Сноха

— Что удалось узнать о Коле Разуваеве? С кем он? Кто основные наследники?

ВэВэ бухтит в трубку, и я понимаю, что он или забыл о моем поручении, или еще до конца не проработал.

— Коля помирает. Неделя-другая осталась, — с прискорбием замечает Емельянов. — Основных наследников немного. Наша Ольга — его единственный ребенок, плюс сестра. Но вот тут интересный момент, Вадим Петрович, — важно заявляет он. — Света, сестра Николая Разуваева, с молодых лет замужем за Львом Сергеевичем Шевелевым. Она тесно общалась с Терезой и умудрилась пристроить брата водителем к подружке.

— То есть Лена Шевелева, которую крестил Рудик, приходится родной племянницей Коле и двоюродной сестрой моей Ольге, — говорю я и не сразу понимаю, что проговорился. Моей? Моей!!!

— Хмм… — бормочет Владимир Васильевич. — Пожалуй, вы правы…

— А что по Галине? — прерываю я его разглагольствования. — Удалось что-то узнать? Куда она делась?

— Тут это… — замявшись, блеет Емельянов. — Я навел справки по своим каналам, сам съездил, убедился… Ну, не знаю, как вам сказать, — мнется он как промокашка.

— Ртом, — в нетерпении рявкаю я, — или у тебя артикуляционный аппарат переместился в задницу?

— У нее любовник, — вздыхает, как перед казнью, Емельянов. — Молодой мужик. Сейчас пробиваем личность.

— Да не надо, — поморщившись, отмахиваюсь я. — Лучше найди мне некоего Виктора Арно. Фамилия и имя могут быть вымышленными. Мне нужна вся подноготная, Вова.

— Ну, я понял. Постараюсь исполнить, — бодро рапортует мой главный безопасник. Закончив разговор, я бездумно пялюсь в окно и неожиданно понимаю, что Левка развел меня как глупого кролика. Аванс, косяки Кирилла! А я и поверил! Дурак.

Настроение портится, а вместе с ним уходят куда-то на задний план сексуальные фантазии. Реальность, въехав в мой мирок на бульдозере, сносит к чертям собачьим глупые мечты взрослого мальчика.

«Нужно узнать о завещании Коли Разуваева. Неужели ничего Ольге не оставит? А Шевелев-то хорош! Запер бы мою сноху у себя в доме и заставил бы подписать отказ от наследства. Интересно, а много ли я переплатил? И где ноутбук Кирилла? Или куда он там вносил записи по сделкам? Блокнот или айфон? Нужно спросить у Галки, — думаю я и тут же сжимаю челюсть. — Нет, к бывшей жене я не испытываю никаких чувств. Только дружеские отношения, память о сыне и забота о стариках-родителях. У нас с ней общая юность, и это много значит в теперешнем заполошном мире. Звонить ей сейчас не хочу. Начнет заикаться и блеять, как Емельянов. И если ему я могу сказать правду, то в разговоре с Галкой придется изображать из себя венецианского мавра. Ну, какой из меня Отелло?»

Илья и Дарья встречают меня радушно. Сначала чай с домашней сдобой и легкая незатейливая беседа. А затем мы с Алексиным плавно перемещаемся в его кабинет. Тут уже в ход идет привезенный мной виски. А под суровый напиток и разговоры серьезные. Илька кидает на стол тонкую папку и бросает небрежно.

— Ознакомься, Вадим Петрович, — его тон заранее не предвещает ничего хорошего. Я открываю первый лист, затем просматриваю бегло все содержимое. Совершенно незнакомые мне документы и фамилии. А вот зато подпись под характеристикой в интернатуру похожа на мою собственную.

— Это инсинуация, Илья, — бросаю я. — Я эту бумажку впервые вижу и уже тем более не расписывался на ней. Бред какой-то, — бурчу, разводя руками.

— Дашук, зайди к нам, — просит Илья в трубку. — С меня пять тысяч, — вздыхает он, как только жена закрывает за собой дверь кабинета.

— Ну, я же говорила! — запальчиво восклицает она. — Гор у нас чистенький. В хорошем смысле слова, Вадик. А ты проспорил, Илюша!

