она задумчиво. — И там пункт о примирении. Если Ольга придет к отцу и простит его, то ей по милости Терезы отходит вся недвижимость с обстановкой. А это три дома у нас в городе. Дача на Черном море плюс все зарубежные активы. Кажется там счета в банках, дом в Эдинбурге и квартира в Праге. Что-то еще по мелочи, но я не помню, Вадим.

— И этого достаточно, — криво усмехаюсь я и, чтобы не разнести что-нибудь в холле, потираю шею. Сжимаю в кулак свободную руку и стискиваю зубы.

— Твоя милая — богатая девушка, — смеется Елена. — Вовремя она про папу вспомнила.

— Да, — соглашаюсь я, понимая, что вместо членораздельной речи из моего рта выходит какое-то мычание.

«Твою мать», — рыкаю, ударяя по колонне, отделанной мрамором. Морщусь от боли и с содроганием понимаю, кто все-таки охотится за моей любимой.

— Шевелев, сука, — цежу сквозь зубы и за малым не выскакиваю на крыльцо. Как жирного таракана давлю в себе желание поехать к Катерине и вытрясти из нее все мозги. Из ее придурковатого Коли тоже.

Вряд ли эти люди понимают, что такое богатство. И что состояние легче заработать, чем умудриться потратить с умом. Тем более человеку, никогда не владевшему большими деньгами. Таких обычно обводят вокруг пальца, и они погибают в нищете, или их убивают. Наш вариант под номером два. Двое взрослых людей рассуждали как наивные дети и скорее всего даже не поняли, что подписали своей дочери смертный приговор.

«Хорошо, что девочка под моей защитой. Шевелев знает об этом и навряд ли опустится до откровенного криминала!»

— Но заказ кто-то сделал? — шепчет мне внутренний голос.

И войдя в кабинет, я в изумлении смотрю на все еще гуляющего по лужайке козлика… то есть Игоря Петровича Пирогова. Приходится выйти ему навстречу и помахать рукой. Поспешно закончив разговор, Игорь направляется ко мне.

— Лиза решила пойти к другому врачу, — бросает мимоходом.

— Нужно найти исполнителя, принявшего заказ, — рыкаю я, перебивая друга.

Глава 16

Ольга

Словно птица в клетке, я задыхаюсь. Даже еще хуже. Глупое пернатое не подозревает, что за ним наблюдают десятки глаз. А я тягощусь постоянным присутствием охраны и необходимостью сообщать о каждом своем шаге Вадиму и его людям. Нет и не может быть речи об обыденных вещах. Я не могу пойти в магазин или в аптеку. Погулять с ребенком в парке или посидеть с подружками в кафе. Сержусь на Вадима, но понимаю, что он не виноват. Ему лишь приходится разгребать последствия хитроумного плана моих родителей. Не знаю, когда и как они сговорились. И как им пришла в голову светлая идея заполучить состояние Терезы. Для меня! Твою мать! Злюсь и рыдаю, прекрасно понимая, что если бы не Вадим, меня бы уже закопали рядом с Кириллом. Я даже вскрикиваю от ужасной догадки. Слишком много вокруг меня всяких несчастий. Простреленное плечо Вадима, бабушкины травмы и даже смерть мужа. Если условия завещания известны заранее, то, может, это дорогой дядя Лева убирает моих родственников и наследников. А расправившись с окружением, и меня придавит как муху. Я ворочаюсь в постели и, конечно же, бужу Вадима.

— Спи, — говорит он и кладет мне на живот тяжелую руку. Я поворачиваюсь к нему. Осторожно провожу пальцами по плечу, с которого пару дней назад сняли повязку.

— Не могу уснуть, — вздыхаю я.

— Волнуешься? — сонно бурчит Вадим и нежно проводит рукой по моей спине. — Спи, малыш. Родители у меня добрые. А зубы у них вставные.

— Что? — не понимаю я.

— Не покусают тебя завтра.

— Хорошо бы, — вздыхаю я, утыкаясь носом в крепкую грудь. — Я от своей мамы тоже никаких выходок не ожидала.

