Помоги проекту - поделись книгой:
«Мэй и Притчер, готовимся к выезду. Через двадцать минут в ангаре», — отбила я в рабочем чате и начала собираться. Планшет, удостоверение, куртка от униформы, которая была чуть велика мне в плечах, бутылка воды, которую я брошу в машине — я толкнула дверь кабинета и вышла. Несмотря на почти бессонную ночь и нервную встряску, я чувствовала себя вполне неплохо. Внутри всё молчало, не скребло и не грызло, я уверенной походкой прошла мимо опенспейса. За чуть опущенными жалюзи виделся полукруг из стульев и спин сидящих на них аналитиков, Браунинг, в тёмно-синей рубашке, с закатанными по локоть рукавами, стоял у магнитной доски и что-то эмоционально объяснял им. Я на мгновение поймала его взгляд. Браунинг, осекшись на полуслове, улыбнулся мне одним уголком губ. В его глазах я увидела понимание, грусть и то, что заставило меня вспыхнуть и спешно уткнуться в планшет. Это был взгляд безответно влюблённого мужчины. Мне очень хотелось поговорить с ним, но мы оба были по уши в работе. Когда-нибудь потом…
На повестке дня у нас был район номер три и часть улицы Дженсен с первой по восемнадцатую литеры. Согласно городским картам и планам застройки, здесь располагались шесть общественных зданий: сетевой продуктовый магазин, маленькая частная булочная, сетевой магазин одежды и обуви, мастерская по ремонту техники, небольшие частные чайная и бар. У последнего следовало проверить алкогольную лицензию, это почему-то повесили на нас. С сетевыми заведениями работать было гораздо проще — это были государственные площадки, персонал строго соблюдал все предписания, кроме того, у них проходили внутренние проверки. Сложнее всего давались рейды по частникам — невооружённым глазом было видно, что нарушения устранялись в последний момент, но доказать это было практически невозможно, ведь факта нарушения зафиксировать было нельзя. Несколько раз я просила ребят придержать хозяев от попыток исправлять свои проколы прямо у меня за спиной. Спасали только вот такие вот внеплановые рейды и постоянная проверка сотрудников на благонадёжность — график проверок это всё же информация, которую можно купить и продать…
Время приближалось к обеду, мы со стажёрами завершили только два рейда — ребята были толковыми, но медленными. Если что-то выходило за рамки изученного ими в Академии алгоритма проверки, они терялись, иногда паниковали, и как несмышленые котята оглядываются на кошку-мать, ища поддержки, оглядывались на меня. За всё то время, что мне приходилось следить за ними и подгонять, я одна провела бы на одну проверку больше. Однако выбора мне не давали — Отделу нужны сотрудники, ведь сегодня я есть, а завтра уже нет…
Из окна подсобки продуктового сетевого я вдруг заметила машину Браунинга. Он стоял возле хилой цветочной клумбы и смотрел куда-то наверх, топтался на месте, заглядывал в коммуникатор, в целом, делал всё, чтобы оттянуть неизбежное. Он никак не мог решиться войти. У него в руках снова был пакет с эмблемой фармкомпании, производящей психотропные вещества и вакцину, и я, взглянув на табличку с адресом, всё поняла. Здесь жила его мать.
— Притчер! — позвала я. В подсобку просунулась взлохмаченная голова. — Заканчивайте сами, я отойду на обед.
Дождавшись от него короткого, взволованного кивка, я толкнула дверь чёрного хода и вышла на улицу.
Дэмиан был на расстоянии ширины улицы, но он не видел меня, как в тот день, когда я встретила его возле аптеки. Он был растерян, и мне очень хотелось поддержать его. Но я сомневалась. Я не была уверена, что ему это нужно. Больше всего на свете мне не хотелось навязываться, особенно после того, что вчера произошло между нами.
— Привет.
Я шагнула на пустую проезжую часть. Дэмиан, пристально разглядывавший окна третьего этажа, опустил голову, повернулся. На нём было чёрное пальто, отвёрнутый стойкой воротник касался его подбородка и губ, чуть скрывая лицо, он смотрел на меня пристально, чуть прищурив глаза, словно боялся обознаться, а мне вдруг захотелось обнять его, как он обнял меня тогда, в ветеринарной клинике.
— Привет, — эхом повторил он, почти не размыкая пересохших губ.
— Здесь живёт
Дэмиан кивнул. Снова взглянул на тёмные прямоугольный окна с переплётом защитных решёток. Наверное, чтобы она снова не захотела навредить себе.
