День 21. Книга вторая

— Ты знаешь, что это ерунда собачья. Если уж заражение, то заражение. — Иммунномодулятор, который учёные вывели два года назад, не отличался особой эффективностью против Сильвы. Против гриппа, диареи и головной боли — вполне, но не против неё. Однако, в аптечках первой помощи при столкновении с токсонитом он был. Наверное, в качестве плацебо. — Я с ней три дня назад контактировала, так что давно бы уже…

— Всё равно прими. Для успокоения.

— Я спокойна.

— Для моего успокоения, — твёрдо резюмировал Максвелл и следом тяжело вздохнул. — Час от часу не легче.

Я молчала. Спать мне не хотелось, но и сил уже не было — томительное ожидание сожрало их подчистую. Осенний воздух холодил мне мокрую голову, но лоб горел, и под плотным капюшоном создавался эффект парной. Мне не хотелось ни плакать, ни пить, несмотря на противный ком в горле. Мне пришла мысль набрать родителям — я понятия не имела, как они перенесли ослабление поля щита, но, наверное, хорошо, раз их адрес не высвечивался на пульте вызова. Хотя я была на военной базе в эти дни… Но мне бы передали. Точно передали. Родители не позвонили мне, зная, что я работаю в самом эпицентре. Так зачем мне им звонить?

В эти минуты решалось многое: оцеплять или нет квартал, объявлять ли изоляцию, проводить или нет глубокую дезинфекцию дома, умирать мне в ближайшие трое суток или нет. Угрозу собственной жизни я принимала с удивительным равнодушием, она не пугала меня — подписывая бессрочный трудовой договор с Подразделением, я принимала риски. Возможно, Патрик научил меня этому — относиться к своей жизни с пренебрежением…

— Инспектор Белл, результат отрицательный. Предварительная причина смерти — остановка сердца, — сообщил лаборант, высунувшись из подстанции. Его глаза в лицевой маске нервно блестели где-то надо мной. — Совсем старенькая была. Сейчас и не живут столько…

Миссис Хэнли было почти восемьдесят. В нашем мире дожить до шестидесяти уже большая удача. Я сняла респиратор, «капюшон», расстегнула комбинезон до пупка, глубоко вздохнула. На улице пахло выхлопными газами и кислым запахом антисептика. Словно потревоженные в гнездах птицы, из окон выглядывали взволнованные люди. Когда я сняла маску, кто-то из жильцов перекрестился. Смешно. На обломках мира до Катастрофы, как грибы после дождя, возникали новые секты и конфессии, полиция постоянно разгоняла их сборища, словно осоловелые рои саранчи — Новое правительство провозгласило атеизм. Сейчас их стало меньше, либо они ушли в столь глубокое подполье, что их оттуда не выкурить. Но это уже нас — Отдел — не касалось.

Лаборатория уехала, к подъезду неспешно подкатил катафалк и служба надзора. Почти безучастно я наблюдала, как тело миссис Хэнли выносят из парадной в чёрном мешке и грубо, как багаж, втаскивают по полозьям внутрь машины. Катафалк небрежно стартовал с места, направившись в сторону городского крематория. Следом вышли специалисты службы надзора. Скулящая Хельга сидела в чёрном пластиковом ящике с двумя отверстиями для вентиляции. Он напомнил мне на маленький саркофаг

— Я хочу забрать собаку себе.

Не знаю, чем я руководствовалась, когда сказала это. Меня не бывает дома, мне сложно заботиться о ком-то, даже порой о себе, у меня даже кактус сдох на рабочем месте. Быть может, я просто отчаянно цеплялась за привычное. Быть может миссис Хэнли и её старая спаниэлиха дарили мне чувство, что я не одна?

— К сожалению, необходимо сначала отвезти её в клинику, оформить и обследовать.

— Я поеду с вами.

Ветеринарный врач лишь пожала плечами, но чинить мне препятствия не стала.

Ветеринарная клиника находилась сразу за «Оазисом», мы провели в машине двадцать неловких минут молчания, разбавляемых собачьим плачем.

— Собака слишком старая. Она может не принять нового хозяина, — бросила мне ветеринар, перед тем, как выйти. Я ничего не ответила ей.

В маленьком зале ожидания я просидела сорок минут — в столь поздний час пациентов почти не было, только лохматая кошка, которую нашли на улице безднадзорной. Животные не болеют, но в редких случаях могут быть переносчиками, поэтому закон об отлове животных действует у нас безукоризненно. Если хозяин кошки не объявится — а, судя по состоянию её шерсти, он не объявится — её ждёт усыпление. Я смотрела на кошку, кошка смотрела на меня, и кажется, мы обе понимали, какое дерьмо творится вокруг.