— Я ее боюсь, — усмехается Вадим, целуя меня в шею, потом ласково обводит языком ключицу, тянет влажную дорожку к груди и, прикусив сосок, заставляет меня выгнуться дугой.

— Не вздумать кричать, — жарко шепчет на ухо. — Роберта разбудишь.

— Он единственный рад нашей свадьбе, — усмехаюсь я, опуская руку ниже.

— Ольга, не балуйся, — добродушно предупреждает меня Вадим, перехватывая руку, готовую прорваться к напрягшемуся члену.

— Вади-и-им, мы же все равно не уснем, — хнычу я, как маленькая.

— Уговорила, — смеется Косогоров. — У меня завтра две операции, а ты мне покоя не даешь.

— Это ты виноват, — хмыкаю я, усаживаясь на Вадиме. Упираю пятки ему в бедра, а сама тянусь за новой порцией поцелуев. — Что ты там рассказывал о пользе объятий и секса?

— О поцелуях, маленькая, — улыбается он и в один момент переворачивает меня на спину. Устраивается между моих бедер и ласково шепчет. — У меня с тобой как второе дыхание открылось, Олюшка…

Если разобраться, то этот месяц, который мы живем с Косогоровым как муж и жена, для меня самый счастливый. И пусть с Кириллом наша жизнь напоминала нескончаемый праздник, устроенный на чьих-то слезах. Зато с Вадимом я испытываю полнейшее спокойствие. Я точно знаю, что мы с Робертом под его защитой. И днем, и ночью. Мне иногда кажется, что он был рядом всегда. Я хорошо помню, когда, выписавшись из больницы, в тот же день укатила в Эдинбург. И всю дорогу думала о Вадиме. Впрочем, и последующие пять лет тоже. Старалась забыть. Проклинала и плакала. Тосковала как дура. А когда увидела в аэропорту, чуть на задницу не приземлилась от удивления.

— Вадим, — шепчу жаркой ночкой. Мой шепот смешивается с хриплыми нотками, а с первым же выпадом переходит в стон. — Вади-и-им, — тяну, любуясь крепким поджарым мужчиной, безраздельно принадлежащим только мне.

— Ты меня доконаешь, Ольга, — смеется он, в изнеможении падая рядом. — Вот как мне завтра оперировать, если целый день не могу ни о чем, кроме тебя, думать? Пациенты уже разбегаются…

— Кто? — хмыкаю я, устраиваясь в колыбели Косогоровских рук.

— Игорь говорит, его Лиза нашла другого врача. Вроде берет дешевле, а оперирует как бог.

— Кто бы ей мозги вправил, — хихикаю я и тут же одергиваю себя. Это мне завтра из угла в угол по дому таскаться. А Косогорову — оперировать. И как только любимый засыпает, я украдкой как маленькая вытягиваю вперед руку и любуюсь колечком с бриллиантом, подаренным мне Вадимом.

— Ты выйдешь за меня? — спросил он, доставая из кармана небольшую коробочку цвета мяты. — Ты теперь богатая женщина, Оля. Зачем тебе бедный доктор?

— Я выхожу за тебя по расчету, — усмехаюсь я и, услышав его разочарованное «Да?», начинаю хохотать. — Ну, там, клизму поставишь или капельницу… Или новый нос прилепишь… Один сплошной расчет, милый!

— Стерва, — фыркает он, пытаясь спрятать кольцо в карман, и смеется счастливо. — Какая же ты стерва, Ольга Николаевна.

— Еще какая, — отмахиваюсь я и, ухватив Вадима за рукав, прошу тоненьким голоском. — Давай колечко, не тяни…

— Замуж хочется? — дразнит Вадим. И каждое его движение становится ужасно медленным.

— И замуж, и трахаться, — радостно соглашаюсь я и, обняв Вадима за шею, обхватываю ногами его бедра. — Но только с тобой…

— Заметано, — кивает Косогоров и, стащив мою руку с собственной шеи, надевает мне на палец совершенно простое кольцо с круглым бриллиантом.