«Сколько лет мы знакомы? — думаю я, хотя прекрасно знаю ответ. — С первого курса. В день первокурсника мы с Илькой и Васькой Егорцевым склеили как-то в кафе девчонок с юридического. К нам с Василием тогда прилетела птица Обломинго, а вот у Алексина с Дашкой все молниеносно срослось. Любовь-морковь. Тот самый лотерейный билет, что выпадает далеко не каждому. А я об этом даже не подозревал, пока не встретил Ольгу.

— Вадька утверждает, что подпись не его, — тут же ябедничает Илья и с обожанием смотрит на жену. — Все, как ты говорила, Дашук.

— Я так и думала, — хмыкает Дашка, включая полковника, кем она, по сути, и является. Служит в Следственном комитете начальником отдела по особо важным. Хотя по внешнему виду вряд ли догадаешься. Высокая блондинка с короткой стрижкой и умным проницательным взглядом. Бюст даже на двойку не тянет, но, похоже, Алексина это не смущает.

— Так, — командует Дарья. — Мы это дело заберем к себе. Вызовем тебя на допрос, проведем почерковедческую экспертизу. Но я и так могу сказать. Очень похоже, но подпись не твоя, Гор. Вот видите, — Дашка тыкает наманикюренным пальцем в филькину грамоту, распечатанную на бланке клиники. — Кто-то легко расписывается за тебя. Видишь, какие взмахи? Почти на автомате. А вот хвостики выводят чуть под наклоном. Вспомни, Вадик, есть же кто-то, кому ты доверяешь черкнуть за тебя закорючку?

— Нет, — мотаю я головой. — Я категорически против всяких подделок. Дядя Игорь Пирогов в этих вопросах прошаренный. И он меня многому научил поначалу. Трудно кому-то что-то доказать, если подпись фальшивая. У моих замов оформлено право подписывать документы. А соответственно, нести за них ответственность приходится им самим.

— У тебя подпись сложная, — вздыхая Дарья. — Все эти крючочки и завитушечки пока выведешь. Вероятно, кто-то долго и упорно тренировался. Скорее всего, этот человек в твоем окружении…

— Кирилл в школе ловко подделывал мою подпись в дневнике, — горько усмехаюсь я, вспоминая сына. Снова чувствую едкую боль в груди. — А больше и некому. Почему ты подозреваешь кого-то из близких? Человек мог увидеть мой автограф где угодно и воспроизвести его как графический объект.

— Такие умельцы у нас все на учете, — загадочно улыбается Дарья. — Но я имею в виду близкий круг, Вадик. Это те самые люди, кто постоянно видит, как ты расписываешься. Подумай. Может, удастся вычислить.

— Подумаю, — улыбаюсь я, понимая, что это дело сильно ударит по репутации клиники и моей собственной. Просто сейчас ничего на ум не приходит.

Я гляжу на Алексиных, моих друзей юности, и невольно замечаю мимолетный взгляд, что Илька бросает на жену. И словно слышу короткую команду «Скажи ему, Дашук!».

Дарья молча кивает мужу и, тяжело вздохнув, замечает.

— В полицию уже поступило несколько заявлений от жертв. СК пока не вмешивается, но документы, предоставленные Арно для получения сертификата, мы проверяем. Дипломы, на первый взгляд, вроде настоящие, а чуть копни…

— У меня в клинике такой «специалист» не работал. Я бы его с ноги вышиб, — бурчу я недовольно. — Вы меня не первый день знаете. Эта история плохо пахнет. Для меня лично, для клиники. Поэтому, Даша, можешь рассчитывать на мое всяческое содействие.

Хозяйка дома кивает, но каждому из нас понятно, что если разразиться скандал, выйти из него чистеньким не получится. Взрывной волной накроет меня, клинику и даже Ильку Алексина.

Он провожает меня до машины, смотрит жалостливо и, по-свойски хлопнув по плечу, выдает.

— Как вся эта муть уляжется, нужно будет встретиться, шашлыков поесть.

Мне давным-давно известен немудреный птичий язык наших чиновников, и фраза, брошенная Ильей, означает следующее.

«Пока вся эта муть не уляжется и не забудется, нам лучше не общаться».