— И так каждый раз, — вдруг произнёс Дэмиан. Я, начав было впадать в самокопание, вздрогнула.
— Как?
— Каждый раз, когда я приезжаю сюда, долго не могу войти. Никак не решусь. Каждый раз я иду и надеюсь… надеюсь, что она посмотрит на меня и назовёт по имени. Моим именем.
Он сказал так много и так мало одновременно, что меня накрыло бурей предположений. И бурей эмоций — от примитивного любопытства до желания быть причастной и разделять. Эта буря заставила меня сделать последний шаг и ступить на тротуар, где двоим было почти не развернуться. Рукав его пальто касался рукава моего плаща, я тронула кончиком мизинца его холодную руку.
— Я могу с тобой?
— Не уверен, что тебе понравится то, что ты увидишь.
— Не думаю, что увижу что-то такое, что может меня шокировать, — возразила я. Обойдя его полукругом, я остановилась ровно напротив и высоко задрала голову. Дэмиан не смотрел на меня, а смотрел куда-то поверх моей головы. У него были плотно сжаты челюсти, а взгляд серьёзен как никогда — ни следа его привычно надменной мины и саркастичных ухмылок. И всё же он закрывался — хотел казаться лучше. Чертовски знакомо, долгие годы я жила именно так.
— Ты не обязан справляться со всем этим один. Можно, я побуду рядом?
Дэмиан посмотрел мне в глаза. Его взгляд был глубоким, как океан, и таким же неизведанным. Но не опасным. Притягивающим.
— Хорошо.
Он сдался. Его губы тронула улыбка. Взглянув ещё раз на окна, Дэмиан шагнул к парадной. Я двинулась следом.
Холл был чистым и по виду недавно окрашенным, лестничные пролёты обрамляли добротные кованые решетки, наверху висели тяжёлые люстры, выполненные под старину — строение было простым, не чета сахарным домикам Первого района, но приличным, ухоженным и хорошо охраняемым. Я заметила несколько глазков видеокамер и пункт охраны в дальнем конце коридора первого этажа.
— У неё параноидальная шизофрения и деменция. Когда отец пропал, болезнь стала прогрессировать. Последняя ремиссия была четыре года назад. Сейчас она живёт в своём мире и не узнаёт меня, — предупредил меня Браунинг, поднявшись на три ступени выше.
Я вздохнула, пытаясь унять жар, охвативший вдруг мои лёгкие. Дэмиан сказал это так, словно прочёл аналитическую сводку. На самом деле ему было чертовски больно, я ощутила это в полной мере.
Поднявшись на третий этаж, мы остановились возле массивной чёрной двери с номером двадцать три. Прежде чем сунуть ключ в замочную скважину, Дэмиан трижды постучал по полотну. Предупредил.
— С ней живёт сиделка, — пояснил он. Замок захрустел, словно перемалываемые кости, Дэмиан дёрнул ручку вниз. Из приоткрытой щели пахнуло кислым запахом лекарств. Перехватив пакет другой рукой, он повернулся ко мне.
— Ты можешь уйти, если захочешь.
— Только если ты этого хочешь.
Мы смотрели друг другу в глаза долго, непозволительно долго. Я начинала тонуть. На меня падали стены и потолок, чёрная железная дверь, призванная сдерживать внутри умалишенного, стала гибкой, словно бумага. Я испугалась. Я боялась, что меня отвергнут. Ровно так же, как отвергала я. Я боялась, что мне снова сделают больно, что моя едва-едва зародившаяся привязанность изорвётся в клочья, потому что ни он, ни я совсем не знали друг друга. Не знали, где безопасно, а где колючая проволока и минное поле. Я рисковала, он рисковал.
Не отводя от меня взгляда, Дэмиан, сделал шаг в сторону, пропуская меня вперёд. В глубину своей души.
— Добрый день, Дэмиан.
Навстречу нам вышла полная пожилая женщина.
— Добрый, Иза — откликнулся он. — Это Флоренс.
Сиделка кивнула, бросив на меня короткий оценивающий взгляд.
— Как она? — спросил Дэмиан, передавая ей пакет с лекарствами.
— Без изменений, — Иза пожала плечами и скрылась в дальнем помещении, скорее всего, на кухне.