Ближе к вечеру мы с Робертом и Бимкой заезжаем в клинику за Вадимом. Честно говоря, я немного трушу. Обед у его родителей для меня еще то испытание. Папа — доктор наук, профессор, легенда нашей медицинской академии, и мама, заведующая лор-отделением в самом крутом медицинском центре области. Такие деятельные и очень приятные люди. Я с ними знакома еще со времен первого замужества. Тогда, в браке с Кириллом, я им понравилась. Бабушка Вероника Семеновна не знала куда усадить и чем накормить. Мы с ней обсуждали модные тренды и хихикали вместе над показами высокой моды. А дед Петр Юрьевич наливал в хрустальные рюмочки вишневую наливку и предлагал выпить за милых дам. По-гусарски опрокидывал рюмку в рот и целовал бабушке ручку.

— Мастодонты, — усмехался Кирилл на лестнице. — Но они прикольные олды. Шарят в айфонах. Любят триповать.

Сейчас же все изменилось. Вероника поджимает губы и приторно улыбается, а Петр Юрьевич называет меня за глаза «наше переходящее красное знамя». Вадим злится и постоянно проводит с родителями душеспасительные беседы, начинающиеся с «я люблю ее» и заканчивающиеся фразой «пожалуйста, ради меня!». Поэтому та легкость общения, что была при Кирилле, испарилась, стоило Вадиму объявить о нашей свадьбе. Теперь Косогоровы общаются между собой на медицинские темы, а мы с Робертом играем с Бимкой. Все равно его дома оставить нельзя. Брат Вадима, Павлик, тоже нехорошо морщится и старается поменьше смотреть в мою сторону. Он тоже медицинское светило. Кардиолог, кажется, или вирусолог… Не помню точно.

Как только мы с сыном входим в клинику, навстречу выбегает Светлана Ивановна, секретарь Косогорова. И так радостно улыбается, будто я ее самая лучшая подруга.

— Олечка, а Вадим Петрович еще на операции, — сообщает она заговорщицки. — Вы в кабинете посидите или в зимний сад пойдете?

— Мама, я хочу мультики смотреть. Про Машку, — заявляет, подпрыгивая, сын.

«Машка — это большая промашка», — мысленно улыбаюсь я, точно зная, что все идеи для шалостей и проказ мой сын черпает из этого мультика.

— Мы посидим в кабинете, — киваю я и следом за секретарем захожу в просторную комнату, залитую солнцем. Скинув босоножки на высоком каблуке, укладываюсь на кожаный диван, а сын — рядом со мной. Щелкает пульт, и развеселая девочка в платочке продолжает творить добро. Время бежит, а Косогоров все оперирует. Первым засыпает Бимка, потом Роберт, а последней и я впадаю в тревожную дрему. В мой короткий мимолетный сон забредает Кирилл. Он качает права и все твердит о каком-то предательстве. Он на меня рассчитывал, а я подвела. В ужасе я распахиваю глаза и ничего не понимающим взглядом обвожу кабинет Вадима, не сразу сообразив, как тут оказалась. Натыкаюсь взглядом на рамку с фотографией, стоящую в книжном шкафу, и даже с такого расстояния безошибочно определила, кто на ней изображен. Кирилл — наш мажорный мальчик.

Мы никогда не говорили с Вадимом о моем первом муже. Не избегали, нет! Просто пока для разговоров хватает других тем. Одна подготовка к свадьбе чего стоит. Приглашать много гостей не планируем, зато для торжества решили снять самый настоящий парусник. Там же на борту — выездная регистрация и банкет в кают-компании. И сама свадьба в стиле пиратской вечерники. Даже попугая пришлось купить к великой радости Роберта. Осторожно, чтобы не разбудить сына, я встаю с дивана. Поправляю джинсы и тунику.