— Да, — киваю я. Правила игры никогда не меняются. — Я женюсь, Иля. Хорошенький подарок на свадьбу.

— На ком? На Лидке? — недоверчиво спрашивает Алексин, и я вижу, как на его лице проступает плохо скрываемое любопытство.

— Нет, — улыбаюсь таинственно и, проведя пятерней по затылку, добавляю с легкой усмешкой. — На вдове Кирилла.

— Оно и правильно, — криво ухмыляется Илья. — И койку кто-то согреет, и на ребенка все права получишь автоматически. Стратег ты, Гор, ох стратег!

Глава 14

Каждый из нас, как бы это банально ни звучало, состоит из двух половинок. Папы и мамы. Держала ли я злость на отца, ушедшего от нас с матерью к богатой тете? Обижалась ли на него, что он дает на мое содержание какие-то десять тысяч рублей в месяц, а сам разъезжает на Ламборджини? Честно говоря, да. Пока лет в шестнадцать не поняла, что он очень бедный человек. Ни своего угла, ни даже «копейки» под задницей. Все, буквально все было заработано Терезой, вернее ее покойным мужем. И пусть у нас с мамой порой хватало только на хлеб и макароны, но я не чувствовала себя обделенной. Мама во мне души не чаяла, а я обожала ее. И хоть каждая обновка тщательно планировалась, но какую же она доставляла радость. Став старше, я пыталась понять, почему отец ушел, не оглянувшись. Если любишь, так никогда не поступишь. Порой мне казалось, что мы ему совершенно не нужны, а иногда возникало ощущение, что Тереза околдовала его, как Снежная королева мальчика Кая. Но мама никогда не претендовала на роль Герды. Так себе судьбинушка. Она не перестала любить своего непутевого Колю и никогда не осуждала его. Возможно поэтому я выросла, не чувствуя к нему ничего кроме жалости. Странный инфантильный мужик без внутреннего стержня. Может, и хорошо, что он отчалил по глупой молодости. Иначе бы ей на смену пришло пьянство или, того хуже, наркотики. Мама бы по своей воле никогда не ушла и отца бы не выгнала. И нам бы с ней пришлось терпеть ад и убеждать себя, что это и есть настоящее счастье. Теперь, когда Коля помирает в каком-то навороченном хосписе, я снова пытаюсь понять, что испытываю к этому человеку. Жалость и равнодушие. Как и любого другого из онкобольных, мне его безумно жаль, но сердце не заходится от горечи скорой разлуки, душа не болит, что уходит отец. Просто посторонний человек. А вот мама, сидя в кресле напротив, наоборот, сильно расстроена.

— Как я дальше одна жить буду? — причитает она. — Вроде осталось совсем чуть-чуть.

Мне хочется закричать, всплеснуть руками, заходить по комнате. Смахнуть горшок с китайской розой с окна. Но я сижу сиднем и спокойно наблюдаю за Робертом, играющим на полу с Бимкой.

— Ты бы к нему сходила, Оля, — просит мама. — Уважь человека перед смертью.

— Мам, — мотаю головой я и уже собираюсь припомнить ей все наши злоключения — рваные сапоги, которые приходилось клеить и переклеивать самим, поскольку и на ремонт денег не хватало. Платья маминых подружек, перешитые на меня. Или купленную без разрешения заколочку. Мама тогда ничего не сказала. Не отругала даже. Только мне до сих пор стыдно. Я молчу, не желая с ней ссориться. Немного жалею, что бросила больного Вадима. Но и маме сейчас не говорю о предстоящем замужестве. Духу не хватает признаться. Да и момент совершенно не тот.

— Я тебя очень прошу, Оля, — говорит мама, заламывая руки. — Пусть Коленька уйдет с миром. Сходи к нему, пожалуйста. Поговори. Прояви милосердие.

— Хорошо, — киваю я, хотя реально никуда идти не хочется. Но и объяснить маме свою позицию я не могу. Не хочу ее обижать. А если промолчу, как обычно, то она завтра снова вернется к этой теме, искренне не понимая, почему я не желаю видеть ее дорогого Коленьку. — Я схожу, — говорю тихо. — Где он лежит? И как туда попасть?

— Ну и хорошо, — повеселев, тараторит мама. — Здесь недалеко, Оленька. Пару кварталов пройти. Но ты же на машине… Значит, еще быстрее управишься.