— Инспектор, — высунувшись из кабинета, ветеринар поманила меня жестом руки. Я поднялась. У меня хрустнуло колено и заныла поясница. — Сожалею, вы не можете забрать собаку. Она уже очень стара и, к тому же, больна. Запущенный артрит на обеих задних лапах, камни в мочевом пузыре, воспалительный процесс обеих слёзных желез. Хозяйка не слишком хорошо следила за ней. Лечить её нецелесообразно, этим мы только усугубим её страдания. Она очень тоскует, негуманно делать ей ещё больнее, — врач говорила сухо, но в глазах её промелькнуло сочувствие.

— Ничего нельзя сделать?

— Ничего, — ветеринар вздохнула и сложила на груди руки, показывая тем самым, что вариантов нет и разговоры бессмысленны. Я подняла лицо к потолку. В горле стало щекотно, но я не могла ни проглотить, ни прокашлять это чувство. Это всего лишь собака. Чужая собака. Я хотела уничтожить, сделать свое горе меньше, как пытался сделать меня меньше в своих собственных глазах Патрик. Но Патрика рядом не было, не было рядом никого, кто бы мог поддержать или опровергнуть мои рассуждения. Я привыкла справляться со всем сама, но отчего мне сейчас так невыносимо трудно?

— Я могу побыть с ней?

Ветеринар молча кивнула и отошла к стеллажу, где начала набирать в шприц состав для усыпления. Хельга сидела на жестяном столе для осмотра и дрожала. Она уже не скулила, только глядела вокруг своими подслеповатыми глазами, и не понимала, что происходит. Или понимала слишком хорошо. Я потрепала её за ухо, погладила вдоль спины. Хельга задрожала и доверчиво сложила голову на скрещенные лапы.

— Усыпление проходит в два этапа, — ветеринар подошла к столу с наполненным шприцем. Мне сделалось нехорошо, в груди что-то вспыхнуло и жаром дало мне в голову. Отчётливо закололо кожу головы, всё ещё мокрой, тысячами мелких игл. — Сначала наркоз, потом препарат.

Быстрым движением врач ввела в заднюю ногу Хельги наркоз. Собака взвизгнула, а я ахнула и рефлекторно крепче сжала её за холку.

— У вас пять-семь минут. Прощайтесь.

Она отошла к столу, отколола носик у следующей ампулы. Последней. Я взглянула на Хельгу, она тихо скулила и нервно трясла головой.

— Скоро ты увидишься со своей хозяйкой, слышишь? — мой голос предательски сорвался, а слёзы заполнили глаза так, что не могла ничего перед собой видеть. Хельга медленно затихала под моими руками, и вскоре совсем перестала шевелиться. Глаза её оставались открытыми и не двигались.

— Ну, всё, — ветеринар подошла к столу, вымученно улыбнулась мне. — Она уже ничего не почувствует. Вы молодец, что решились поддержать её в последние минуты. Обычно, хозяева трусливо сбегают…

Я тоже хотела трусливо сбежать. Я не смогла её спасти, я ничего не смогла сделать, только смотреть, как ядовитая жидкость исчезает в теле старого бедного животного, оставшегося круглой сиротой…

— Флоренс!

Я вздрогнула от звука своего имени. Увидеть здесь Браунинга я не ожидала никак.

— Я дозвониться не мог… Флоренс? — он замер в трёх шагах от меня, напряжённо всматриваясь в моё лицо.

— Они усыпили её…

Я почувствовала, как повисли мои руки, как опустились плечи и голова. Сдавленный всхлип вырвался откуда-то со дна груди, и слёзы щекотно прокатились по моим щекам. Мне стало так неуютно, я заозиралась по сторонам, пытаясь найти место, где можно спрятаться и пережить минуты слабости, но вдруг краем глаза заметила, как Браунинг молниеносно приблизился ко мне, словно я собиралась упасть — я ощутила аромат его одеколона и запах улицы, который он принёс с собой. Дэмиан осторожно дотронулся пальцами до моих запястий, поднялся выше и аккуратно сжал мои руки чуть выше локтей.

— Они… усыпили её, — промычала я сквозь рыдания и, сделав шаг, коснулась лбом его плеча.