— Старая помятая пионервожатая, — усмехаюсь, глядя на собственное отражение. Заново укладываю растрепавшиеся волосы. Кошусь на портрет Кирилла и неожиданно понимаю, что меня колотит озноб. Тошнота поднимается к горлу, и я чувствую, как на поверхность выползают старые обиды и страхи. Резкий спазм перехватывает горло и сковывает глотку. Даже позвать на помощь невозможно. Я вываливаюсь в приемную и хрипло прошу Косогоровскую секретаршу:

— Воды… Дайте воды…

И сама понимаю, что вместо слов изо рта вылетает утробное мычание. Светлана подрывается из-за стола и, вытащив из холодильника бутылочку, торопливо открывает крышку и подает мне.

— Пейте, Олечка, пейте. Может, что-то гистаминное дать?

— Нет, — мотаю я головой и, подойдя к открытому окну, делаю глубокий вдох и выдох. Пытаюсь понять, почему так сильно испугалась. Но в голову не лезет ничего, кроме обрывистых воспоминаний, которые никак не складываются воедино. Замираю на месте, стараясь не разреветься. Приходится приложить нимало усилий, чтобы не прослыть истеричкой среди коллег Вадима. И так у многих обо мне сложилось отвратное мнение.

«Ничего, переживу, — думаю я, перекатывая воду по языку. Прохладная влага бежит по глотке, и болезненный спазм чуть-чуть отступает.

«Дыши ровно», — велю самой себе, снова и снова припадая к прозрачному горлышку, словно без воды три года по Сахаре бродила.

На ватных ногах я возвращаюсь в кабинет Косогорова. Смотрю на спящего Роберта и улыбаюсь поднявшему голову Бимке. Тот глядит на меня с укоризной.

«Дети спят, мамо, а вас где носит?»

— Иди ко мне, — шепчу я, осторожно забирая собаку из-под бока Роберта. Бимка радостно копошится в руках. И я, ощущая тепло маленького тщедушного тельца, окончательно прихожу в себя. Снова возвращаюсь к портрету Кирилла и внимательно смотрю на человека, так похожего на своего отца. Нетрудно догадаться, как выглядел бы Кирилл лет в сорок, не пожми он руку Харону в свои двадцать пять.

— Я тебя не боюсь, — шепчу я, глядя в веселое холеное лицо и бесцветные отмороженные глаза. — Покойся с миром, придурок.

— Как ты смеешь так говорить? — слышу я за спиной изумленный и раздраженный голос и, повернувшись, понимаю, что Вадим услышал последнее слово. Замираю в ужасе, словно меня поймали на месте преступления. Молчу, не желая отвечать. Врать не люблю, а для правды сейчас не время. Вид у любимого слишком усталый, да и мне не хочется вспоминать ту гнусную историю.

— Оля, — строго повторяет Косогоров, почти вплотную шагнув ко мне. — Я задал тебе вопрос.

Не обнимает, не прикасается. Стоит рядом, как изваяние, и смотрит испытующе. А на измученном лице проступает строгая складка. Я всматриваюсь в родное и любимое лицо, но неожиданно понимаю, что вижу рядом с собой постороннего человека. Отчужденного и угрюмого.

— Потом поговорим, — шепчу я, взглядом показывая на Роберта. — Хотя ему пора уже просыпаться.

— Хорошо, — недовольно кивает Косогоров и замечает устало. — Жрать хочу. Скажи Свете, пусть сделает пару бутеров и крепкий чай.

— Твои родители ждут. Может, там поешь? — бросаю я легкомысленно. Вадим глядит на меня удивленно, словно всем своим видом показывая «смотрите, какая-то букашка смеет спорить со мной!», и, пресекая мои доводы, раздраженно взмахивает рукой. Слишком резко и неожиданно. И я, обомлев, дергаюсь. Как тварь дрожащая вжимаю голову в плечи. Отстраняюсь, испуганно пялясь на Косогорова. Самой себе напоминаю скотину, приготовившуюся к побоям. Знаю, что так нельзя. Но уже вся трясусь от инстинктивного страха и ничего не могу поделать.