Я огляделась. В прихожей и коридоре было мало света: лампы здесь не горели, на стенах были мрачные обои — тёмно-коричневые с золотом цветы на мшисто-зелёном фоне. Резная вешалка для пальто и зеркало в тяжёлой серебристой раме были отголосками прошлой, обеспеченной жизни, которая угасла и покрылась пылью после смерти главы семьи. Камерный дух дома, усыхающий, истончающийся достаток создавали ощущение искусственности, необжитости.
— Ты не живёшь здесь? — предположила я, не заметив мужских вещей.
— Нет, я съехал на последнем курсе Академии.
Когда потерял всякую надежду, додумала про себя я.
Он помог мне снять плащ, повесил на вешалку своё пальто и разулся. Я сделала тоже самое. По коридору до крайней, противоположной кухне комнаты стелился мягкий ковёр, причудливый орнамент с лёгкой зелёнцой, гармонично сочетался с цветом стен. На них я заметила несколько фотографий в массивных деревянных рамах: молодая женщина и мужчина в военной форме, мужчина на фоне вертолёта, маленький мальчик с самолётом из мелкого конструктора. Мальчик был обстрижен налысо, левую часть его головы пересекал шрам от трепанации. Семья в полном составе в парке «Оазис»: печально улыбающийся отец держал мальчика на руках, печально улыбающаяся мать держала детский костыль…
Дэмиан легонько постучал в дверь, повернул ручку.
Миссис Браунинг была в простом голубом платье с круглым воротником, такой фасон был старомоден, но вряд ли Шарлотта Браунинг выходила из дому. Дэмиан был похож на неё: такой же высокий, худощавый и остроскулый. Я не могла определить её возраст, миссис Браунинг выглядела моложаво. И совершенно нормально, если бы не одно но: она сидела в кресле и держала в руках книгу. Вверх ногами.
— Мама?
Она подняла на него глаза. Её лицо не показывало признаков болезни, взгляд был цепким и осмысленным.
— Эмиль? — с надеждой спросила она, по-детски сведя брови домиком и глядя на него снизу вверх.
— Дэмиан, — поправил её Браунинг.
И вдруг всё изменилось: её лицо осунулось, глаза помутнели и устремились в пол, сквозь книгу.
— Мама, это Флоренс.
Но миссис Браунинг перестала реагировать. Она замерла, словно статуя, и мне вдруг стало не по себе. Мне показалось, что ей прямо сейчас необходима помощь.
— Это нормально, — заметив моё замешательство, поспешил объясниться Дэмиан.
— Почему Эмиль? — шёпотом спросила я, встав у него за плечом.
— Шептать необязательно. Она сейчас не воспринимает внешние раздражители, — Дэмиан обернулся ко мне и подбодрил меня лёгкой улыбкой. Улыбаться ему сейчас хотелось меньше всего, я была уверена в этом.
Он подошёл к туалетному столику и указал пальцем на маленькую коробочку, на крышке которой золотой вязью было выведено это имя. Это была урна для праха, очень маленькая.
— Здесь часть останков моего брата. Отец каким-то образом сумел спасти их от уничтожения и обеззаразить. Оставил, как память. Что нас должно было быть двое.
Эмиль и Дэмиан Браунинг. Если бы их мать не совершила в ту ночь непоправимое, их было бы двое. И ни одному из них, вероятнее всего, не пришлось бы пройти через все те ужасы, запечатленные на фотографиях в массивных деревянных рамах. Или всё же пришлось — многоплодные беременности в наше время нередко заканчивались рождением только одного из близнецов. Или никого вообще, если второй плод погибал гораздо раньше срока родов и отравлял среду продуктами разложения.
— Не знаю, почему она упорно называет меня так. Психиатр говорил, что, возможно, это вина.
Он взглянул на меня. Мы стояли плечом к плечу в одной комнате с человеком, который был ровно что призрак — бессловесным, отсутствующим. Я повернула голову. Шарлотта всё так же смотрела в пол, сквозь перевернутую вверх ногами книгу.
— Ты её ненавидишь? — вдруг выдала я.
Этот вопрос заставил его задуматься.
— Не знаю. Иногда… может быть. Я не теряю надежды. Что она когда нибудь очнется от всего этого и вспомнит кто я, — я заметила, как он перекручивал на мизинце кольцо, то самое, которое заинтересовало меня в первую нашу вылазку к вышке. Это было её кольцо, я почти не сомневалась. Я не сомневалась, что история его семьи всё ещё болела у него внутри. — Глупо, да?
Я вскинула голову, плотно сжала зубы. Это не казалось мне глупым, каким угодно, только не глупым.