Глава 3

Его руки скользнули по моей спине, осторожно, ненавязчиво, а я, неловко согнув локти, дотронулась до его груди сжатыми в кулаки ладонями. Я устала до чёртиков, мне было так больно, и горько, и стыдно. Хотелось прижаться к нему крепче, обнять его, завернуться в него, согреться и позволить себе, наконец, выдохнуть, потому что рядом был свой человек — я и забыла, когда Дэмиан стал для меня «своим» — а с другой стороны, мне ужасно не хотелось обременять его своим нытьём, я и так вечно страдаю, зачем грузить совершенно невиновного в моих бедах человека…

— Извини, извини, пожалуйста.

Пряча глаза, я так низко опустила голову, что у меня заболела шея. Я попыталась выкрутиться, но Браунинг не отпускал меня, словно я могу причинить себе вред. Его ладони обжигали меня сквозь тонкую ткань комбинезона, который я впопыхах так и не скинула, и я вздрогнула, почувствовав, как между лопатками защекотало от разности температур — его кожи и прохлады приёмной.

— Не извиняйся. Ты имеешь право чувствовать то, что чувствуешь.

Я услышала его голос где-то над моей макушкой — какой же он высокий, я никогда не дотянусь! И зачем мне, чёрт возьми, тянуться?! В груди стало тесно от близости, я взялась за ткань комбинезона на уровне груди и скомкала её в кулаке, чуть оттянула — на мне не было белья, только футболка, а кожа отчего-то стала слишком чувствительной, раздражённой. Я боялась, что выгляжу неприлично.

— Ты прямо как Нэлл говоришь, — хмыкнула я, стараясь вывернуться и выбраться бочком, мелкими шажками, незаметно, ненавязчиво. Мне удалось, Дэмиан расцепил руки.

— И ты не должна всё превращать в шутку. Твои чувства важны… Ты важна.

Он сказал мне то, что Нэлл пыталась вдалбливать мне целый год. Она пыталась сказать мне, что я важна: для Отдела, для мира, для самой себя. Я важна для Дэмиана — я прочла это в его открытом, прямом, серьёзном взгляде, когда осмелилась задрать подбородок и посмотреть на него.

— Почему, Дэм? — с вызовом спросила я. Снова защищаться, нападая — такова моя любимая тактика, но от чего я защищалась на этот раз?

Дэмиан нахмурил брови, пошарил взглядом по полу. Он не понял меня. Его гениальный, острый ум не нашёлся с ответом.

— Что?

— Почему я?

Он глубоко вздохнул. Вершины его высоких скул покраснели, меж тонких губ мелькнул кончик языка, оставив на них влажный след, он закусил щёку изнутри — я смотрела, как меняется его лицо, словно при замедленной съёмке. Его ответ был важен для меня, для меня было важно, правильно ли он понял мой вопрос. Догадался ли, что догадалась я?

— Чувства сложно объяснить с точки зрения логики.

Он улыбнулся, и улыбка его вышла каменной, вымученной, он сам весь был, как стальной прут — напряжённый до кончиков пальцев, в мучительном ожидании моего ответа. Я смотрела на него широко распахнутыми глазами, осознавая, что вот она, эта черта, зайти обратно за которую нам уже не удастся. Нет, мне уже не было страшно. Я смертельно устала, в груди продолжало полыхать.

— Дэмиан, я не знаю, когда буду готова ответить на твои чувства и буду ли готова вообще…

— Я ничего от тебя не прошу, — Дэмиан прервал меня. Он взглянул на меня так что я машинально закрыла ладонью рот. Надо было сделать это минутой раньше, и тогда у меня ещё было бы место для манёвра, и тогда ощущение, иллюзия того что всё нормально, ещё можно было бы сохранить.

— Чёрт, зачем я вообще это ляпнула. Я поеду домой, ладно?

Нет, ничего уже не будет, как прежде, не стоит себя обманывать. Мне просто нужно домой, просто домой…

Я попятилась назад, почти наощупь, словно в момент ослепла. Наткнулась спиной на край пустующей стойки регистрации, зашипела от боли и стыда за свою неуклюжесть.

— Позволь я хотя бы тебя отвезу, ты же без машины! — в его твёрдом голосе мне послышалась мольба. Мне стало дурно, тошно. Пусть он уже оставит меня в покое. Я просто хочу покоя.

— Такси вызову. Пожалуйста, давай завтра сделаем вид, что этого разговора не было.

Не поднимая на него глаз, я задницей толкнула распашные двери и вырвалась в коридор, потом на улицу. Нырнула за угол, потом за другой. Стоя под фонарём запертой на ночь мебельной мастерской, я поняла, что никакого такси в комендантский час мне не видать. Именно это и сказал Дэмиан мне в след, но я, отключившись от реальности, слишком быстро смылась. У меня снова случилась паническая атака. Сдали нервы, хотя, казалось бы, очередная смерть, которых я уже видела немало. Наверное, что-то во мне неумолимо менялось, бетонный саркофаг, в котором я сама себя похоронила, пошёл трещинами, обнажая эмоции, которые я так боялась снова испытать. И Браунинг был катализатором этих перемен.

Выдохнув, я отлипла от стены и вышла из-за угла, пошарив по карманам в поисках коммуникатора.

— Чёрт, — я выругалась сквозь зубы, вспомнив что забыла его. Пешком до дома час сорок, придётся прогуляться.

Не успела я сделать и пары шагов, как в спину мне удалил свет фар и взвывание сирены. Я остановилась и сама подошла к машине патруля.

— Инспектор Белл, я без документов.

Коп с седыми висками, проглядывающимися из под форменной фуражки с защитным «забралом» у лица вышел с пассажирского кресла внимательно осмотрел меня с головы до ног.

— Офицер Трейси, — он кивнул, в его глазах мелькнуло узнавание. — Да, мы в курсе. Мы в оцеплении стояли с западной стороны. Ну, и переполох вы устроили, просто ух, — он покачал головой, я невесело усмехнулась. Новой волны заражений все боялись до икоты, и каждый смертельный случай, пусть и не подтверждённый, пугал и напоминал, что всё может повториться. Патруль, как и Подразделение, всегда был на линии огня и рисковал, а случае чего, одним из первых попасть под токсин — я понимала его нервозность. Офицер Трейси натерпелся сегодня страху.

— Садитесь, докинем до дома.

Я не стала отказываться.

Меня высадили у самых ступенек крыльца. Трепаный полицейский «Форд» направился вниз по улице, а я задрала голову, чтобы посмотреть на собственные окна. Я будто бы никогда не жила здесь. Эта ночь изменила всё.

Ненавязчивое пилиньканье коммуникатора вывело меня в реальность из затяжного, пустого и мягкого, как вата коматоза. Я почти не спала, балансируя на грани сна и реальности, а сирену встретила, зажав голову подушкой — никогда ещё она не пугала и не раздражала меня так сильно. Я взяла телефон без опаски — Дэмиан не стал бы мне звонить после вчерашнего, а на всех остальных мне было плевать.

— Как ты?

Это был видеозаонок от Нэлл. Её огненно-рыжие волосы были забраны в хвост, а на лице отсутствовал макияж — наверное, она только что проснулась и получила сводки. Нэлл была предельно серьёзна, словно была готова мгновенно выехать ко мне с препаратами или вызвать спецбригаду из неврологического отделения.

— Голова болит, — безучастно бросила я, не глядя в экран. Нет, у меня не было ни тревожности, ни панических атак, лишь тупое онемение и пустота в голове. Я рефлекторно сжимала губы, зная, что выгляжу при этом рассерженной, агрессивной, хотя на самом деле ничего из этого я не ощущала.

— Ты спала?

— Проваливалась.

Нэлл внутри экрана вздохнула. Её вздох разлетелся по комнате тысячами мелких цифровых помех. Я всё ещё не смотрела на неё.

— Хочешь поговорить?

Я закрыла глаза и потёрла переносицу. У меня было два выхода: сказать «нет» и получить рецепт на антидепрессанты, снова радостно подсесть на них и почувствовать себя чуть менее погано, чем сейчас, ничего при этом кардинально не меняя, или выложить всё, что мучило меня и не давало мне спать, поговорить свои боли, увидеть их, смело посмотреть им в глаза. Только так с ними можно совладать или смириться. Всю ночь мне чертовски хотелось выпить, но запасов у меня не было, и фляжка осталась на работе вместе с плащом, и никуда не выйти после отбоя — всё закрыто. Меня беспокоила смерть за стенкой, горел в груди вчерашний разговор с Дэмианом.

— Нэлл, я… кое-что чувствую к одному человеку, и вчера я его отвергла.

В грудной клетке заныло, мне захотелось свернуться калачиком и переждать, когда отпустит — эта мысль, высказанная вслух и выгнанная на волю, стала реальностью, неотвратимой, как надвигающееся на городок утро. Я вдруг поняла, что способна ещё что-то испытывать, что привязанность, симпатия влечение не отмерли во мне за ненадобностью. Я не знала, как с этими чувствами управляться, я была, словно тяжелобольной, только-только встающей на ноги после года комы — мышцы атрофировались без нагрузки, конечности надламывались и опадали, словно ватные…

— Я рада, Флор, — немного помолчав, вдруг выдала Нэлл. — На самом деле, я очень рада этому. Я уверена, если ты объяснишь ему всё, он поймёт.

— Дело в том, что он слишком хорошо всё понимает.

— Тогда в чём дело?

— Я не хочу доставлять ему проблемы. Я не тот человек, с которым стоит строить отношения. Я разведена, я, скорее всего, бесплодна, я в конце концов, психичка с неадекватными реакциями, он достоин лучшего, а я…

—… не достойна?

Нэлл закончила за меня. Только сейчас я поняла, что меня прорвало. Я почти кричала, а на кончиках ресниц повисли злые слёзы.

— Ты не должна ни в чем себя винить. Ты никому ничем не обязана. Но ты достойна. Флоренс? — она позвала меня, заставив взглянуть ей в глаза через экран монитора с убавленной на минимум яркостью. — Ты понимаешь меня?

Я кивнула.

— Если он тебе безразличен, ты можешь спокойно сказать ему об этом и не винить себя после. Если не безразличен, и это взаимно, ты имеешь право дать себе шанс, соблюдая границы приемлемого для тебя. Но ты не должна делать ни одного шага из чувства вины.

— Слишком сложно, Нэлл.

— Так будет не всегда, правда, — она склонилась над экраном так что я смогла разглядеть сетку мимических морщин вокруг её светло-зеленых глаз. — Не знаю, как это работает, но оно работает. Между той озлобленной и напуганной девчонкой, которая поступила ко мне два года назад и этой, сегодняшней Флоренс Белл, огромная разница. Мы сделали большую работу. Ты сделала большую работу. И я уверена, дальше будет только лучше.

Она подмигнула мне и улыбнулась. Нэлл умела заряжать оптимизмом, наверное, это какие-то хитроумные психотехники, не иначе. Утерев тыльной стороной ладони мокрый нос, я усмехнулась.

— Попросить для тебя выходной на сегодня?

— Нет, — я расправила плечи, выдохнула. — Пойду на пробежку.

Нэлл улыбнулась шире.

Распрощавшись с ней, я обрубила связь и потянулась за спортивными штанами.

Глава 4

Кленовая аллея вывела меня к фонтанному комплексу. Я больше не боялась столкнуться с Браунингом, больше того, подспудно я этого желала. Мне хотелось снова его увидеть. Я надеялась, что азарт, который подарила мне Нэлл, не иссякнет, и я не откачусь назад в свои страхи и отрицания. У меня не было желания просить прощения — Нэлл права, извиняться за то, какая я есть, путь в тупик. Мне просто хотелось сказать, что всё нормально и я не против как-нибудь прогуляться. Я уверена, он бы понял меня. Браунинга я не застала, зато увидела Уилсона и Левицки — они пересекали комплекс на арендованных велосипедах и мило о чём-то болтали. Высокие, светловолосые, они идеально смотрелись вместе, наверное, у них должны быть здоровые дети. Хорошее здоровье и схожий генотип — отличные факторы для создания крепкой ячейки общества. Надеюсь, им повезёт.

Странно, но я поймала себя на мысли, что я, как и все, оцениваю пару по внешней генетической совместимости. Неспокойное время наложило на нас отпечаток — я много читала докатастрофную художественную литературу, там такого и в помине не было. Там была любовь, страсть, расчёт, но никак не подбор по физиологическим параметрам, более того, это даже считалось чем-то стыдным. Для нашего времени стало нормальным просить справку о здоровье, прежде чем вступить в близкий контакт. Наверное, сейчас мы стали куда ближе к естественному отбору, чем двести лет назад…

Я приехала в Подразделение, поднялась наверх, прошла мимо запертого конференц-зала и пустого, тёмного кабинета Максвелла. Странно, но совещаний не планировалось, Иен срочно уехал. Хоуп Стельман вызвала его на «материк» — вглубь страны, где жили и работали члены Нового правительства и где скапливалась большая часть населения, имевшая средства и возможности уехать подальше от океана. Я прочла это в личном сообщении, которое он оставил мне в рабочем мессенджере. Причиной срочного вызова была сделанная мной фотография.

«Работай по плану», — завещал мне Максвелл перед отъездом. По плану у нас были рейды по объектам общественного назначения. Кому-то придётся заниматься рутиной, пока главы Подразделений решают нашу дальнейшую судьбу, и, конечно же, это предстояло мне. Я была уверена, грядёт разбирательство, перетряхивание всей военной комендатуры и последующая реорганизация всей её структуры, и меня, как свидетеля, затаскают по инстанциям. Я заперлась в своём кабинете, села на стул и уронила голову на скрещенные руки. Тяжесть грядущих перемен ощущалась почти физически.