— Оль, ты чего испугалась? — в изумлении смотрит на меня Вадим. — Я же просто рукой махнул. Думала, что ударю? — отрывисто спрашивает он, шагнув ко мне. И сграбастав в объятия, жарко шепчет.

— Да никогда, малыш.

Я реву, не в силах сдержаться. Тихо, почти беззвучно. Плачу, уткнувшись лицом в белый халат Косогорова. Чувствую его порывистое дыхание и тепло тяжелых ладоней, опустившихся на плечи и чуть ниже спины.

— Тебя кто-то бил? — догадавшись, рычит Вадим, целуя меня в висок. — Кто? — спрашивает яростно.

И замирает на секунду, поняв, что ответ очевиден.

— Когда? — стальным голосом разрезает воздух.

— После официального знакомства с тобой, — бурчу я, не поднимая глаз. Крепкие пальцы Вадима неспешно тянутся к моему подбородку и приподнимают его. Когда же мы встречаемся взглядом, я вижу, как в душе Вадима бурлит самая настоящая буря. Вселенский гнев соседствует рядом с нежностью и любовью.

— Олюшка, — шепчет Косогоров, осыпая мое лицо поцелуями. — Ты под моей защитой, малыш. Я тебя никогда не обижу и другим не позволю. Мне даже в голову не приходило, что Кирилл… Галка знала? — перебивает он самого себя и смотрит на меня испытующе.

— Понятия не имею, — передергиваю плечами я, а когда Вадим тянется к айфону, останавливаю. — Не надо. Столько времени прошло. Нет смысла ворошить…

— Ты поэтому в Эдинбург умотала? Попросила защиты у Терезы?

— Я бы на Марс улетела, будь у нее там недвижимость, — горько усмехаюсь я.

— Разберемся, — бросает он резко, выпуская меня из своих объятий. Быстрым шагом выходит в приемную. — Света! Чай и бутерброды! Нужно каждый раз напоминать? Запиши, если нейронные связи в узелок завязались, — рявкает раздраженно и, вернувшись ко мне, замечает тихо. — Сложная была операция. Еле кровь остановили и чуть пациентку не потеряли. Как еще ткани приживутся? — спрашивает он задумчиво и добавляет удрученно. — Устал как собака. Если б можно было отменить эти посиделки у родителей… Но папа обидится, если в его день рождения я найду отговорку.

— Если не будет нас с Робертом, они и не заметят. А вот тебе обязательно нужно поздравить отца.

— Знаю, — поморщившись, замечает он и придирчиво осматривает бумаги, лежащие на столе. — Придется взять эту макулатуру с собой. Ничего днем не успеваю, — вздыхает устало и напряженно глядит на вплывающую с подносом Светлану. Та бросает на меня испытующий взгляд, потом умильно смотрит на Косогорова и, выставив с подноса высокую чашку и тарелку с бутербродами, гордо удаляется прочь.

— У-у, еда! — радостно восклицает Роберт и, усевшись на диване, протирает глаза кулачками. — А ты поделишься со мной, дедушка? — интересуется наивно и, вскочив с дивана, подбегает к столу.

— Конечно, мой дорогой, — улыбается Вадим и я вижу, как на смену раздражению по лицу Косогорова расплывается удовольствие. — Выбирай, какой на тебя смотрит?

— А у бутербродов есть глаза? — изумленно спрашивает малыш.

— И ноги, — кивает Вадим, закладывая в рот маленький бутербродик с семгой и огурцом.

Малыш радостно хихикает и тянется бутерброду с бужениной. Откусывает большой кусок и говорит с набитым ртом. — Что-то не хочется. А ты за мной доешь, дедушка?

— Обязательно, — смеется Косогоров, забирая надкусанный и обслюнявленный бутерброд и, проглотив его как предыдущий, тянется к чашке с чаем.

— А запить? — спрашивает у Роберта. Тот кивает и осторожно отпивает из дедовой кружки темную горячую жидкость.

«Мальчики мои дорогие», — думаю я и чувствую, как сердце зашкаливает от любви.