— Я тоже не теряла надежды. До последнего. Даже когда он врезал мне под дых. Я думала, сдохну. Что лёгкие мне отшиб, думала. И даже тогда я надеялась. Надежда — очень поганое чувство.
Я выдрала из себя эти слова с мясом и кровью и вдруг почувствовала, что мне полегчало. Остатки груза воспоминаний о муже, которые мы с Нэлл долгие два года пытались скинуть с моей спины, вдруг свалились с меня окончательно, и я смогла, наконец, расправить плечи. Мне не хотелось плакать, слёз для Патрика Коэна у меня уже не осталось. Ему перепало достаточно.
— Наверное. Но если бы я не надеялся, то никогда бы не увидел тебя здесь, — он пожал плечами и улыбнулся, глядя на меня с какой-то невообразимой нежностью. Я была рада находиться сейчас здесь, рядом с ним, несмотря на то, что обстановка никак не располагала к радости. Я была рада, что та тонкая ниточка доверия, боязливо протянутая между нами, крепла на глазах.
— Спасибо, — я легонько дотронулась до его локтя. — Что впустил меня в свою жизнь.
— Мы можем быть друзьями, Флоренс, — он ответил, чуть помолчав. Я вспоминала вчерашний неловкий разговор, свою панику, поняла, что здорово напугала его. Напугала и оттолкнула, указала ему на чёткую границу, вытолкнула за неё и для верности возвела по периметру стену, и Дэмиан хотел уверить меня, что всё понял. Что согласен на всё, лишь бы мне было комфортно.
— Да. Конечно, да, — я радостно кивала головой, но не испытывала при этом ни капли радости.
Глава 5
Этой ночью мне снилось, что я тону. Тону, лёжа в собственной ванной, до краёв наполненной водой. Вода была кислой, словно отравленной — в панике я открывала рот, чтобы вдохнуть, закричать о помощи, но изо рта у меня выплескивалась лишь пена и пузыри. Вдруг кто-то надавил мне на плечи. Мои пальцы соскользнули с бортиков ванны, и я ударилась головой о дно. Открыв глаза я увидела топившие меня руки, сильные, мускулистые, покрытые причудливыми линиями мокрых волосков, и лицо, искаженное толщей бурлящей воды — лицо Патрика Коэна. Я вскрикнула и хлебнула кисло-солёной воды. Ванна превратилась в океан, штормящие волны трепали моё беспомощное тело, упакованное в спецкостюм. Внутрь заливалась вода — я чувствовала, как булькает она внутри, как подушечки пальцев сморщились и онемели, как защипало глаза, как мне стало холодно и как от холода ноги свело судорогой. Я должна была умереть. Ещё три секунды, две, одна… И вот снова чьи-то руки, синяя рубашка с закатанными рукавами, лицо сквозь толщу беснующейся воды — лицо Дэмиана Браунинга. Он достал меня из океана голыми руками — сам без защитного костюма и даже без респиратора, по колено в токсичной воде. Он улыбался. Он не собирался умирать, ведь у него же чёртов иммунитет. А что же будет со мной?
Я вскинулась на постели и тяжело задышала, словно кто-то и правда перекрыл мне кислород, пока я спала. На подушке темнели следы слёз и слюны — наверное, я неудачно повернулась и уткнулась в подушку лицом. Чуть сама себя не придушила, беспомощная. До одури злая на себя, я отбросила одеяло и встала голыми ногами прямо на ледяной пол. На часах было четыре утра. О сне можно было не думать.
Вчера Дэмиан отвёз меня домой и мы даже непринуждённо болтали, только я абсолютно не помнила, о чём именно. Он что-то рассказывал о себе, а я о себе, но слова превращались в фоновый шум, а реплики из моего рта вылетали словно бы сами по себе, неосмысленно, рефлекторно. Мы расставили все точки над i, и Браунинг официально прекратил свою осаду, но мне не стало от этого ни легче, ни спокойнее. Боевой азарт, вызванный словами поддержки Нэлл, сошёл на нет, я откатилась назад. Я уже не знала, чего хотела: оставаться в своём липком болоте отчуждения или двигаться дальше. Только вот двигаться дальше мне уже было не с кем, а играть на чужих чувствах своими перепадами настроения я не имела никакого права.