— А часы приема? — спрашиваю я, все еще надеясь соскочить.

— Это же частная клиника. Там в любое время можно прийти к умирающему. И само здание больше напоминает пятизвездочный отель.

— Наверное, Коле уже все равно, — пожимаю я плечами и, поднявшись, говорю Роберту. — Сыночек, я скоро вернусь.

Дорога много времени не занимает. В отделанном мрамором холле, где в середине бьет фонтан, а по краям стоят многочисленные статуи, я расписываюсь в журнале охраны и поднимаюсь на пятый этаж в новомодном лифте с прозрачными дверцами. Наблюдаю, как за стеклом медленно проплывают полукруглые балкончики, выходящие в холл, и роскошная красавица-люстра с множеством светильников, освещающих несколько этажей. На ватных ногах выхожу на точно такой же балкончик, где меня уже ждет миловидная и строгая медсестра.

— Здравствуйте, Ольга, — натянуто улыбается она. — Вы вовремя пришли. Сейчас каждая минута на счету.

Я киваю, сжав губы. Даже понятия не имею, что говорят в таких случаях. Но покорно иду рядом и вслед за медсестрой захожу в просторную светлую комнату, которую язык не повернется назвать палатой. Отец, высохший и изможденный, смиренно подставив руку под капельницу, лежит на высоких подушках. А рядом хлопочет тетя Света, его старшая сестра.

— Явилась, не запылилась, — шипит неласково.

— Выйди, Света, — тихо командует отец. — Оставь меня с дочерью.

— Но Коля, — пытается возразить она и натыкается на непримиримый взгляд.

— Я сказал, — отрезает отец, и Светка совершенно спокойно повинуется. — А ты, — говорит он мне, — садись поближе, Олюшка. Поболтаем.

Это самое «Олюшка» режет слух.

«Ну, какая я тебе Олюшка? — хочется заорать мне. — Успокойся, — предупреждаю себя. — Кто спорит с человеком, который уже почти двумя ногами в могиле? Посиди, послушай и забудь как страшный сон».

Отец что-то рассказывает мне, кается в своей беспутной жизни. Разглагольствует о женщинах, которые любили его больше жизни. Катька, Тереза, какая-то Ксения…

— Молодой был, — слабым голосом хрипит он. — Дурной. Красивой жизни хотелось. А тут Тереза подвернулась. Огонь-баба! И богатая. Ничего для меня не жалела… Это хорошо, что ты пришла, — сбивается он с мысли. — Ты есть в моем завещании. Найми хорошего адвоката. Боюсь, что Светка с Левкой тебя облапошат. У тебя хоть мужик-то есть?

— Есть, папа, — киваю я, заливаясь слезами. — Он меня замуж зовет.

— Человек хоть стоящий или такой, как я? — слегка усмехнувшись, спрашивает отец.

— Очень хороший, — реву белугой. — Я люблю его.

— Вот и выходи замуж, — устало кивает отец. — А я присмотрю за вами. Помнишь, как в песне — «мне сверху видно все, ты так и знай».

Я выхожу через полчаса и чувствую, будто из меня выжали все соки. Медленно бреду к лифту, пытаясь понять, что я только-только обрела отца и очень скоро его потеряю. А выйдя в холл, удивленно смотрю на поджидающего меня Рому. Мой охранник строг и напряжен. Пиджак расстегнут, и из-под полы видна кобура.

«Что происходит, твою мать?» — только успеваю подумать я, когда, скосив глаза в сторону, вижу сидящих на диванчике мужчину и женщину. Обоих я прекрасно знаю. Моя тетя Света и Лев Сергеевич Шевелев. Старый краснолицый слон поднимается мне навстречу. Но он слишком неповоротлив, чтобы поймать меня.

Отряхнувшись от оцепенения, я быстрым шагом иду к открывающимся дверям лифта. И даже не успеваю ойкнуть, когда Рома точным движением хватает меня за руку и, прикрыв меня спиной, заталкивает в лифт. Успевает заскочить следом и нажать на кнопку первого этажа.

— Не бойся, — говорит он, подмигивая. — Шевелев тебя не тронет. Я доложил шефу, а он прислал подмогу. Перестрелок, как в девяностые, никто не допустит.

— Ага, — будто китайский болванчик, киваю я. — Даже предположить не могла, что моя тетка замужем за Шевелевым.

— Бывает, — пожимает плечами Рома.

Рядом гудит еще один лифт. Наверное, Шевелев спускается следом. От него самого удрать не проблема.

Вот только кто ждет нас внизу? Чьи силы перевесят? И зачем я понадобилась теткиному мужу?

Затаив дыхание, я смотрю сквозь прозрачные створки. На балкончиках пусто. Только люстра с миллионом светильников мерцает тревожно. Или это у меня голову снесло от паники?

Лифты спускаются почти одновременно. И с высоты кабины я уже могу разглядеть холл и стоящих там людей. Вижу несколько человек с военной выправкой. Парни Шевелева или местная охрана? Пока не разобрать. Лифт спускается ниже, и невдалеке на площадке я вижу знакомую фигуру. Косогоров, твою мать, собственной персоной! Я улыбаюсь ему, как дура. И когда створки остановившегося лифта разъезжаются в стороны, Вадим оказывается рядом. Собственнически берет меня за руку и ведет к выходу.

— Товарищ доктор, — слышится сзади противный голос Шевелева. — Девочку мне оставьте!

— Лева, — тяжело вздыхает Вадим, и я вижу, как на его скулах заходятся желваки от гнева. — Ольга — моя невеста. Поэтому прояви к ней немного уважения…

— Быстро ты подсуетился, доктор, — осклабясь, фыркает Шевелев. — Тоже решил на чужой беде навариться…

— Не понимаю, о чем речь, — холодно отрезает Косогоров. — Это ты вроде развел меня на бабки. Но ты заверил, что претензий не имеешь.

— Появились, — пыхтит, как чайник, Шевелев и небрежно косится по сторонам. И замолкает.

Я тоже исподтишка оглядываю холл и с изумлением замечаю, как помещение заполняется новыми людьми. Телохранители Косогорова, люди Шевелева, местные охранники. Но когда в холл входит невысокая белокурая женщина с недовольным лицом и строгим взглядом, тушуется даже Шевелев.

— Здравствуй, Леночка, — Шевелев тянет губы в обалделой улыбке. — Давно не виделись, куколка…

— Прекрати свои мансы, Лева, — пресекает она тихим, но грозным тоном. И я чувствую, как у меня по спине бегут мурашки. — Ты что тут устроил? — спрашивает, как у нашкодившего ребенка. — У тебя здесь особые привилегии?

— Нет, Леночка, что ты, — бухтит Шевелев, отступая. — Мы тут по-родственному столкнулись.

— Не вешай мне лапшу на уши, Лева, — отрезает она. — Еще раз тут устроишь гонки по вертикали, ни тебя, ни Свету к Коле не допущу. Свинство какое-то!

— Леночка, Елена Прекрасная, — блеет Левка. — Ну, не перегибай палку, красавица.

— Рассердил ты меня, Лева, — вздыхает она притворно и добавляет снисходительно. — Выметайся сам и людей своих уводи. А ты что тут застыл, Вадим Петрович? — старается спрятать легкую усмешку и говорить серьезно. — Бери свою девчонку и уезжай!

— Ольга — моя будущая жена, — спокойно и серьезно заявляет Вадим.

— Тогда жду приглашения на свадьбу, — смеется Елена и делает знак охране. Дверь тут же распахивается, и Вадим, взяв меня за руку, как маленькую ведет за собой.

— Спасибо, Елена Васильевна, — чуть слышно бурчит он, проходя мимо Елены. Та чуть заметно кивает. Видимо у этой Снежной королевы мой Вадим пользуется особым вниманием.

— Кто это? — шепчу я, стоит нам оказаться на улице.

— Потом, — отрезает Косогоров и, открыв дверцу черного Мерса, церемонно усаживает меня в машину.

«Если мужчина открывает перед женой дверцу автомобиля, значит, у него или новая жена, или новая машина», — вспоминаю я английскую поговорку. А оказавшись в прохладе салона, падаю Вадиму на грудь.

— Какая же я дура, — шепчу, всхлипывая.