На улице всё ещё было темно. Я решила выпить кофе и двигать на работу, надеясь опередить эту паскудную сирену. После рейда я оставила Мэй и Притчера заполнять отчёты, а сама смылась вовремя. Следовало эти отчёты проверить. Идти на пробежку мне не хотелось, разомнусь в спортзале. Задумавшись, я обожгла язык и со злости выплеснула чашку в раковину. Где-то на полочке в ванной осталась начатая пачка транквилизаторов, возможно, у них ещё не истёк срок. Усаживаясь в машину, я гадала, выпить их или пошариться в баре у Максвелла, его всё равно нет и неизвестно, когда он появится.
По дороге мне не попался ни один патрульный экипаж, и я без проволочек добралась до Подразделения, припарковав машину на своём месте подземной парковки. Сонный дежурный поприветствовал меня у лифта ленивым кивком головы. Дежурная боевая группа кучковалась у стрельбища — я видела их затылки, поднимаясь на стеклянном лифте на свой этаж. Они с нетерпением ожидали окончания смены — оставалось ещё два с половиной часа. Я вышла из лифта и лоб в лоб столкнулась со стеной тяжёлого, почти физически ощутимого звука — взвыли закрепленные на внешней стороне здания динамики. Комендантский час закончился.
Продираясь сквозь него, заткнула кулаками уши, я добралась до кофемашины в опенспейсе. На столе блестели круги от чашек и подсохшие кофейные лужицы, щедро усыпанные крошками крекеров — умники не слишком аккуратные ребята, видимо, их заточенные под мыслительные процессы мозги не размениваются на такую мелочь, как помыть за собой чашку. Я взглянула на рабочее место Браунинга: синий пиджак на спинке кресла, три здоровенных монитора без единой пылинки, девственно чистый рабочий стол и пластиковая безделушка с эмблемой Академии — такую выдавали особо отличившимся выпускникам. В отличие от его коллег, на его столе не красовалась почерневшая от частого использования и редкого мытья посуда — он предпочитал пить кофе внизу, в кафе. Сбегал, чтобы побыть в одиночестве. С тех пор, как я узнала его ближе, я смотрела на его привычки в ином свете, они приобретали теперь другой смысл. Мысль, что сегодня я увижу его снова, царапнула где-то в груди чувством волнения. Я усмехнулась — кажется, Дэмиан всё-таки добился чего хотел. Взаимности. Вот только всё это оказалось слишком сложно…
Зёрен — а точнее плотно сформованного в виде них субстрата — внутри кофемашины не оказалось, и я, встав на стул и проклиная свой низкий рост, кое-как разыскала упаковку на самой верхней полке. Я не сразу поняла, что произошло, но от неожиданности выронила пакет: кофейные зёрна разлетелись по полу с мерным, шуршащим звуком, словно разбегающиеся насекомые. Звук этот перекрыл утробный, зловещий вой сирены. Она была ниже по тону и длиннее сирены отбоя. Это была тревога первой степени.
— Чёрт, — прошептала я, вмиг потеряв голос. На дрожащих ногах я слезла со стула, поскальзываясь и с хрустом давя зёрна подошвами, помчалась в кабинет Максвелла. Распахнув дверь так, что она грохнула о стену, я увидела, что на информационной панели взбесились датчики — панель мигала красным и жёлтым, словно рождественское дерево. Рождество. Похоже, мы до него не доживём…
Комм взбесился — на него стали поступать сообщения. По лестнице загрохотали шаги — через минуту взбудораженные бойцы в количестве семи человек топтались на пороге моего кабинета, ожидая от меня информации. Её было слишком много, я не знала, с какой стороны схватится за неё. Выбрав голосовое сообщение от техника с военной базы, я включила его так, чтобы слышали все.
«Щит отключился. Внимание. Северный метеорологический щит не работает! На город идут токсичные осадки. Тучи собираются, ребят!»
В голоса техника едва ли не слышались слёзы, но мне было не до эмоций. Нужно было действовать немедленно
— Парни. Охрана периметра по инструкции, проверка герметичности помещения, бегом! — скомандовала, повысив голос, чтобы испуганные здоровенные лбы, наконец, отошли от шока и зашевелились. Угрожающий гул сирены словно повторил мои слова. Эту сирену слышал сейчас весь город… Я подошла к громкоговорителю и щелкнула рычажком включателя. Жители, прильнув к радиоточкам, ждали объяснения. И я была обязана его дать.
— Говорит инспектор Первого подразделения Отдела по ликвидации последствий Катастрофы Флоренс Белл, — голос предательски дрожал, дрожали колени и руки, мой голос сейчас транслировался в каждом доме и на каждой улице, моим голосом говорил сейчас целый город, это была непереносимая ответственность. — Сегодня в четыре пятнадцать произошло отключение метеорологического щита. Настоятельно прошу каждого из вас оставаться дома, не выходить ни при каких условиях, даже в полной защите до возобновления работоспособности щита. Немедленно проверьте окна и двери, заткните щели. Если вы находитесь вне дома, оставайтесь там, где находитесь. Если новость застала вас на улице, найдите ближайший пост дезинфекции, сделайте все необходимые процедуры и позвоните в госпиталь. За вами приедут и окажут помощь. Пейте воду, примите иммуномодулятор. Берегите себя и близких. И, пожалуйста, самое главное, не выходите из дома.
Те кто оказался сейчас на улице — курьеры, собачники, спешащий со смен медперсонал — уже заражены. Кому-то из них удастся выжить, кому-то нет. Сейчас я не могла ничего сделать, только ждать вместе со всеми. Ждать, когда восстановят щиты. И ровно так же никуда не высовываться из Отдела.
Выезжать имели право только медики и полиция — в таких случаях им полагалось обряжаться в костюмы А+, в которых военные работают непосредственно вблизи океана. Они похожи на скафандры, в них нереально двигаться, но только они способны защитить от высокой концентрации токсина. Медики выезжают, чтобы забрать заражённых. Полиция чтобы отлавливать сопротивляющихся госпитализации. Скоро госпиталь переполнится. Я снова подумала о родителях. Наверное, они ещё дома. Наверное, они слышали меня. Я сжала в ладони прямоугольник коммуникатора так сильно, что рёбра впились мне в кожу, и чуть не вскрикнула, когда он завибрировал у меня в руке. На экране высветился номер дома.
Я приняла вызов.
— Здравствуй, Колокольчик.
Голос отца был тихим и обеспокоенным. Это было так неожиданно, что я растеряла все слова. Это было так не вовремя, что мне хотелось сбросить вызов.
— Привет…
Повисло неловкое молчание. Я готовилась к тому, что он начнёт осуждать меня за то, что я не звонила, что я забросила их. И готовилась обороняться. Невидимые глазу, опасные, как сама смерть, взвеси токсина, атакующие крохотное окно моего кабинета снаружи, волновали меня сейчас гораздо меньше, чем собственное чувство вины, смешанное с давней обидой. Почему именно сейчас? Сейчас я как никогда обязана быть собранной, а выяснение отношений с собственной семьёй этому никак не поспособствуют. Я была одна столько времени, я научилась справляться без них, да и, судя по всему, они без меня, так почему же именно сейчас? Когда у меня чертовски мало времени.
— Ты дома? — он отозвался первым. Вопрос был нейтральным, но даже в нём я углядела скрытый подтекст.
— Нет, я на работе. А что?
— Просто услышал твой голос и… очень разволновался. Я надеюсь, ты была в помещении, когда… когда это случилось?
Он заикался, будто забыл, как разговаривать. Или забыл, как разговаривать с дочерью. Нет, он не пытался на меня давить — мне просто показалось, да я и не ожидала ничего иного после нашего последнего разговора — он действительно тревожился. Жаль только, что происшествие стало единственным весомым поводом узнать, наконец, как я.
— Да, я приехала на работу пораньше.
Словно чувствовала. Я поняла это только сейчас — какая-то неведомая сила разбудила меня жуткими кошмарами, словно предупреждала о том, что быть беде. И эта неведомая сила — предчувствие беды — направила меня на работу раньше, потому что без Максвелла я оставалась единственным достаточно квалифицированным специалистом, способным хоть как-то управлять ситуацией. От моих действий зависели тысячи жизней, но я не могла сделать ничего — кроме контроля — пока не восстановят щит.
— А вы? Дома? — вкрадчиво, словно прощупывая почву, поинтересовалась я. Мне всё ещё не верилось, что это первый нормальный — без упрёков и осуждения — разговор с отцом за долгие два года.
— Я да. А мама в госпитале, на дежурстве… — он вздохнул, — надеюсь, всё обойдётся.
— Она пробудет там не меньше трёх недель. С момента восстановления щита. — Так положено по инструкции. Когда с военной базы придёт официальное подтверждение о восстановлении работоспособности щита, начнётся карантин. Двадцать один день. И я надеялась, что она не заразиться за это время.
Поделиться книгой: