Мятущаяся Украина. История с древнейших времен

Из Корсуня Хмельницкий отправил Кривоноса со своим корпусом в город Бар, в котором, по донесениям, собралось немало поляков и евреев, которые сбежали из Волыни и Подолья. Кривонос, прибыв на место, нашел его в состоянии обороны, с достаточным гарнизоном.

Первая атака казаков на город была успешно отбита гарнизоном и горожанами с большими потерями с обеих сторон. Кривонос, не имея достаточно артиллерии для формальной осады города, прибегнул к хитрости: за одну ночь, запасшись достаточным количеством сена и соломы, велел их связать в кули и, смочив часть их водою, набросать во рвы с одной стороны города и городских валов, которые находились со стороны ветра, а потом всё это подпалили. Образованный мокрой соломой и сеном большой дым полностью накрыл одну сторону города. В этом месте подготовили лестницы и пехоту для штурма. Как только гарнизон и народ городской собрались к месту пожара для отражения нападения, то с другой стороны, закрытой дымом, поползла пехота казацкая на городские валы, отбила одни из ворот, в которую вошла пехота с артиллерией и начала жестокую и неожиданную атаку на мещан и гарнизон с тыла и фланга. Они, после короткого сопротивления, будучи разбиты и рассеяны, убежали – одни с гарнизоном в замок, а другие попрятались в домах. Пехота, преследуя беглецов, вошла следом за ними в замок и им овладела. И тогда началась ужасная резня, от которой больше всего пострадали евреи, которых в живых не осталось никого. Их выбросили из города и зарыли около 15 тысяч трупов. Немало перебито и поляков, остальных помиловали и отправили в Польшу. Город был ограблен и оставлен под управлением тамошних русских горожан с казацким гарнизоном.

От Генерального есаула Родака 13 июня Хмельницкий получил известие, что он, очистивши от поляков и евреев Чернигов с околицами и всю Стародубщину с городом Стародубом, поспешил со своим корпусом к городу Новгород-Северскому, где, по информации, которая дошла до него, собралось немало поляков и их войск, отрезанных его корпусом от Литвы, Смоленщины и Белоруссии. По пути встретился он с хорунжим Новгородского повета Фесько Харкевичем со 110 старых реестровых того повета казаками, находящимися уже в отставке, и рассказали ему о состоянии и числе войск польских с их шляхтой, которые укрылись в Новгородском замке под командою воеводы Сиверского Яна Вронского.

Родак, не имея от горожан ни помощи, ни сопротивления из-за малочисленности со времен всеобщего их уничтожения, устроенного польскими войсками, что водились тогда с московским самозванцем Отрепьевым, приступил к городу спокойно и, разместившись табором возле Ярославских потоков, начал атаку на город с Зубровского рва, названного так по бывшему здесь княжескому зверинцу и зверях, которые в нем были – зубры. Город казаки заняли без всякого сопротивления, но как дошли они к городскому замку, то нашли его неприступным и в самом прекрасном оборонном состоянии. Сверху искусственных укреплений окружали его природные балки и высокие горы, на которых размещены были пушки одна к одной, а для открытого штурма приготовлено на вершинах гор много огромных колод, которые свисали над склонами гор так, что, если бы их спустить, они могли передавить всех нападавших. После многих попыток и перестрелок артиллерией Родак не смог достичь успеха, но вскоре узнал, что из замка есть подземный ход к воде, к самой реке Десне, и приказал ночью с поперечной ему стороны вырыть другой подземный проход. И когда это было сделано, то в одну из ночей начал он фальшивый штурм замка напротив его ворот, и во время пушечной и мушкетной стрельбы с обеих сторон и нарочно поднятого крика его войсками подземным проходом несколько сотен отборных казаков вошли в замок и ударили внезапно поляков с тыла, выпустили при этом вверх ракету. По ней Родак узнал, что войско его в замке и обернуло на себя польское войско, бросился немедленно к воротам и, выбив их, ворвался со всем войском в замок. Поляки, будучи окруженными с двух сторон, потеряли всякую отвагу и стали прятаться под пушечные лафеты и по домам, но казаки везде их преследовали и перебили всех до одного. И только воевода Вронский и несколько людей с его штата, выбравшись на одну из башен, просили пощады, обещая казакам показать спрятанные все сокровища и все богатства. Его пощадили со всеми его людьми, но когда вели их по городу и встретились они с хорунжим Харкевичем против Воскресенской Соборной церкви, то Вронский, обозвав Харкевича предателем и схизматиком, выстрелил в него из картечки, спрятанной в рукаве и ранил в бок, а Харкевич тогда же выстрел во Вронского и поверг его на землю. Казаки, которые сопровождали Харкевича, и те, что вели Вронского, порубили его на куски и всех поляков, что были с ним, беспощадно тоже порубили. Но и Харкевич вскоре после этого умер.

Гетман Хмельницкий, дождавшись под Корсунем Генерального обозного Носача, который с корпусом своим вернулся с Галичины, отправился с ним к реке Случь и по пути получил сообщение, что польская армия, в составе которой были польские войска и немцы-наемники, так называемые иностранные регименты, под командою гетманов Калиновского, Чарнецького и генерала Осолинского идут ему навстречу и разместились возле местечка Пилявцы. Хмельницкий форсированным маршем поспешил к Пилявцам, напал на поляков в то время, когда они только разместили свои укрепления возле табора, но еще не укрепились, и это было 6 августа 1648 года, в день Преображения Господнего, во вторник на самом рассвете. Бой начался с обеих сторон жестокий и смертельный. Немецкие драгуны, построившись своими порядками, наступали на казаков фронтом, но казаки, допустив немцев на карабинный выстрел и выстреливши в них из своих винтовок, немедленно разошлись в стороны и стали нападать на немецкий фронт сзади. И пока их фронт сделал оборот для обороны, то уже задние их шеренги перекололи пиками и повалили на землю, а после следующего поворота фронта тоже сделано и с другого бока. И так драгуны вскоре были расстроены и перебиты, но другие войска, прежде всего немецкая пехота, защищались и наступали с удивительным мужеством и большим искусством Подвижная их артиллерия очень много погубила пехоты казацкой, и гетман, заметив это, немедленно прикрыл ее конницей. И когда конница своими маятниковыми наездами заняла пехоту немецкую, то пехота казаков сзади конницы перешла неприметно к местечку и из него, перебравшись по садам на середину вражеской армии, вдарила из мушкетов и пушек и, не останавливаясь, бросилась с пиками на поляков, которые, отстрелявши из своих мушкетов, не могли выстоять против пик казацких и начали разбегаться во все стороны и потеснили пехоту немецкую. И эта пехота, совершив поворот своим фронтом для обороны поляков, обернулась спиной своей к коннице казаков, которая со всей мощью двинулась на немцев и перемешала их ряды, расстроила линии пехоты, заодно при этом захватила и их артиллерию. Поэтому перемешанная польская армия, отступая без всякого порядка, не могла долго защищаться против войск казацких, что наседали следом, и, наконец, она бросилась в разные стороны. Казаки, преследуя беглецов, устроили среди них огромное побоище. Если бы не приостановила резню ночь, что неожиданно наступила, и большая темнота, то мало кто бы спасся. Но и так было посчитано на месте свыше 10 000 польских и немецких трупов, том числе и самого гетмана Калиновского, расстрелянного и пробитого пиками, со многими офицерами, которых похоронили при польском костеле с надлежащими воинскими почестями. Обозы со всеми запасами и артиллерия достались победителем, и та добыча, как нарочно, была приумножена свадьбой в местечке польского вельможи, на которую съехалось очень много знатных поляков из известных семей, которых помиловали, а пожертвовали они лишь дорогими вещами, сервизами и лошадьми на пользу войска.

Пленных в Пилявской битве 11 офицеров и чужеземцев Хмельницкий отпустил под честное слово и подписке, что они против казаков больше воевать не будут, a 13 поляков отослал своему сыну Тимофею в Крым, чтобы он передал их как подарок хану. Трех же поляков и ротмистра Томаша Косаковского, мечника Яна Червинского и волонтера Людвика Осолинского отправил в Варшаву, и через них 11 августа 1648 года отправил Хмельницкий королю Владиславу и всем чинам республики прошение свое следующего содержания: «Свидетельствую небом и землею и самим Богом всемогутним, что поднятое мною оружие и обильно пролитая им кровь христианская есть дело рук некоторых магнатов польских, которые противятся власти наияснейшего короля нашего, этого помазанника Божьего и наимилостивейшего отца нашего, и которые следуют своим тиранским наклонностям и мыслями на погибель русского народа. Это они жаждали людской крови, это они искали жертвы этой законопреступной и варварской, и пусть ею насытятся. А я умываю руки перед народом и всем миром, что вовсе не повинен в пролитой христианской крови единоплеменной. Ведомо всем чинам республики, ведомо и самому наияснейшему нашему королю, да и сами архивы государственные свидетельствуют, сколько было подано посланий, сколько было жалоб и прошений горьких и убедительных от чинов и русского народа об учиненных ему своевольными поляками и их пьяным воинством несносных насильств, грабежей и всякого рода тиранства, которые могут быть и существуют разве только среди самых диких народов. Но никто к тем жалобам не прислушивался, никто не сделал из них хотя бы обычного расследования и сатисфакции, сами жалобы считались преступлением и плохим намерением. Оставлен и брошен народ наш на уничтожение своевольной солдатни и хищного еврейства и брошен в дикое рабство. Все для него было остановлено и запрещено, и он доведен до отчаяния, что никто за него уже не заступится и не скажет доброго слова. И так и одноплеменные ему поляки не только не признавали единокровной братии своей, сарматов, но не признавали даже его за божье создание, придав ему унизительных титулов хлопа и схизматика. Заслуги русских воинов в тяжелых битвах с чужеплеменниками, проявленные в защите и расширении границ польских, забыты и бесстыдно растоптаны и пренебрежены поляками. Пролитая за них кровь русская и погибшие на полях битв тысячи и тысячи русских воинов награждены от них виселицами, сжиганием в медных быках, кольями и всякого рода мучениями и варварством. Но правосудие божье, что наблюдает за поступками человеческими, перестало терпеть такие лютости и варварство, и подвигло народ к защите собственной жизни, а меня избрало своим слабым орудием его воли. Этот промысел божий явно проявился в поражениях поляков, которые нанесены им явно неравными силами казаков в семи главных битвах и во многих штурмах и боях. Польские армии разбиты и рассеяны, их вожди с начальством уничтожены, многие отправлены в плен татарский. Пусть этой мерой, какой они мерили, воздастся и им! Остается разрушать жилища польские и уничтожать их семьи, как отмщение за русских, что это терпели. Но я суд божий на душу мою призываю, что не желаю и не ищу мщения унизительного для христианства и человечества, которые принадлежит единому Богу и его правосудию в день, когда подвергнутся истязанию все цари земные и власть предержащие всего этого мира за все человечество, что погибло от них и по их вине, и за невинно пролитую кровь от самой поры, когда брат убил Авеля. И поэтому обращаюсь к тебе, наияснейший король, справедливый и любимый наш монарх, обращаюсь и к вам, его советникам и польским вельможам, побойтесь бога милосердного, подавите вражду и отбросьте злобу ее, такую гибельную для собственных ваших народов, восстановите в них мир и тишину, пусть живут и вас прославляют! Это только от вас зависит! А я всегда готов исполнить то, что долг мой и обязанность перед богом и народом от меня требует».

Отпущенные Хмельницким пленные Косаковский, Червинский и Осолинский дали ему слово чести, что доставят ответ на его послание обязательно через две недели или сами появятся у него и перескажут услышанный от правительства ответ на послание гетмана. Однако ни того, ни другого, несмотря на честное слово, поляки не сделали, и больше у Хмельницкого не появились. И он, возобновив военные действия против поляков, 29 августа выступил с войсками от Пилявцев на Галичину и, идучи походом, отправил в обе стороны отряды своего войска с повелением очищать города и села Малороссии от управления польского, униатства и еврейства и устанавливать в них на правах и обычаях русских бывшие строй и вольности, что делала и остальная армия по пути следования. При этом те из поляков и евреев, которые жили, не угнетая русский народ и были ему полезны, пребывая только в свободных промыслах и ремеслах, оставались на своих местах без всякого ущерба. По этим же правилам и большой торговый город Броды, наполненный почти исключительно евреями, остался в бывшей своей вольности и целости, поскольку было признано русскими жителями, что такое состояние полезно для их оборотов и заработков, а только взята у евреев небольшая контрибуция сукнами, полотнами и шкурами для того, чтобы пошить казакам мундиры и обувь, и на прокормление войск кое-что из провизии.

Во время похода у Хмельницкого появились молдавские бояре Ваница и Курузи с двумя другими и с письмом Господаря молдавского Василия Липулы, в котором он жаловался, что Господарь валахский вместе с Рокочем, князем венгерским, напавши войсками своими на Молдавию, опустошили ее преступным способом, без провозглашения формальный войны и национальных претензий, и самого его согнали с правления. И что он просит у гетмана помощи и защиты с ведома султана и правительства турецкого, по доброму соседству и согласию народа русского с Молдавией и по близости от нее на этот раз победоносных войск казацких, им Хмельницким управляемых с такою громкой славой, которая на все стороны разошлась и особенно турок восхищает, которым всегда было противно вероломство и непостоянство народа и правительства польского. Но сами турки оказать помощь в настоящее время никому не могут по причине ненадежного положения их с соседними государствами, а особенно с Венетами и Египетскими беями. Хмельницкий принял молдавских послов приветливо и, отпуская их к Господарю Липуле, на словах сказал, чтобы Господарь доставил ему письменные уверения от Порты о желаемой помощи для провинции, которая находятся в ее протекции, а без этого никакие правила политические не позволяют входить в чужие земли с вооруженной силой. При получении такого заверения он готов помочь Господарю Молдавии в обороне и защите справедливости против таких наглых недругов. А пока это находится в исполнении, позволяет он Господарю расположиться со штатом своим в малороссийском городе Могилеве над Днестром под охраной тамошнего гарнизона.

Достигнув в Галичине одного из главных городов, которым был Львов, построенный еще князем киевским Львом Даниловичем, он взял его в осаду, окружив его войсками со всех сторон. Имея в своей армии достаточно инженеров и пушкарей из плененных иностранцев, которые поступили на русскую службу, открыл осадной артиллерией по городу слабую пушечную стрельбу. После запущенных в город и его замок нескольких сотен бомб и ядер, вызвав ими пожар еврейской синагоги и купеческих магазинов, вынудил граждан выслать от себя депутатов в казацкий табор с просьбой к Хмельницкому пощадить город. Они его ему сдают и никогда его не закрывали, а сделали это польские войска, которые закрылись в замке, и с ними жители ни в чем не согласны, а, наоборот, терпят от них большое притеснение и своеволие. Гетман, потребовав от горожан военную контрибуцию и согласовав с ними ее размер, взял в заложники из самых известных семей городских 49 человек, а потом, заняв своими войсками город, приступил к замку, который был еще закрыт и оборонялся гарнизонам. Но когда с вытащенных на крышу одного из костелов пушек начали бить ядрами в середину замка и бросать в него бомбы, то гарнизон, поднявши на батарее белый флаг, выслал от себя депутатов и просил пощады, отдавая замок со всеми запасами победителю. Капитуляция была подписана об этом с обеих сторон, разоруженный гарнизон был отпущен в Польшу с условием не служить больше против казаков никому из гарнизонных чиновников и рядовых, в противном же случае виновные, которые будут взяты в плен после этого, понесут позорную кару, то есть будут повешены. Итак, овладев городом с его войсками и всеми запасами и взяв с горожан договоренную контрибуцию деньгами в 100 000 золотых талеров и разных сукон, Хмельницкий с огромными продовольственными запасами и другими мелочами для войска оставил город под управлением горожан и с казацким комендантом и гарнизоном.

От Львова Хмельницкий продолжил свой поход с войском к городу Замостье и по пути, как и до этого, очищал русские селения от поляков, униатов и еврейства. Приближаясь к городу, казацкие войска были встречены стрельбой из мушкетов польской пехоты, которая засела в окопах городских садов и огородов, но посланные Хмельницким пехотные отряды казаков скоро выгнали поляков из окопов и многих перебили и взяли в плен, остальные спрятались в городском замке и открыли из него стрельбу из пушек. Хмельницкий, взявши в осаду город, увидел открытые ворота и много людей, которые собрались возле них. Посланный к ним ординарец гетмана доложил Хмельницкому, что те люди являются горожанами, которые просят разрешения явиться к нему с мирными просьбами. Хмельницкий сразу дал разрешение, и горожане, что состояли из поляков и евреев, которые жили в городе с промыслов и ремесел, встали на колени и просили Хмельницкого принять их город с жителями под свою опеку, заявляя, что они с замком и его гарнизонам не имеют никаких отношений и согласия, а подчиняется он коменданту польских войск, которые их притесняют своими вымогательствами и своеволием. Гетман, обещая гражданам не делать им никакого зла, если сами не вызовут это какими-то причинами, занял своим войском город и начал делать распоряжение по штурму замка. С домов граждан собрали все лестницы, на рассвете по ним полезла пехота казацкая на валы замка, но, спустившись в него, казаки удивились что на валах никого не нашли. Только по батареям изредка были видны расставленные часовые, которые при приближении казаков сразу испугались, побросали от тебя мушкеты и, став на колени, просили пощады именем святой панны Марии. В связи с произнесенным таким великим именем им сразу была дарована пощада и всех помиловали без всякой злобы. Они рассказали при этом, что гарнизон польский под командою наместника Хребтовича и других урядников вышел ночью из замка тайными воротами, бросив больных и раненых и несколько часовых, приказав им под присягою и угрозами подавать всю ночь голосовые отклики, а на рассвете открыть ворота замка и выйти к врагу с известием, что гарнизон ушел к городу Збаражу. Замок был казаками занят, в нем обнаружено много войсковых запасов, но хлеба и иных продовольственных припасов не нашлось. Гетман, оставив в замке свой гарнизон, а в городе бывшее управление и взяв с горожан легкую контрибуцию, только для гарнизона, харчами и некоторыми припасами, отступил от города.

Возвращаясь от Замостья, Хмельницкий с войсками, проходя русские города, восстанавливал в них русские порядки вместо польских. Обнаруженные в этих городах и в окрестностях поляки, которые здесь руководили русским народом, выкупали себя контрибуциями, которые шли на пользу войску, а пленных потом высылали за реку Случь, от чего потом появилась народная поговорка: «Знай, ляше, по Случь – наше».

Приближаясь к местечку Полонному, Хмельницкий встретил сына своего Тимофея, который прибыл из Крыма с тамошним мурзой Тугай-беем, в команде которого было четыре тысячи конных татар, посланные Хмельницкому по давнему обещанию от крымского хана. Хан извинился через мурзу за задержку с высылкой войск, что случилось из-за нерешительности Порты в различных ее военных действиях, в которых он вынужден был брать участие. Но Тимофей Хмельницкий сказал наедине отцу, что хан не хотел оказывать ему помощь, а только хитрил, чтобы себе что-нибудь схватить и приобрести в связи с соседскими неурядицами, и поэтому он тайно сносился с польскими вельможами, особенно с сенатором князем Яремой Вишневецким. Эти связи осуществлялись через известного крымского купца армянина Джерджия, который торгует в Польше и ездит туда через Бессарабию и Валахию. Он же часто и подарки полякам привозил. А когда в прошлом месяце прибыл царский придворный Бостанжий с секретным письмом от султана, то хан, отдавая ему, Тимофею, небывалые до того почести и ласки, сказал, чтобы собирался на Русь с мурзой и снаряженным при нем корпусом. Но он, между тем, с помощью многих подарков узнал от кабинета ханского, что султан, описав хану о больших успехах гетмана Хмельницкого против Польши и крайнюю ее обессиленность, велел ему стараться всячески склонить гетмана отдать себя с русским народом под протекцию Турции на правах и вольностях Молдавии, Валахии и самого Крыма и чтобы он ничего не жалел, чтобы угодить и услужить гетману и русскому народу. Но при отправке мурзы подслушал один из придворных ханских, завербованных Тимофеем, что хан наедине с мурзой имел долгий разговор о его подходе и сказал ему на прощанье: «Помни всегда и не забывай, что хитон ближе к телу, чем чекмень».

Гетман Хмельницкий здесь же, возле Полонного, получил через боярина молдавского Костати письмо от Силистрийского паши Узук-Алия, в котором он, излагая волю султана в специальном послании в адрес паши, просит гетмана помочь Господарю Липуле в борьбе с врагами, против которых использовать турецкие войска не позволяют сейчас важные политические обстоятельства, и что султан, его государь, будет очень обязан гетману во взаимных услугах. Гетман был чрезвычайно доволен этим известием, которое давало ему повод избавиться от мудрого Тугай-бея и его татар, всегда ищущих выгоду, называемую «ловить рыбу в мутной воде». То есть имеют врожденную наклонность только лишь к хищничеству и всякого рода предательству, занесенными, видимо, с их бывшей родины Великой Татарии, известной своим хищничеством и наездами, откуда богословы ждут нового нашествия, вызванного корыстной и грубой поганской системой Гога и Магога, ради всемирного побоища. Очаровав Тугай-бея роскошным приемом и подарками, Хмельницкий уговорил его выехать со своим сыном Тимофеем и объединенным войском в Молдавию на помощь тамошнему Господарю. Отправлен туда был корпус с 8 тысячами реестровых и охочекомонных казаков со всеми татарами Тугай-бея, командовать корпусом назначен Тимофей Хмельницкий вместе с Генеральным обозным Носачом и известными полковниками Дорошенко, Станаем и Артазием. Корпус отправился в Молдавию 17 сентября 1648 года.

От Полонного Хмельницкий, распустив свои войска по квартирам приграничных городов и сел, сам со своей гвардией, которая состояла из чигиринского полка и трех сотен волонтеров, и со всем штабом отправился в Киев для принесения благодарственных богу молитв за освобождение Малороссии из польского ярма. Прибыл он туда 1 октября, в воскресенье. Малороссийское шляхетство и казацкое товарищество, самые уважаемые граждане, заблаговременно собравшись в Киеве, встретили гетмана за городом с надлежащим уважением, проявив к нему самые добрые свои чувства и свою благодарность за несравненные подвиги его и труды, отданные родине. И здесь же назвали и провозгласили его отцом и освободителем отчизны и народа. Гетман, поблагодаривши кратким словом за их добрые слова и особенно за воинство, что из их семей к нему собралось и такое мужество в боях проявило, вошел в город и направился прямо в соборную Софийскую церковь. Там, высушив божественную литургию, отправил молебен и благодарил бога по-христиански с покорным сердцем, в слезах и рыданиях. Потом, обратившись к урядникам и народу, призвал их быть всегда благодарными богу, а к родине ревностными, внимательными и между собой приязными, не упуская из мыслей обязанностей своих по защите родины и своей свободы, без чего можно снова впасть в дикое рабство и неволю. Непримиримые наши недруги, поляки, побиты только и обессилены, они не уничтожены и могут снова собраться и воевать с нами, заприметив самую малую слабость нашу и несогласие, о чем сам спаситель наш и бог говорил нам, и мы видим, как всегда бывает, что любой народ и царство, «которые разделились, не выстоят, и любой дом, который разделился, запустеет».

Пребывая в Киеве, гетман 9 октября впервые тайно отправил в Москву Генерального судью Григория Гуляницкого с письмом к царю Алексею Михайловичу, в котором указывал, что теперь самый подходящий момент, чтобы царь отобрал у поляков город Смоленск со всеми окрестностями и всю Беларусь, захваченные поляками в бурные времена предыдущих битв русских с татарами, пуще всего с подставленными от них самозванцами, и что он, Хмельницкий, очень желает и готов помочь его величеству в таком справедливым деле и в такое время, когда польские силы повсеместно им разбиты и рассеяны, и сама Польша пребывает в крайнем бессилии. Наоборот, его войска казацкие, будучи в прекрасном состоянии и разогнавши поляков, остаются почти без дела.

Царь Алексей Михайлович, по своей осторожности, ничего не написал Хмельницкому, а прислал к нему князя Василия Васильевича Бутурлина вместе с Гуляницким и через них поблагодарил Хмельницкого очень тепло за его такое большое внимание к нему, царю, и его державе единоверной и единоплеменной народу Малороссии, передав при этом на словах, что его народ понес многие разрушения и утраты во времена междуцарствования и чрезвычайных войн, а само государство потрясено ими до самого основания. Поэтому нам нельзя еще пуститься на новые войны без надежных союзников и друзей. Но если бы он, Хмельницкий, и народ малороссийский соединился навеки с царством его московским, то тогда бы мы имели поступки надежные для общей пользы, о чем советует ему подумать и царю искренне открыться. Он же со своей стороны обещает и обнадеживает честью и совестью христианской и царской принять их как своих кровных и установить все согласно договоренностям думных людей и народным обычаям.

Польский король Владислав Четвертый, который всегда относился с симпатией к русскому народу, получив через пленных польских офицеров письмо Хмельницкого, убедительное по содержанию, что касалось мирных предложений, которые могли сохранить общую родину от окончательного разрушения из-за продолжающейся жестокой междоусобицы, прислал Хмельницкому в Киев воеводу Киевского Киселя и князя Четвертинского со своим рескриптом, которым он утверждал Хмельницкого в гетманском титуле. Присланы были и знаки, которые тот титул обозначали и которые послы Хмельницкому вручили, а именно: гетманская булава, обсыпанная бриллиантами, бунчук в жемчуге и горностаевая мантия. Гетман, поблагодарив короля и послов за эту очень важную посылку, а больше всего за склонность к миру, в свою очередь одарил подарками послов и отправил их к королю с мирными уверениями. Но как только послы вернулись, противная королю партия польских вельмож и чиновников, подговариваемая Примасом и князем Яремой Вишневецким, отбросила с возмущением мирные намерения короля, а послов его выгнала, лишила должностей и титулов, рассматривая мирные планы, как угрозу бесповоротной утраты русских усадеб, ею силой захваченных, и тамошних должностей, которые приносили ей большие доходы. Король этим поступком от своих подданных был сильно сконфужен и, не имея силы и способов сопротивляться своим врагам, впал в глубокую депрессию и от того 31 октября 1648 года умер. Хмельницкий, получив эту грустную весть, горько заплакал и повелел по всем церквям и по всей Малороссии отправить за душу королевскую панихиды и сорокоуст и вписать его в церковные поминальные субботники с приложением имени Владислава: «Пострадавшего правды ради и за народ благочестивый».

После смерти Владислава королем стал его брат Ян Казимир. Он в декабре того же года направил к гетману Хмельницкому снова воеводу Киселя с предложением, что начатые его братом мирные договоренности будут приняты, если Хмельницкий согласится воевать вместе с ханом крымским и польскими войсками против Московского царства, которому будет объявлена война с требованием удовлетворить претензии Польши к Московии и вернуть турецкому султану и хану крымскому Астраханское царство с городом. А он, Хмельницкий, получит в нем соответствующую долю. Хмельницкий на это предложение огласил воеводе свое решение, основанное на честности и справедливости, что воевать с державой христианской, его народу и ему самому единоверной и единоплеменной, да еще и за чужие интересы, считает самым тяжким грехом перед богом и большим позором перед всем миром. Ибо он верит без сомнения, и того никто возразить не может, что защищаться естественным образом позволяет человечеству против кого бы то ни было из своих врагов, а нападать на человечество и терзать его своеволием из-за своего каприза есть разбой, варварство и просто зверство, ни чем не оправданные, и он лучше от всего на свете откажется, чем нарушить эти правила христианские и общечеловеческие. Воевода сколько ни уговаривал Хмельницкого, привлекая разными посулами и обнадеживанием со стороны короля и Речи Посполитой, однако поколебать позицию гетмана не смог и вернулся ни с чем. Хмельницкий, по отъезде Киселя, сразу тайно отправил в Москву судью Гуляницкого с сообщением о состоявшейся встрече с посланцем польским. А он, Хмельницкий, по своей искренности к царю и его народу, советует упредить вражеский замысел, направив на Смоленщину царские войска, а от Крыма и нашествия татарского принять оборонительные меры, а он всегда царю и народу его верный помощник и готовый для того со всеми войсками своими казацкими. Царь через посланца очень искренне поблагодарил гетмана и, снявши с себя дорогой крест, послал его в подарок Хмельницкому с заверением, что за такие искренние отношения будет он ему благодарным и самым надежным приятелем, а советы его обдумает со своими думными людьми и о том ему сообщит.

Царь Алексей Михайлович в феврале 1649 года послал от себя к польскому королю князя Алексея Трубецкого и боярина Пушкина с требованием вернуть Смоленск или заплатить за него 100 тысяч рублей деньгами. Послы, возвращаясь из Варшавы от короля, по повелению царя заехали к гетману Хмельницкому и рассказали ему, что король, выслушав их требования и взявшись рукой за свою саблю, сказал, что он саблей ответит за Смоленск и на все претензии московские. Между тем, по приказу царя, послы упрашивали Хмельницкого, чтобы он объединил русский народ и казацкое войско с царством Московским на таких условиях, которые они считают необходимыми, а царь готов признать его, Хмельницкого, князем, который будет править на малороссийской земле, и объявит тогда войну Польше за Смоленск и Белоруссию. Гетман аргументированно доказывал послам царским, что народ, им руководимый, есть народ свободный, готовый всегда умереть за свою свободу до последнего человека, и этот характер у него врожденный и не очень удобный для начальства. При этом, несмотря на его внешнюю простоту, он рассудителен и прозорлив, умеет ценить важность государств и народов. Поэтому необходимо именно царю сейчас объявить войну Польше по двум важным причинам, более политическим: первое, чтоб народ малороссийский узнал прямо и убедился в искренности к нему народа Московского, который будет воевать, помогая ему в борьбе с поляками; а второе, чтоб малороссияне, увидевши мужество народа Московского, изменили о нем суждение, как о слабом народе, которое сложилось во время владения поляками Москвой и почти всем царством. А без этого, хотя бы он и согласился с царем, но со старым народу надежды будет мало.

Новый Король Ян Казимир в начале 1649 года объявил во всем королевстве всеобщее наступление на казаков и на их гетмана Хмельницкого, то есть повелел вооружиться всему своему народу, способному владеть оружием. Таких оказалось более 300 тысяч человек. Сборным местом польской армии назначили города Лоев, Слуцк и Збараж.

Хмельницкий, принимая меры против польского наступления, умножил свои войска до 70 тысяч, а в городах образовал и оставил милицию из старых казаков и товарищество из молодых, что должны были пойти на доукомплектование реестровых полков. Войска казацкие начали свое движение с 1 марта, и один их корпус под командованием полковников Мартына Небабы и Антона Гаркуши отправлен к городу Лоеву и реке Припять для удержания или затруднения похода литовских войск, а другой под командованием Генерального есаула Богуна и полковников Иосифа Глуха и Данила Нечая отправлен к городу Луцку. Обоим дано одинаковое от гетмана наставление: удерживать противника на его позициях насколько возможно, а далее затруднять его движение на переправах через реки и во всех маневрах, отступая всегда к главной своей армии, которая свой поход направила к Збаражу, куда планировал прийти сам король с главным польским войском.

Гетман Хмельницкий торопился с армией к Збаражу, прибыл туда 25 марта на рассвете, застав там стотысячную польскую армию под командованием старого Коронного гетмана Яремы Вишневецкого, самого лютого врага казаков, со многими молодыми генералами и другими чиновниками, собранными чуть ли не со всей Польши. Польская армия стояла уже в боевых порядках, когда к ней приблизился Хмельницкий. На счастье гетмана, из-за ошибки польских военачальников в первые ряды боевой линии были выставлены молодые солдаты, необученные, только что призванные в армию, которые только умели стоять и держать мушкеты, а старые и опытные были построены во второй линии, очевидно, с тем расчетом, чтобы удерживать первую линию на своем месте. Но именно это и стало причиной губительной развязки для поляков. Казацкая армия была построена в три фаланги, состоящих из пехоты и спешившейся конницы. Два конных отряда шли по флангам, а корпус пехоты и конницы шел сзади резервом. Один фланговый отряд занял сразу высоты, оставленные поляками напротив их фланга. Фаланги казаков шли тихо, несмотря на пушечную стрельбу противника и стрельбу из мушкетов. Приблизившись к передовым вражеским линиям, казаки открыли тоже стрельбу из пушек и мушкетов с большим успехом и поражением передовых линий, которые неожиданно смешались и подались назад. Поднятый казаками крик усилил их страх, и они, отступая спиной, а потом совсем повернувшись, начали бежать, смешали вторую линию и почти собой ее завалили. Казацкая пехота, ускорив шаг, напала сразу на вторую линию и, не дав ей построиться и освободиться из толпы убегающих, ударила по ним пиками. Убийство продолжалось несколько часов с невероятными потерями для польского войска. Они, не имея времени набивать мушкеты, спасались бегством, опрокидывая друг друга. Казацкая конница, пользуясь той же сумятицей, ударила убегающего врага с флангов, и ей только и оставалась, что рубить и колоть поляков, убегающих в панике. Наконец, они спрятались в городе, оставив на месте весь обоз с огромными грудами мертвых и всей артиллерией – 57 пушек со всем снаряжением. Тела мертвых несколько дней свозили далеко за город и там их хоронили для того, чтобы исключить вонь и вредные испарения. Всего было похоронено 19 373 поляка при минимальных потерях казаков. Среди убитых поляков было много чиновников и знатной шляхты, которых похоронили отдельно, самого Вишневецкого, тяжело раненного в бедро, отнесли в город на солдатском плаще.

Хмельницкий хотя и знал, что в городе артиллерии и запасов почти не было и поэтому штурмовать город очень удобно, но знал он при этом и то, что запаса продовольствия на такое количество людей, которых осталось в городе, хватит ненадолго, поэтому решил город держать в осаде и уморить поляков голодом, а своих воинов сберечь для дальнейших битв. Поэтому, сжегши форштадт вокруг города, замкнул его со всех сторон, а против ворот и всех проходов устроил редуты, укрепленные артиллерией и сильной охраной.

Между тем, после 1 июня, стали возвращаться в армию отдельные корпуса казаков, и первый из них, полковник Небаба, доложил гетману, что князь Радзивилл с войсками литовскими числом 80 000 человек, переправившись через реку Припять возле города Лоева, предварительно разрушенного им, Небабой, нападал на его корпус своими авангардами 4 раза. Но он всегда их отбивал и наносил армии Радзивилла на переправах рек и при других маневрах значительные потери, особенно много перетопил их обозов с запасами в Припяти. Однако, не имея сил противостоять такому множеству войск, отклонился от него возле Киева, а Радзивилл начал осаду Киева и сжег его нижний форштадт, называемый Подолом. Генеральный есаул Богун, прибыв с корпусом от Слуцка, докладывал, что он, пройдя с корпусом до Бреста, разрушил этот город и местечки Вишницу, Бобр и другие. После многих стычек с поляками вернулся в город Слуцк и обнаружил возле него в таборах и по селам много отрядов польских войск, перебил их несколько тысяч, а остальных загнал в город, забравши, как добычу, все их обозы, запасы и много верховых и вьючных лошадей. Осаждать город не стал из-за многочисленности войск польских в этом городе, насчитывающих до 100 тысяч и в связи с приближением войск короля, который спешит к Збаражу с регулярным войском и гвардией.

Гетман Хмельницкий после донесения Богуна сразу выступил с главным войском навстречу королю и его армии, а при Збараже оставил писаря Кривоноса с сильным корпусом. Через два дня дороги от Збаража Хмельницкий узнал, что армия короля с самим королем уже недалеко от него. Он, выбрав удобное место при местечке Зборове, подготовил свои войска для битвы, умножив пехоту свою спешенными казаками, поставив ее тремя фалангами в широкую линию, а в интервалах между фалангами и их флангами установил мощные батареи, обведенные глубокими и широкими рвами.

Фланги линии примыкали один к болоту и к нему проведенному рву, а другой – к лесу, также окопанному на значительное расстояние. Линия пехоты была растянута и укреплена, чтобы враг многочисленностью своею не мог ее окружить. Сзади линий, в самой середине, оставлен резерв из пехоты и конницы, который мог вмешаться в бой в слабых местах. Значительная часть лучшей конницы была поставлена спереди линии на ее левой стороне за лесом, и ее командирам был отдан приказ: как только польская армия пройдет мимо них и приблизится к пехоте казацкой линии, то сразу сделать рассыпную атаку конницей во фланги и тыл вражеской армии, тем самым рассеяв ее внимание и осторожность, чтобы она, считая себя атакованной со всех сторон, не могла прорваться за линию. Кроме этого, всем воинам Хмельницкий сделал краткое, но очень важное напутствие, доказывая, что от нынешней битвы зависит счастье и несчастье наше и нашей всей родины, в которой отцы, братья и дети наши протягивают к нам руки, моля об освобождении от позорной и тиранской польской власти, а мертвые наши, убитые и замученные поляками, призывают нас самим богом и верой в него, поляками униженной, требуют праведной мести за кровь их, поляками пролитую и всегда униженную. Но при этом гетман строго наказал всему воинству своему, чтобы никто во время боя не отважился занести руку убийцы на короля и коснуться его, как особы священной, то есть помазанника божьего, а при всяком случае оказать ему уважение.

Среда 17 июня 1649 года является тем славным днем, который стал знаменательным в истории Малороссии. В этот день решился вопрос об освобождении народа Малороссии от польского ига, и он заложил камень новой эпохи этого народа.

Перед восходом солнца многочисленная польская армия стала в пределах видимости казацкой армии. Она своей многочисленностью напоминала грозную тучу, что закрывает горизонт и делает невидимым солнце. Ее всадники, блистая оружием и богатым убранством, представляли собой яркую молнию, разрывающую ночную темень, а от многочисленной конницы поднималась пыль вихрями до самих туч и закрывала видимость, опускаясь на землю. Гетман, разъезжая непрерывно по своим фалангам, приказывал не торопиться стрелять, а подпустить врага как можно ближе, несмотря на его стрельбу и нетерпение. Но, как только он приблизился к линиям войска, началась неожиданно стрельба из пушек и мушкетов казацких, а спрятанная конница начала рассыпную атаку на фланг и тыл вражеский. Гром стрельбы с обеих сторон и дымовая завеса, создавшаяся от непрерывной стрельбы, на долгое время скрыла момент решения битвы. Наконец крик, который возник внутри польской армии, дал знать, что новобранцам приказывают не отступать из линии, которая во многих местах разорвала свой фронт и образовала в нем большие интервалы, перемешав и приведя в беспорядок старых вояк. Заметив это, гетман выслал в слабые места врага одну фалангу своей пехоты с частью конницы, взятых из резерва. Пехота, ударив на состоявшего в беспорядке врага пиками, сразу обратила его в бегство. Враг, что намеревался окружить высланную пехоту, был встречен казацким резервом и вынужден был также бежать, а потом и армия польская, сначала подаваясь постепенно назад, наконец совсем побежала в замешательстве. Гетман, оставив на месте боя из осторожности одну только фалангу, велел всему остальному войску гнать врага. Гибель поляков была страшная и повсеместная. Вся конница, которая только что совершила рассыпную атаку, нападала на убегающего врага целой лавой или фронтом, и он, будучи в расстройстве, не мог стоять и обороняться против пик, спасался бегством. Сам король несколько раз был окружен казаками, но к нему никто не прикасался и оружия на него не наставляли, пропускали с уважением. Король бросил от себя в одну ватагу казаков кошелек с деньгами, в другую – золотые часы ее командиру, который, принимая их, снял с себя шапку, заверив короля, чтобы он ехал спокойно и ничем не тревожился, ибо никто его не тронет, все казаки уважают его, как особу священную. Король, вздохнувши и поднявши руки, проговорил казацкому старшине: «Как меня обманули мои подхалимы и льстецы, которые называли вас, казаков, грубыми варварами. Наоборот, я вижу благородных воинов и великодушных христиан».

Погоня и уничтожение поляков продолжались до захода солнца. Дороги и поле были покрыты мертвыми и умирающими поляками на пятнадцать верст вокруг. На поле боя посчитано и похоронено до 20 тысяч польских трупов, том числе и генерал Осолинский со многими другими вельможами и знатными чинами польскими, которых схоронили в католической каплице.

Как добыча, казакам достался огромный табор польской армии со всеми обозами, запасами и артиллерией, весь табор королевский и магнатов с богатыми палатками, сервизами и экипажами. Словом сказать, обогатили той добычей всю казацкую армию.

Гетман, вернувшись с армией к Збаражу, послал в город несколько польских чиновников, взятых в плен и близких гетману князю Вишневецкому, среди которых был один из его родственников. Через них Хмельницкий просил Вишневецкого сдать город и помиловать невинный народ, который погибал в нем. Чиновники, побывав в городе, вскоре вернулись к Хмельницкому с тремя чиновниками из города, посланными Вишневецким. Они, предлагая сдачу города, рассказывали об ужасном положении войска и народа в осажденном городе. Лишившись продуктов питания, уже более месяца там питались только конским, собачьим и мясом котов и мышей. А теперь питаются всякими шкурами и ремнями и даже едят кожаную обувь. Самого князя Вишневецкого они нашли с гноящимися ранами, они видели, как он ел юшку, заправленную мясом мышей. Очень много людей уже умерло, остальные готовы съесть один другого. Хмельницкий немедленно велел одному из отрядов своих войск занять город, а войска, запертые в нем, выпустить, разоружив. Вишневецкого со всеми чиновниками и шляхтой переместить в замок и держать под арестом до дальнейшего распоряжения.

Войска, которые вышли из города, были похожи на что-то страшное, они скитались, похожие на скелеты, вымаливая у казаков пищу, падая на колени. Хмельницкий, немедленно обеспечив их продуктами, просил не торопиться принимать много пищи, ибо могут от этого умереть, и потом отпустил их по домам. Вишневецкому Хмельницкий предложил написать от себя королю и послать к нему своих чиновников, кого изберет, чтобы они вернулись с точным и определенным, чего ему ждать – мира или войны? Князь, всегда преследовавший и угнетавший русский народ, рвавший с ним заключенные мирные договора, писал королю очень убедительно, прося заключить с казаками вечный мир, чего бы он ни стоил, «ибо, – писал он, – ненависть наша к народу русскому превысила всякую меру свою, и суд божий, наверное, за него мстя».

В Збараж прибыл к Хмельницкому его сын Тимофей, вернувшийся из Молдавии вместе с крымским мурзой Тугай-беем. Они оба доложили Хмельницкому, что враги Господаря молдавского Липулы, будучи разбитыми их войсками, казацкими и татарскими, во многих битвах и в двух главных – под Яссами и Бухарестом, рассеяны и полностью уничтожены, а венгры с их князем Ракоци ушли в пределы своих границ и Господарь остался спокойным в своем правлении и в своей чести. Наедине Тимофей открылся отцу своему, что дочь Господаря Липулы княжна Ирина хочет стать его женой, на это и мать ее согласна, но отец противится этому браку, подговариваемый польским вельможей, одним из Потоцких, который предлагает в зятья своего сына, которого Ирина не терпит.

Хмельницкий поблагодарил Тугай-бея за услуги и дружбу, одарил его очень богато, умноживши большую добычу в Молдавии и Валахии, отпустил его с татарским войском в Крым, пославши с ним благодарственный адрес хану также с богатыми подарками. Паше Силистрийскому Хмельницкий писал, что, по воле султана и по его, паши, просьбе относительно молдавского Господаря, все сделано так, как он хотел, и он в своей чести успокоен и утвержден, но что касается законного и добровольного брака сына Тимофея и дочери Господаря Ирины, то отказ в этом Господаря сильно его обижает и он просит пашу в том помочь ему. Паша ответил Хмельницкому, что не только берется уговорить Господаря на такой пристойный выгодный брак, но и доложить об этом самому султану, своему хозяину, и надеется на несомненный успех.

Тем временем вернулись в город Збараж отосланные к королю чиновники князя Вишневецкого, которые привезли рескрипт королевский с повелением князю просить Хмельницкого заключить мирный трактат и прислать для этого своих уполномоченных комиссаров в местечко Зборов, куда направлены от короля его уполномоченные воевода киевский Кисель и воевода смоленский Грабовский. После такого известия Хмельницкий направил на Конгресс в Зборов Генерального писаря Кривоноса, Генерального есаула Демьяна Многогрешного и секретаря гетмана Ивана Выговского. Зборовский трактат был заключен по наставлениям и наказам Хмельницкого и подписан уполномоченными с обеих сторон 7 сентября 1649 года. Он состоял из следующих статей:

1. Русский народ со всеми своими областями, городами, селами и всякой к ним народною и национальною принадлежностью увольняется, освобождается и исключается от всех польских и литовских притязаний и унижений на вечные времена, как от веков свободный, самостоятельный и никем не завоеванный, а принадлежащий к польскому и литовскому единству согласно добровольным соглашениям и пактам.

2. Обоюдная вражда, месть и все неприязненное, что было между этими народами, прекращается, уничтожается и предается вечному небытию, всему тому дается и подтверждается полная и окончательная амнистия, которая распространяется взаимно на все три народа, а также убытки или потери, вызванные войной и невзгодами, понесенными каждой нацией и каждой особой, пусть остаются без возврата и напоминаний на вечные времена.

3. Русский народ с этого момента есть и должен быть ни от кого, кроме самого себя и своего правительства, независимым. Правительство его выбирается и устанавливается всеобщим советом и судом старшины и товарищества добровольно в соответствии с стародавними русскими правами и обычаями от всех слоев, и пусть никто им в этом не мешает, не вмешивается никаким образом, ни явным, а тем более насилием.

4. Русская религия, или греческая, является равной польской католической, или римской, и в делах церковных, в любых заседаниях русский митрополит Киевский является первым после Примаса польского, русские епископы с епископами польскими заседают наравне и так сотрудничают, как это было при короле Батории и других до введения на земле русской Унии, которую до фундамента ликвидируем и уничтожаем, поскольку она взбаламутила народы, породила между ними вражду и вскипела безмерной христианской кровью. Русская религия среди других народов, или в землях польских и литовских, зависит от доброй воли мирян и уважения, а без этого никто ее не может навязывать.

5. Границы русской земли устанавливаются и утверждаются от Черного моря по Днестру до реки Горынь, а от Горыни до Припяти, а оттуда Днепром до города Быхова, а оттуда до реки Сож и от Сожи до Смоленского уезда, а граница между речками по земле указывается и по границам сел, и какое село кому принадлежит, там и граница устанавливается, и те границы будут рассмотрены и установлены обычными судами подкоморскими и комиссарскими.

6. Верховным начальником и Господарем русской земли является Гетман, избираемый из себя чинами и войском свободными голосами, и никогда, ни в каком случае посторонний не может быть гетманом. Достоинство русского гетмана равно с Коронным гетманом и литовским, реестрового войска в полках, пополняемых от товарищества, он может иметь до 40 тысяч, охочекомонных и запорожских сколько наберется. Реестровые казаки подчиняются судам, полкам и их командирам, пока казакуют и состоят в реестрах военных. А после выслуги возвращаются под свое шляхетское право и пусть начинают подчиняться, как все общество, по своим стародавними правам и артикулам, и пусть никто их ни в чем не принуждает и не присваивает, кроме обязанностей, установленных правилами.

7. Мир и тишину народа польского с русским народом устанавливаем вечными и неизменными под клятвой анафемы и арафемы для нарушителя и предателя человеческого. Защита отечества для каждого народа есть свободная, и инициатор каждый сам за себя стоит, не приневоливая других, т. е. иначе каждый может воевать или занимать нейтралитет, не упрекая других и не мстя, соблюдая приведенные выше клятвы. Союз русского народа с польским и другими зависит только от народа, которому в Речи Посполитой считаться третьей республикой.

Гетман Хмельницкий, получив через своих комиссаров мирные статьи, сразу же очистил все польские города и села, занятые казацкими войсками, в соответствии с установленными трактатом границами, и все войска распустил по квартирам и очагам, а сам направился со своим штатом и гвардией в Киев, чтоб принести богу благодарственные молитвы за принесенные победы и восстановление мира и народного покоя. В город он вступил 1 октября с триумфом, при пушечной стрельбе с валов и церковных звонах. Народ встречал гетмана с проявлением к нему искренней благодарности и полной удовлетворенности. После совершения молебна во всех киевских церквах и монастырях гетман распорядился сделать то же самое и по всей Малороссии. Поживши в Киеве две недели, Хмельницкий отправился в Чигирин. Зборовский трактат после его ратификации королем Яном Казимиром 8 марта 1650 года был опубликован по всей Малороссии и записан повсеместно в судебные и правительственные книги с подписями Генерального есаула Многогрешного, Брацлавского полковника Нечая и секретаря Виговского.

В мае 1650 года прибыли к гетману Хмельницкому в Чигирин иностранные посланники от своих господарей с приветствием его в гетманском достоинстве, закрепленном значительными воинскими достижениями и Зборовским трактатом, признавшим русский народ свободным и ни от кого, кроме самого себя, не зависимым. Теми послами были: от султана турецкого Осман Ага с Силистрийским пашою Узук Амием и многими важными турками; от царя Московского – советник его, князь Василий Бутурлин, со многими боярами и, наконец, от короля польского и Речи Посполитой канцлер, князь Любомирский с воеводой Киселем и многими другими. Послы турецкие поднесли гетману от их императора булаву в драгоценных камнях и жемчуге, дорогую булатную саблю и дулейман, похожий на мантию с горностаевыми вставками и сорок мешков серебряных турецких левов в подарок войску, и все те подарки были в бумажных мешках и чехлах, покрытых шелком с золотыми и серебряными цветами. Послами московскими поднесены подарки из дорогих соболиных и других мехов, парчи и другой материи. Имущество, присланное для войска, было упаковано в бочки, завернутые в рогожу. От стороны польской поднесены дорогие сукна и несколько десятков дорогих ретязей (вышивок) и ковров, а имущество для войска завернуто в дорогие ковры.

Послы те были на аудиенции у гетмана. После обычных поздравлений и приветствий каждый из них предлагал от своих господарей и народов дружбу свою и союз с ним, гетманом, и русским народом, а для вечного их сохранения уговаривали гетмана с народом к себе в протекцию на условиях, которые общими соглашениями будут установлены. Причем первым их пунктом будет утверждение наследственного гетманства в потомстве и фамилии его, Хмельницкого. На это гетман решительно сказал посланцам: «Союз и дружбу я готов поддерживать со всеми народами и никогда ими пренебрегать не буду, как божественным дарам, пристойным всему человечеству. Выбирать же народом протекцию, если она ему понадобится, зависит исключительно от его доброй воли, общего совета и решения. А вот наследственное владение народом своим моей фамилией в качестве гетманов я решительно отвергаю и того вечно буду избегать, как противного правам и обычаям народным, в соответствии с которым гетманы должны избираться между всеми урядниками и самым гетманом. И я, восстановивший эти права с большими жертвами воинов от них же избранный и кровью своей права скрепивших, стыжусь даже подумать, чтобы их нарушать».

Гетман вскоре по прибытии иностранных посланцев приказал всем правительствам и городам Малороссии, чтобы от чинов и народа прибыли к нему в Чигирин на Генеральный сейм все депутаты, избранные по примеру ранее посланных в Варшаву на вольный сейм, кроме этого, повелел от каждого полка прислать по три депутата чиновных и по четыре из казаков. Этим собранным депутатам и всем чинам Малороссии гетман огласил грамоты иностранных дворов, их подарки и имущество, а также приглашение под свою протекцию. Чины и народ Малороссии, побывав 268 лет в единстве с Польшей, испробовали и слишком насытились тамошними вольностями и своеволием, то есть и доброго, и плохого опыта, испытали на себе властолюбие тамошних чиновников. Поэтому первым было их несогласие на всякую иностранную протекцию и зависимость, а тем более видеть у себя наследственное гетманство, обещанное Хмельницкому иностранными посланцами от их господарей. Гетман с клятвой вынужден был переубеждать их, что «предложенное ему наследственное правление отброшено им и на него он никогда не согласится, как на самый опасный камень, на который все, падая, разобьются и встать не смогут, и что он больше их знает, как состарившийся в политических делах, какое должно быть правление народа российского. А что касается протекций, то она нам не только полезна, но почти неизбежна, и всякий разумный человек или опытный политик с первого взгляда заметит, что само положение нашей земли открыто со всех сторон и неудобно для укрепления, что делает ее полем неведомой игры и слепых случаев. Если же вас соблазнили и добавили гордости многочисленные и великие наши победы над врагами и завоеванная тем самым почти всемирная слава, то знайте, друзья и братья, что это сработал больше народный энтузиазм, вызванный чрезвычайной польской жестокостью и крайним народным надрывом. И сколько при этом добыли мы славы, столько же добавили и завистников, которые при всяком удобном случае, а иногда и специально, ради собственной безопасности и осторожности, не упустят случая засеять в нас плевелы или возьмут нас на испытание и будут нас испытывать, как врачи испытывают своих больных, щупая пульс. И, наверное, не всегда будем такими, какие мы были и есть, то есть непобедимыми, чего ни один народ себе присвоить не осмелится, не отбросив провидения божьего… того укрепляет и подносит, а другого расслабляет и бросает вниз, в зависимости от чести и заслуг народных, а самым приметным в поражениях есть гордыня и самоуверенность народов».

Чины и депутаты, успокоенные и взволнованные речью Хмельницкого, начали рассуждать о протекции и выбирать ее между государствами, которые прислали своих посланцев. Польскую с первого же раза единодушно отбросили, об остальных мысли разошлись, но ни по оной не находили согласия. Старшие казаки вместе с гетманом соглашались на московское предложение, как от народа единоверного и единоплеменного, но молодые им противились, доказывая через своего сторонника и оратора Генерального есаула Богуна, что «в московском народе господствует лютое рабство и невольничество, что в нем, кроме божьего и царского, ничего собственного нет и быть не может, люди созданы как будто бы для того, чтобы они ничего не имели, а только рабствовали. Даже вельможи и московские бояре свой титул обычно обозначают, как царские рабы и в своих просьбах всегда пишут, что бьют ему челом. Что же касается простого народа, то все они считаются крепостными, как будто не от одного народа рожденные, а купленные из числа пленных или невольников, и те крепостные крестьяне обоих полов, муж и жена с детьми, по неведомым в мире правилам продаются на торжищах собственниками и хозяевами наравне со скотом, а нередко меняют и на собак. При этом они должны изображать еще и веселость, умелость в ремесле, чтобы скорее их купили и дороже заплатили. Словом сказать, объединяться с таким не уважающим себя народом есть то же самое, что броситься из огня да в полымя».

Духовенство Малороссии в своем большинстве было возвращено из Униатства, и поэтому тайно очень жалело о потерянной своей власти над народом, близким к рабству, которой их наградили поляки, и поэтому сплели бессмысленную басню относительно московского посольства и всех других. Протопоп черкасский Федор Гурский, присутствовавший на казацком собрании и пользовавшийся авторитетом в народе, как известный богослов и проповедник, взявши текст святого Евангелия, злоупотребляя сравнением прошлого и настоящего, говорил на собрании, что «если, дескать, от трех царей и волхвов были поднесены ребенку Христу дары – золото, ладан и мирра, обозначавшие бытие, страдания его на земле и возвращение на небеса, то есть золото означало Царя, ладан – мертвеца, а мирра показывала Бога, то так и эти подарки, поднесенные от царей народу, знаменуют, чем они одеты или накрыты, в том и будет жить или укрываться народ ими обманутый. Например, дары польские состоят из сукон, покрытых коврами, то будет и народ, живущий с поляками, ходить в сукнах и иметь ковры; турецкие подарки покрыты бумагой и шелком, значит, и народ, живущий с ними, будет способен одевать на себя шелковые и бумажные материи; а московские дары все в рогожках, и неизбежно народ, который будет жить с ними, будет доведен до такого убожества, что оденется он в рогожки и под рогожки. И эти выводы вернее предсказаний всех оракулов мира».

Эта басня больше всего подействовала на простых депутатов, на большинство казаков. Они начали откровенно высказывать недовольство против Хмельницкого, «называя его предателем отчизны, будто бы подкупленным послами, и что они, освободив себя из-под польского гнета, пролив большую кровь, пожертвовав многими тысячами братии, положивших головы свои за свободу отчизны, снова добровольно продаются в неволю и отдаются такому народу, который не подал им никакой помощи в самую лихую годину, не подал даже воды промыть кровавых наших уст, и лучше нам быть в непрерывных войнах за свободу, чем накладывать на себя новые цепи рабства и неволи. Да и кому из соседних народов можно отдаться без страха и трепета? Одни из них непрерывно гнобят мусульманством, не терпят открытого богослужения христианского даже на собственной земле, другие торгуют своей братией, несмотря на единоверие и на единокровие, продают один другого бесстыдно и без упреков совести. А вер у них столько, сколько слобод, а в их домах, нередко и в одном доме их несколько помещается, и одно семейство из-за разных вер не может вместе жить и есть из одной посуды, а вся вера у них состоит в разборе икон и крестов, и какой из них красивее, тот и достоин почитания в оказании помощи людям. Для бога ж, творца всех и господа, неведомо, что у них для него остается. Поэтому, если нам с таким народом объединиться, то или они нас распродадут по одному, или переморят на своих улицах и перекрестках, потому что никто из них не пустит в свой дом никакого нашего перехожего, а тем более с табаком, употребление которого считается у них страшным грехом, смертным грехом и единым людским грехом во всем мире».

Гетман, успокоив возмущение собрания повторением своих клятв, «что он никогда и в мыслях не имел и не будет иметь намерения неволить их к ущемлению их прав и вольностей, и советовал только, из своей искренности отношений к ним и общей родины, поставить себя на крепкие ноги надежным союзом и объединением с другим народом, чего все нормальные державы всегда ищут, а нам особенно это необходимо с точки зрения, как я уже говорил, положения нашей земли и новизны нашего положения», и после этого распустил собрание по домам. На этом Сейм свою работу закончил.

Иностранных посланцев Хмельницкий одарил за их подарки и, написав в своих грамотах со всей вежливостью и благодарностью за приветствие и приглашение монархов, дал им прощальную аудиенцию и на ней заверил каждого отдельно о неизменной верности своей их монархам и постоянном уважении к их народам. При том он всемерно будет стараться к единению своего народа с ними, когда в нем пройдет то яростное сопротивление к такому объединению, рожденное омерзительным тиранством над ним польского правления, которое и во сне их пугает и действует на него, как некоторое отвратительное чудище.

Господарь молдавский Липула в апреле 1650 года прислал гетману Хмельницкому через боярина молдавского Морозия письмо, соглашаясь в нем отдать свою дочь Ирину в жены сыну гетмана Тимофею и объяснял при этом, что он всегда желал брака, но препятствием была продолжительная война Хмельницкого с поляками и угрозы тамошнего известного вельможи Потоцкого, который давно желал брака дочери его со своим сыном, а семья Потоцких управляет почти всем Польским правительством. Но теперь, будучи полностью уверенным относительно мирного покоя, особенно имея письмо от двора турецкого и разрешение на брак этот самого султана, его господаря, который заверяет о своей опеке во всех случаях, сообщает гетману о согласии на брак и просит прислать сына своего к нему в город Яссы с достаточным однако конвоем, чтобы со стороны Потоцких не было организовано какой-нибудь вражеской провокации, потому что от своих разведчиков он узнал, что на границе Буковины собралась немаленькая ватага польских волонтеров под руководством молодого Потоцкого.

Хмельницкий отправил своего сына в Молдавию с почетным караулом и достаточной охраной из числа своей гвардии, выслав следом за ним пятитысячный корпус казаков под видом пограничного разъезда. Но как только молодой Хмельницкий под городом Могилевом переправился через реку Днестр и приблизился к городу Сороки, польский корпус, выйдя из балок и садов, атаковал молодого Хмельницкого со всех сторон, вынудив его конвой сойти с лошадей и забраться на церковное кладбище и там отбиваться, оставив весь свой обоз с богатством на разграбление полякам. Радуясь такому успеху, они начали грабить обоз и одновременно штурмовать на кладбище казаков с намерением перебить всех до единого, находящихся в окружении, и не выпустить никого, кто бы мог сообщить об этом разбое. Но корпус казаков, который следил все время за походом сына гетмана, неожиданно окружил поляков и, выстрелив по ним из мушкетов, перекололи всех пиками. Около десяти поляков и сам молодой Потоцкий пробились было через казацкую линию и убежали в поле, но под ними рухнул мост на реке, молодой Потоцкий утонул в воде, а остальные, что застряли в урочище на берегу, были перебиты. Мертвых поляков похоронено около 4000 человек.

После этого побоища в Яссах состоялась свадьба молодого Тимофея Хмельницкого с дочерью Господаря Молдавии Анной, и вернулся он с женой в Чигирин. Гетман потом жаловался на Потоцкого королю о злодейском нападении на свадьбу сына, которая совершена по добровольному согласию, а Потоцкий этим пренебрег, допустив большие потери своих людей и значительных сумм. При этом гетман заметил, что если что-то неприятное случается между свадебными и их соперниками, то это в порядке вещей давних обычаев пиров и банкетов, на которых без пьяных не бывает. Король на это письмо так и не ответил Хмельницкому, однако этот свадебный случай стал первым шагом к новой войне.

Молодой Хмельницкий недолго прожил в браке. Польские министры подговорили Радулу, Господаря Мультянии, одного из регионов Валахии, и Ракоци, князя Венгерского, прогнать тестя его с молдавского правления, и Тимофей вынужден был с войском казацким отправиться, чтоб снова помочь вернуть тестю кресло молдавского Господаря. Поход тот подготовлен был очень быстро и точно так же быстро завершился желаемым успехом, войска мультянские и венгерские были повсеместно разбиты и разогнаны, а сам Господарь Мультянский был убит под Бухарестом. Господаря молдавского снова посадили в свое кресло, и казацкие войска, в большинстве своем, были отправлены домой. С Тимофеем остался только один Корсунский полк с полковником Мозирою. Но когда Тимофей вместе с тещей и своей женой проходил с тем полком приграничной стороной с Молдавией, тоже возвращаясь домой, то на пути, недалеко от города Сочавы, окружили его большие толпы войск польских и мультянских вместе с бунтовщиками молдавскими, недовольными своим Господарем, которые и собрали снова мультян и поляков, зная о небольших силах при Хмельницком. После короткой стычки Хмельницкий вошел в Сочавы и там закрылся в ожидании прибытия своих войск, за которыми он ночью послал надежного гонца. Укрепляя город, осматривал он при этом его самые важные места, и в этот момент пушечным выстрелом со стороны врага оторвало ему руку по плечо, и он умер за несколько часов. Войска казацкие прибыли к городу на второй день после смерти Тимофея, полностью разбили врага, весь табор его забрали, но вместо освобождения вынесли из города тело молодого Хмельницкого и проводили его вместе с женой и тещей к старому Хмельницкому, который, увидев тело сына своего, был близок к помешательству. Плакал Хмельницкий неутешно и долго над сыном своим, на которого имел большие надежды. При его хорошем воспитании и талантах он был выучен гетманом в политических и военных делах, необходимых для настоящего казацкого лидера. Похоронили Тимофея Хмельницкого в семейном Субботовском монастыре в каменной церкви.

Киевский воевода Адам Кисель, выходец из древнего русского рода Святольдов, известных в истории еще с 1128 года между русскими князьями, и с ним поветовые судьи Проскура, Волович и много других тоже выходцев из русских, обращенных в католичество и польское шляхетство, вскоре по опубликовании в Малороссии Зборовского трактата и установлению границ Малороссией и Польшей, прибыли Киев в надежде получить родовые свои усадьбы, отобранные во время войны. Они начали предъявлять свои требования гетману и малороссийскому трибуналу, доказывая, что они по вынужденному уклонению от веры, которая была обусловлена обстоятельствами, сложившимися на их службе в польском королевстве, терять свои родовые усадьбы не должны ни по каким законам и что они также могут нести свою службу в Малороссии, как они это делали в Польше. Гетман после рассмотрения и решения трибунала разрешил просителям вступить во владение их собственности с присягой на верность службе Малороссии и своей отчизне. Но взбунтовавшиеся против этого казаки Киевского, Белоцерковского и Переяславского полков, подговоренные судьей Гуляницким и полковником миргородским Гладким, выгнали всех тех искателей из малороссийских селений и многих из них перебили и ограбили, отчего и сам воевода Кисель скоро после того помер. Гетман воспринял этот поступок за очень тяжкое преступление и повелел провести расследование Уголовному трибуналу и военной комиссии и судить виновных по закону. Суд, подтвердив главными виновниками Гуляницкого и Гладкого, вынес им смертный приговор. Гладкому отрубили голову, а Гуляницкий сбежал и спрятался в Молдавии с тремя старшинами. Остальных старшин и многих из товарищества и рядовых казаков наказали палками, тюрьмой и содержанием прикованными к пушке. И хотя таким образом достаточно много казаков было наказано за убийство и обиды польских чиновников и много искателей получили свое имущество, но поляки признали этот поступок второй причиной к новой войне. Казаки же названных полков, рассердившись на Хмельницкого, что он держит сторону поляков, а их безвинно преследует, ушли из своих селений с оружием и пришли вниз реки Донца и там поселились, где создали так называемый Рыбинский слободской полк.

Хан Крымский 11 ноября 1650 года с мурзою своим Нагайбеком и турецким Агу Нуреддином прислал гетману письмо с предложением от султана Хмельницкому объединить народ Малороссии с Портой в турецком подданстве на самых выгодных условиях, которые он сам может составить и поручить посланцам представить их для утверждения султану. Хмельницкий, приняв посланцев с особенными дружескими почестями и угощениями, однако, отклонил предложенную протекцию на какое-то время, объяснив, что народ, которым он руководит, пока что не расположен ни к каким протекциям, боясь, чтобы не нажить тем самым завистников и не разжечь новой войны, после которой еще не совсем оправился, и что он всегда будет заботиться о том, чтобы склонить народ на их пользу. Посланцы, не достигнув успеха в своем первом предложении, стали уговаривать гетмана на другое, чтобы пойти войной с ханом на Московское царство, которому султан объявит войну в связи с завоеванием царями московскими Татарского и Астраханского царств. Если они Турции и хану той войной будут возвращены, то ему, гетману, будет выделено часть завоеванного от прилегающих к Малороссии областей московских или татарских. Последнее предложение посланцев из-за политических видов Хмельницкого чрезвычайно понравилось, и он, предвидя неизбежную войну с Польшей, надеялся привязать к себе в этой войне самого хана Крымского с еще более надежным успехом от предыдущего. Поэтому огласил он посланцам доверительно, что по завершении с поляками предстоящей войны, которую они развяжут без всяких причин и больше от заматерелой злости своей на Малороссию, он будет готов на все предложения султана и хана. А если еще с позволения султана и хан Крымский благоволит сделать в этой войне ему подмогу, то и те препоны, которые меж единоверцами устанавливаются только религией и народными предрассудками, будут ничтожными и позволят вступиться за союзника и его интересы, которые считаются в подобных случаях общими. Посланцы, будучи такими заверениями Хмельницкого удовлетворенными, отбыли от него утешенными, а гетман, одарив их весьма щедро, писал через них хану о приятельском к нему отношении и о состоявшейся встрече и беседе с посланцами, прося хана обнадежить его со своей стороны о помощи, необходимой в борьбе с поляками.

Отправив посланцев, Хмельницкий сразу же тайно написал царю Алексею Михайловичу письмо, сообщив ему обо всем, что у него было с иностранными посланцами и о новой ожидаемой войне с поляками, и просил при этом царя очень убедительно помочь ему в этой войне. Или, в крайнем случае, совершить своими войсками вторжения на Смоленщину и Беларусь и тем показать малороссиянам и их войскам свою приверженность их пользе и защите, благодаря которым они проникнутся преданностью ему, царю и его народу, для вечного с ним единения, и будут они служить, как бы сказать, задатком на будущее, для будущих договоров и соглашений. Царь поблагодарил Хмельницкого за сообщение ему и его народу новых вестей, обещал помочь отправкой войск своих к Смоленску и в Беларусь, но без объявления Польше формальной войны, чтобы не прославиться наглым нарушителям мира и предыдущих договоренностей и трактатов без убедительных на то причин. А сделает он ту высылку своих войск по причине союзных обязательств, если только не помешает тому нехорошие слухи, что приходят из Астрахани и других низовых городов, в которых с недавних пор начались какие-то недобрые движения.

Хмельницкий, сделав из анализа письма царя вывод о напрасной надежде на помощь, стал готовиться к обороне народа малороссийского собственными силами и комплектовать 20 полков 40 тысячами реестровых казаков. Но число их в каждом полку определено неравным, исходя из состояния сел и числа в них семейств казаков, понесших утраты выходом части из них в состав Слободского Рыбинского полка. Итак, комплектация сложилась следующим образом: полк Киевский при полковнике Антоне Адамовиче – 1200 казаков; Черниговский при полковнике Мартыне Небабе – 1200; Сиверский при полковнике Якове Коровце – 1200; Каневский при полковнике Семене Павлицком – 3000; Переяславской при полковнике Федоре Лободе – 2000; Черкасский при полковнике Иване Воронченко – 3000; Чигиринский при полковнике Федоре Якубовиче – 3000; Уманский при полковнике Иосифе Глухе – 3000; Корсунский при полковнике Лукьяне Мозыре – 3000; Брацславский при полковнике Даниле Нечае – 2000; Калницкий при полковнике Иване Федоренко – 2000; Крапивянский при полковнике Фелоне Джеджеме – 2000; Острянский при полковнике Тимофее Носаче – 2000; Миргородский при полковнике Максиме Тарани – 3000; Полтавский при полковнике Мартыне Пушкаренко – 2000; Гадяцкий при полковнике Сергее Бухале – 1200; Нежинский при полковнике Прокопе Шуменко – 1200; Лубенский при полковнике Дмитрии Кривоносе – 1200; Прилуцкий при полковнике Федоре Киселе – 1200; Винницкий при полковнике Петре Стягайле – 1600 казаков. Кроме регистровых полков имел Хмельницкий еще пушкарей с артиллерией и ее оборудованием под руководством Генерального вицеобозного иностранца Фридргана – 4550 и иностранцев при них в чинах старшинских, которые считались мастерами, 47 человек. Волонтеров, разделенных на 15 охочекомонных полков, насчитывалось 14 500 человек и войск запорожских было наготове 12 000. А всего имел Хмельницкий готового войска более 71 тысячи, в том числе постоянной пехоты между реестровым казаками было 25 тысяч, обученной всем пехотным построениям и маневрам, а при необходимости они умножались спешенной реестровой конницей, наученной боевым приемам и всему при том необходимому.

Мир в Малороссии с поляками согласно Зборовского трактата продлился около года. Поляки сломали его самым подлым и самым бессовестным образом. Они, не объявив, согласно общепризнанному народами праву, формальный войны или причин, что их к этому понудили, неожиданно ночью напали на корпус Брацславского полковника Нечая, что стоял табором возле местечка Краснопилля и полностью разгромили его 7 июля 1650 года. Генеральный есаул Богун, услышав о поражении Нечая, немедленно переправился через реку Буг и напал своим корпусом на поляков в ту самую пору, когда они праздновали победу свою над казаками в таборе побежденных. Убийства были совершены жестокие и без всякой пощады, как над подлыми хищниками, а не европейскими войсками, и когда они молили о пощаде, то им, отказывая, говорили: «Прощание воинам, а наказание предателям!» Спаслись от смерти только те, кто разбежался в разные стороны, а оба табора, польский и Нечая со всеми обозами, запасами и артиллерией, остались на месте, как добыча корпуса Богуна, который и похоронил тела убитых казаков и поляков, которых убитыми оказалось 3719 человек, том числе польский полковник Казимир Каневский.

Гетман Хмельницкий, узнав от Богуна о начатых поляками вражеских действиях и состоявшихся с ними боях, сразу же отправил в помощь корпусу Богуна другой казацкий корпус под командованием полковника Глуха. А к хану крымскому послал нарочного гонца с протестом против нагло начатой поляками войны и просьбой прислать к нему на помощь войска согласно совершенного с посланцем Нагайбеком соглашения, которое он, хан, утвердил. Хан ответил Хмельницкому, что он с войсками прийти ему на помощь готов, но по установленному порядку должен доложить об этом султану. И, получив от него резолюцию о присылке войск, он не задержится, а может быть и сам на помощь придет, если не помешают какие-нибудь чрезвычайные дела, особенно со стороны Московского царства, которое на своих границах против Крыма строит укрепления и ведет военные приготовления.

Есаул Богун, подкрепленный полковником Глухом, отправился от Краснополья вперед, преследуя поляков в их границах, и 18 июля он наткнулся на их табор возле местечка Купчицы при Вознесенском монастыре. Польские войска были под командою Польного гетмана Потоцкого. Они окопались под монастырем по самые уши. Богун пытался разными маневрами вывести поляков в поле на открытый бой, но успеха в этом не достиг, ибо держались они своих окопов, не высовывая головы. Ничего не оставалось, как предпринять формальный штурм окопов поляков. Но сметливость Богуна открыла ему более выгодный путь, и он 21 июля, разделив свой корпус на три части, приказал двум из них на рассвете приступить с двух сторон к польскому табору и делать фальшивые на него атаки, лежа на земле, а третьей части из отборных казаков подползти к монастырю и овладеть им любой ценой. Эта часть казаков, во время фальшивой стрельбы и поднятого преднамеренного крика двух остальных частей, пробилась в монастырь и овладела им очень удачно, и по сигналу к ним подошли остальные казаки и установленной на монастырских строениях артиллерией открыли огонь по польскому табору. Поляки, не имея возможности открыть ответный пушечный огонь, приступили к монастырю только с саблями и карабинами, но их встречали и опрокинули мушкетами и казацкими пиками. Отступление их назад в середину табора сопровождалось тоже пиками казаков, они погибали огромными толпами. Остальные спасались бегством через свои окопы с тем только, что при себе имели. Их обозы со всеми запасами и артиллерией остались в таборе и были богатой добычей казаков. Убитых казаков торжественно похоронили в монастыре, их насчитали 1715 человек, а поляков завалили землей в окопах и насчитали 9674 тел.

Есаул Богун, отчитываясь перед гетманом о своей славной победе над поляками, докладывал при этом, что через пойманных им «языков» и польских шпионов, евреев, узнал о больших польских силах, которые идут с Польши на город Слуцк под командованием князя Четвертинского, и что ему необходима поддержка только людьми, а артиллерии и запасов у него больше чем достаточно. Гетман отписал Богуну в своей резолюции, чтобы он в удобном месте ждал его прибытия с войсками, а сам бы не отваживался нападать на такого многочисленного врага, чтобы не быть разбитым и чтобы недруг с того не куражился, ибо, дескать, обкураженный поляк загонистей диких коней татарских. Тем временем приходили слухи к гетману, что князь Четвертинский, войдя в границы Малороссии с многочисленной польской армией, совершает этот поход по варварской системе или, как говорится, по калькам бывшего дикого завоевателя татарского Батыя, что он сжигает все села малороссийские и уничтожает жителей тамошних без всяких причин и необходимости и оставляет за собой пустыню. Гетман, спеша с главным своим войском против князя Четвертинского, встретился с Богуном в окрестностях Житомира и приказал ему, пройдя впереди польской армии, известить по селам, что он один с корпусом своим ведет разведку о вражеской армии и отходит от нее, не будучи в состоянии ей противостоять. Он и в самом деле, повернув в сторону, расположил свой табор в выгодном месте, укрепил его самым лучшим образом и ждал на себя врага. Гетман, который расположился близко, но в закрытом от Богуна месте, сообщался с ним через разъезжие команды, узнавая о движении врага. Крик людей, рев скота, что убегали в леса и другие убежища, пожары с дымами, что поднимались над селами, оповестили о приближении армии Четвертинского. Богун немедленно выслал отряд отборный конницы против польской армии и велел ей, нападая на авангард вражеский, отдаляться от него назад к своему корпусу. Такими маневрами враг был приведенный к самому табору корпуса Богуна. Поляки, поняв с первого взгляда о его малочисленности, без дальнейшего обдумывания немедленно напали на табор со всех сторон, откуда только могли. Началась с обеих сторон стрельба из пушек и мушкетов, и дым, который от этого поднялся, занял большое пространство и накрыл сражающихся. Гетман этого только и ждал, он выступил со всеми своими силами с закрытого места и ударил с тыла и во фланг врагу, поставив его между двух огней. Враг, поворачиваясь назад для обороны, конечно же, был в замешательстве, оттого и потерял боевой порядок. Богун, не спуская глаз с противника и заметив разлад, немедленно выпустил из табора свою пехоту с пиками и ударил на смешавшуюся пехоту врага, не давая ей опомниться и перестроиться. Со стороны гетмана сделано то же самое. И враг, сбившись в кучи, без всякого порядка отступал сам не зная куда. Польская конница, почувствовав невозможность защитить пехоту, пустилась открыто в бегство, а конница казаков бросилась ее гнать. Поражение врага было полным и очень губительным. Пехота, видя себя лишенной конницы и главных начальников, начала сдаваться в плен, кидая мушкеты, стоя на коленях просила пощады во имя наисвятейшей панны Марии. При таком имени убийство немедленно было прекращено, и все затихло, остатки польской пехоты были объявлены пленными, всего 7346 человек, в том числе 32 офицера, конница привела еще 13 человек пленных офицеров, взятых при погоне. Поляков убито и похоронено 17 139 человек. Состоялась эта битва 13 сентября, в среду, в ней казаков было убито со старшинами 2173 человека. Все польские обозы с запасами и вся их артиллерия с 63 пушками достались как добыча казакам. А польских пленных Хмельницкий отослал в подарок крымскому хану для выкупа и получил от него сообщение, что он с войсками прибудет на помощь Хмельницкому будущей весной.

Гетман, одержав такую славную победу над поляками, не был ею утешен, поскольку его окружали толпами семьи казаков и всех других жителей Малороссии, собравшиеся с многочисленных селений, сожженных и разрушенных Четвертинским, и доводили его до слез. Они просили его о помощи, а он не знал, чем такому количеству людей помочь, тем более что приближалась зима. И все же, обеспечив их продуктами питания, захваченными у поляков лошадьми и волами, а самых бедных еще и деньгами, велел им идти на зимовку в селения Гадяцкого и Полтавского полков, а весной селиться по рекам Суле, Пслу и Ворскле на малороссийских, так называемых Булавинских, землях, о наделении которыми гетман дал в те полки приказ. Эти выходцы, поселившись в тех местах, заложили основы трех слободских полков – Сумского, Ахтырского и Харьковского, и были те полки с другими такими же полками под бессменным командованием гетманов и правительства Малороссии со всеми правами и привилегиями аж до времен гетмана Самойловича.

Король польский, получив извещение о поражении польской армии, которая была под командованием князя Четвертинского и состояла из самых лучших польских сил, повелел по всему королевству готовиться к повторному наступлению на Малороссию. Между тем как в польских провинциях все было в движении и каждый, кто был назначен в поход, вооружался, король потребовал особый корпус немецких войск от Маркграфа Бранденбургского, который считался в польской Пруссии польским вассалом. Маркграф прислал корпус свой под командой генерала Донгофа. От герцога курляндского король также требовал корпус войск для оказания ему помощи. Но, поскольку герцогство, в соответствии со своими законами, не обязано давать свои войска за пределы государства, то король и Речь Посполита, вежливо прося герцога, обязались письменно не считать это за обязанность, а только как добрую волю, совершенную по просьбе Польши и преданности к ней курляндцев.

Гетман со своей стороны также занимался приготовлением к обороне. Он, пополнив свои полки на место выбывших новыми воинами, укрепил приграничные города сильными гарнизонами из милиции и достаточной артиллерией со всеми запасами, имел при себе готового войска 73 тысячи человек, которые были размещены по квартирам от Днестра до реки Припять.

С первых чисел марта 1651 года все войска польские и казацкие были в движении и друг за другом следили. По информации, польский король двигался походом со своей армией к реке Стир, куда и другие его войска подтягивались. Казацкие войска своими корпусами направлялись в ту же сторону. Крымский хан с 20 тысячами своей армии двигался вверх по Днестру и встретился с армией Хмельницкого за день пути к реке Стир. Встреча хана с Хмельницким была примечательной и, по признанию знатоков, не сулила ничего хорошего. Хан принял Хмельницкого с наигранной вежливостью, требовал от него клятв на подтверждение обещаний, сказанных Нагайбеку относительно царства Астраханского, и не сводил с него глаз, наблюдая за выражением лица гетмана. Хмельницкий, выкручиваясь из того лабиринта, отвечал хану всегда двузначно и неопределенно и обещал в дальнейшем более основательно над тем подумать. Прощание было довольно холодным и таким же не обнадеживающим. Однако выбрали они табор обоих войск, казацкого и татарского, и расположили его над рекою Стиром между болот при городке Берестечке, где гетман обустроил свои обозы вагенбургом (полевое укрепление) и укрепил его окопами с артиллерией, а хан поставил свои вьюки отдельно от вагенбурга, сзади своих войск и построил их фалангой.

От передовых казацких войск пришла весть, что польская армия, своевременно переправившись через реку Стир, идет вдоль этой реки до Берестечка и насчитывает около 300 тысяч человек. 11 мая она стала на виду казацкой и татарской армии и представляла собой ужасное зрелище блеском своим и стоном земли от многолюдства, особенно от многочисленной конницы. Гетман расположил свою армию на правом фланге татарской, пехоту умножил спешенной конницей и поставили ее в середине грубой фалангой с артиллерией на фасах и в центре, прикрыв правый ее фланг своей конницей. Битва началась в 9 часов утра страшной стрельбой пушек и мушкетов с обеих сторон. Поляки, имея в центре своей армии прусские и курляндские войска, заняли все пространство перед казацкой и татарской армиями своими войсками, имея намерение окружить их со всех сторон, но болотистая местность этого не позволила. Казацкая пехота после первых выстрелов ударила пиками и опрокинула пехоту немецкую, смешав ее, погнавши в середину польской армии. Но в этот самый момент татарская армия, которая прикрывала левый казацкий фланг, занимая самые выгодные высоты, покинула свои позиции и пропустила поляков, что позволило им атаковать казацкую пехоту с фланга и тыла, так что она стала с трех сторон окружена и стеснена. Гетман, заметив отступление татар, повел часть своей конницы на их место сзади пехоты, но туда пробиться уже не смог. Поэтому он с командой охраны, отделившись от армии, поскакал в другую сторону искать татар, чтоб просить хана вернуться на свое место. Конница казаков, увидя, что гетман отдаляется от армии, повернула следом за ним, а пехота осталось окруженная со всех сторон. Она, будучи бита и оставленная на окончательную гибель, решила пробиваться к болоту и там ждать окончательной своей судьбы. Немцы кричали ей сдаваться, поляки также предлагали сдачу в плен, но казаки отвечали, что лучше умереть со славой, чем жить опозоренным. Сомкнувшись теснее, рукопашным боем, пиками и саблями пробилась в густые лозы, что росли вокруг болота, и там укрепилась. Поляки, считая, что та пехота уже в их руках и они всегда ее могут забрать в плен или перебить всех до одного, оставили ее в лозах до утра, поскольку солнце было уже на заходе. А все обозы казацкие, чтобы были в вагенбурге со всеми запасами, особенно с большим числом верховых и вьючных коней, и вся артиллерия, достались в руки польской армии.

В то время как поляки праздновали победу в казацком таборе и тешились его запасами, казаки, что засели в лозах, непрерывно думали о своем освобождении и оправдали собой ту пословицу народную, что нужда обостряет ум человека. Дождавшись ночной темноты, разложили они свои пики по болоту по 5 штук вместе и в полторы четверти один от другого, а концами вровень друг к другу, и по тем копьям, лежа на них, катился каждый казак с бока на бок к другому краю болота, и таким образом прокатились все они через болото на твердую землю, а последние из них вытащили и все копья. Не останавливаясь долго на твердой земле, пошли они искать свою конницу и гетмана, и около полудня нашли их, когда те пасли своих лошадей и безутешно горевали, что пропала их пехота. И что это было у всех за счастье и радость несказанная, когда они увидели друг друга! Сделавшие для пехоты короткий отдых, угощали конные казаки пехотинцев стеблями катрана вместо обычного обеда, потому что ничего другого из продуктов, кроме травы, не имели, а после такого угощения отправились они к Каменец-Подольскому.

Гетман рассказал при этом урядникам своим историю с ханом татарским, что когда перенял он хана за болотами после отступления его с поля битвы, то умолял убедительно, предлагая все свои, какие только имел, богатства, лишь бы он вернулся на поле боя и помог защитить оставленные в опасности казацкие войска. Но тот, назвавши гетмана христианским гяуром, ответил со злобой и лютостью, что на границах с Буковиной он виделся с судьей Гуляницким, и тот рассказал ему о переписке и переговорах гетмана о союзе и протекции с московским царем. И что он, гетман, скорее сделает мир злосчастным, чем счастливым, но хан никогда таких союзов и протекций не допустит, приведет со всех сторон на землю Малороссии свои войска и войска турецкие, польские, и сейчас делает тому начало, если только гетман не примет турецкой и его стороны против Москвы. Гетман как ни выкручивался, что ему в нынешнюю военную пору и будучи в таком критическом состоянии никак нельзя пускаться на новые такие важные поступки, а надо подумать об этом во время мира, однако хан ничего этого не принял во внимание и расстался с ним с прежними угрозами. А гетман потом узнал, что избежавший смерти судья Гуляницкий из Молдавии перебрался в Польшу, а оттуда посланный был от короля и сенатора Лянцкоронского на Буковину встретить хана с большими для него подарками и значительными суммами, которые хану и поднесли, и все тайны Хмельницкого тогда Гуляницкий и раскрыл. Приближаясь к своим границам, хан захватил в плен многих малороссиян, которые думали, что он их союзник, и поэтому считали себя в безопасности. Казаков запорожских тоже много ушло от гетмана, оправдываясь необходимостью обороны своих зимовников от татарского нападения.

Король польский, воодушевленный предательством хана и одержанной таким образом великой победы над казаками, разделил свою огромную армию на две части, и одну из них под командой князя Четвертинского отправил для захвата Киева, куда король намеревался прибыть со штатом своим и армией на зимовку, а другая часть во главе с самим королем отправилась на Волынь и к Каменец-Подольскому. Хмельницкий, потерявший под Берестечком около 20 тысяч своего войска, не утратил при этом мужества и за короткое время пополнил свою армию из городских гарнизонов и милиции, вооружив их запасной амуницией из арсеналов Чигиринского и Черкасского полков, и выступил с ней против армии Четвертинского. Гетман застал ее возле местечка Фастова, где она отдыхала в полной безопасности, ибо поляки из-за своего легкомыслия и гордости думали о Хмельницком и казаках, что они где-то прячутся на удаленных границах, не смея им показаться, и, конечно, уже мечтали, как будут праздновать с королем в Киеве и наслаждаться тамошними роскошью и услугами киевлянок.

Гетман, подойдя к армии польской на рассвете, спрятал значительную часть своей пехоты в садах и огородах Фастова, обнесенных рвами, которые служили пехоте казацкой хорошими окопами, а всем остальным войском атаковал польский табор, устроив сильнейшую пальбу из пушек и мушкетов и двинувшись вперед не останавливаясь. Поляки, будучи полуголыми, хватались за оружие, но уже построиться как следует не могли, а, сбежавшись толпами, направились к огородам и садам, чтобы там построиться и двинуться вперед. Но казацкая пехота, находящаяся там в засаде, подпустив поляков на близкое расстояние, сделала по ним очень удачный и сильный залп из мушкетов, повалив их на землю тысячи. Остальные попытались возвратиться в табор, но были встречены всеми казацкими войсками, потерпев еще одно поражение. Конницу польскую, что садилась на лошадей и строилась в линию, тогда же перемешала выстрелами и пиками казацкая конница, и она начала бежать вслед за князем Четвертинским и его штатом, что побежали первыми и почти что в одних подштанниках.

Итак, армия Четвертинского была разбита и разогнана в полном беспорядке. Войска курляндские, что были с поляками, спрятались в местечке и прислали от себя депутатами своих офицеров, предлагая сдачу в плен и умоляя пощады. Гетман, разоружив их, отпустил домой с условием и под присягой не возвращаться к королю и не участвовать во вражеских действиях в дальнейшем против казаков под угрозой наказания отступников виселицей. Табор польский со всеми запасами и артиллерией, богатой ставкой Четвертинского и других вельмож польских, достались казакам как добыча и компенсировали их потери под Берестечком. Убитых поляков похоронено на месте 12 972 тел, а взято в плен курляндцев и отпущено домой 3215 человек. Состоялась эта битва 27 августа, в четверг.

Возле Фастова узнал гетман Хмельницкий, что князь Радзивилл с литовскими войсками, пробираясь на помощь Четвертинскому по правому берегу Днепра, разрушил много сел и сам город Киев, что был без обороны, ограбил. Услышав о поражении Четвертинского, повернул назад в Литву со значительными награбленными богатствами. Получив это извещение, Хмельницкий немедленно бросился с легкой конницей преследовать Радзивилла и, обойдя его ночью, сделал засаду возле Маслова Ставища. И как только тот с корпусом, идя беззаботно, поравнялся с Хмельницким, то гетман, напав сбоку, разбил войска Радзивилла полностью и вернул все награбленное с лихвой, получив весь его обоз со всеми запасами и его собственной казной. Возвращаясь из Маслова, Хмельницкий разбил еще несколько сильных польских отрядов под Белой Церковью, которые были направлены от армии королевской искать и помочь Четвертинскому, но наткнулись на Хмельницкого, ставши жертвой его храбрости.

Король со своей армией, которая насчитывала более 150 тысяч человек, пройдя от Берестечка на Подолье, взял в осаду тамошний город Камянец. Гарнизон, который был в крепости под командованием полковника Глуха, отбивал атаки врага в течение 9 недель. Но, наконец, из-за своей малочисленности и в связи с тем, что иссякли продовольственные запасы, 29 сентября он сдался королю, и в его числе 312 человек отправлены как военнопленные на Жмудь.

Король зимовал в Камянце и в его окрестностях. Гетман, имея при себе войско в 60 тысяч человек с полным вооружением, в 1652 году выступил с ним против королевской армии и нашел ее возле местечка Жванец. Армия короля расположилась просторно и роскошно, то есть с неуважением относительно врага и в надежде на свою численность. Хмельницкий в первый день своего наблюдения за королевской армией рекогносцировал ее и вокруг малой, но отборный конницей и легкими с обеих сторон перестрелками. Во вторник, 29 апреля, на самой заре гетман начал атаку польской армии со стороны местечка, имея с собой только конницу с малым числом легкой пехоты и артиллерии. Основные силы пехоты он разместил среди ночи по садам и огородам со стороны Хотина и Каменец-Подольского. После первых выстрелов из пушек польская армия выстроилась против атакующих казацких войск и поставила здесь лучшую прусскую пехоту с артиллерией. Гетман, отвлекая эту пехоту и весь правый фланг врага своими маятниковыми наездами конницей, дал знак пехоте своей, находящейся в засаде, и она, выйдя неожиданно, ударила в тыл правого вражеского фланга – сделав первый выстрел, атаковала его пиками. Пехота прусская, поворачиваясь к обороне, показала своей тыл казацкой коннице, легкая пехота, которая выступала за ней, напала тоже с пиками на пруссаков, и они, будучи атакованными с обеих сторон, перемешались беспорядочно и подались в середину своей армии. Казацкая пехота, преследуя их, не давала им набивать мушкеты и построиться, а поражала своими пиками врага, обороняющегося штыками. Гетман, присоединившись к своей пехоте с обоих ее флангов, изменил тем самым всю картину боя, захватив всю артиллерию правого вражеского фаса. Противник начал было перестраиваться, восстанавливая свой фронт против фронта казацкого, но Хмельницкий в то самое время атаковал его всеми своими силами и разорвал на две части. Одна часть почти со всей конницей под командованием самого короля начала отступать к Камянцу, и Хмельницкий приказал войскам против нее делать только вид наступающих, а вторая часть с пехотой прусской направилась в сторону Могилева, и ее гетман атаковал со всей жестокостью. Она, не имея у себя артиллерии, скоро начала сдаваться в плен, была обезоружена, окружена кордоном из казаков и отправлена в город Корсунь на досмотр. В плен было взято 11 313 человек, среди них два генерала – Донгоф и Осолинский, которых гетман держал при себе с почестями и вернул им все их экипажи и пожитки. Весь же табор с обозами и артиллерией достался казакам. Но из него королевские экипажи и палатки с людьми и всем, что было королевским, отправлены вслед за королем под охраной казацкого конвоя, который королем был одарен с публичным признанием перед своими войсками, «что грубые казаки вежливее и великодушнее от нас, прославленных образованиями, и я им уже второй раз обязан жизнью на срам нашей чести».

На другой день после битвы Хмельницкий со всем своим войском выступил вслед за королем до Каменец-Подольского. Но на пути встретили его сенатор Лянцкоронский и генералы Потоцкий и Собиевский, предлагая мир от короля, который присягой утверждал Зборовский трактат в полном его объеме. В доказательство этого, пока от чинов и Речи Посполитой придет формальное утверждение мира и король его ратифицирует, остаются у гетмана заложниками прибывшие три урядника и четвертый с ними генерал Осолинский, находящийся у гетмана в плену. Остальных же плененных урядников и всех рядовых просил король отпустить домой. Гетман на все согласился, выполнил просьбу и отпустил пленных, вернув при этом прусским войскам шпаги и все оружие с необходимыми обозами и дорожными запасами. В свою очередь и казаки, находившиеся в плену у поляков, были возвращены на свою родину. Ратификация, подписанная 27 сентября, получена Хмельницким 11 октября, по всей Малороссии была опубликована с торжественными молебнами по всем селам и церквам. Войска гетман распустил по своим квартирам, и все было приведено в мирное состояние. Польских заложников объявили свободными, они были гетманом с почетом и подарками отпущены домой, обеспечены на дорогу всем необходимым. Но один из них, сенатор Лянцкоронский, имея тайные от короля инструкции, остался жить в Чигирине частным образом до дальнейших указаний короля.

В ноябре 1652 года прибыли к гетману в Чигирин посланцы турецкие Нураддин Ага с эфендием Оглы-Селимом и крымский мурза Нагайбек с сопровождением, а к ним присоединился и польский сенатор Лянцкоронский. Они все вместе огласили волю своих Дворов и данные им полномочия и наказы уговорить гетмана вместе воевать с их державами против Московского царства и отобрать у него на пользу хана Астраханское царство. Хан лично писал при этом гетману, что установленные им против интересов хана тайные сношения с московским царем и все обиды он с охотой прощает и готов забыть навечно при первом согласии гетмана в ходе встречи. А что касается взятых им нынешним летом малороссийских пленных числом до 3000, то он их немедленно возвращает к своим очагам, он их рассматривает как заложников выполнения обещаний, взятых на себя гетманом. Хмельницкий, используя все свое искусство в политике и все красноречие, доказывал, что нет никакой возможности ему вступать в новую войну, понеся большие потери в предыдущих. Посланцы, ни на что не обращая внимания, требовали от гетмана лаконичного ответа: да или нет, вступает ли он с ними в союз или провозглашает себя их врагом, и что они имеют от Дворов своих повеление на случай несогласия гетмана положить ему на стол меч и лук, что означает войну. Гетман просил считать его нейтральным, и в этом состоянии он обязуется помогать им тайно деньгами, лошадьми, оборудованием и другим военным имуществом, что значит на войне немаловажным. Но и это предложение гетмана было отброшено, посланцы настаивали выставить свою армию против Москвы. Гетман, наконец, после долгих переговоров сказал, что он надеется на рассудительность самих послов, благодаря чему они поймут и признают невозможным ему сейчас вступать в новую наступательную войну, не укомплектовав свои войска, которые понесли большие потери и не приобрели необходимых военных знаний. А без этого легко принести только вред союзникам вместо ожидаемой помощи, и однажды испорченное обычно бывает тяжелее наладить, чем сделать заново. Послы, согласившись в конце концов на такие важные резоны гетмана, дали ему 10 месяцев на поправку армии и, одаренные щедро гетманом, разъехались. А хан вслед за этим вернул малороссийских пленных домой.

Гетман, покончив с послами, сразу же тайно направил в Москву Генерального судью Якова Гонзевского и через него письмо к царю Алексею Михайловичу следующего содержания: «Неоднократно и разнообразно давал я знать Вашему величеству о намерениях султана Турецкого и хана Крымского вместе с польским королем объявить вам войну за Астраханское царство и другие претензии, и что они меня к этому приглашают против моей воли и желания, и я отказывался от их предложений до сих пор под разными предлогами, особенно постоянными войнами, которые я вел с поляками. Но теперь, когда эти войны я закончил Зборовским трактатом, то присланные от всех тех держав специальные посланцы настоятельно требовали от меня воевать вместе с их державами с Вашим царством. В противном же случае они объявят мне войну и введут в Малороссию три свои армии. Я сколько ни отказывался крайней своей невозможностью, что требуется немало времени на улучшение разрушенного и оголодавшего, однако они ко всему этому остались глухими и всерьез не берут, подозревая меня в склонности и преданности Вашему величеству и народу Вашему, о чем их проинформировал предатель, который от меня направлялся в Москву, но потом за преступление был присужден к смертной казни. Это судья Гуляницкий, избежавший казни, прячется в Крыму и Польше. Насилу я смог уговорить посланцев с большим для меня пожертвованием, согласившись на 10 месяцев отсрочки для приведения армии моей к надлежащему порядку, а все другие мои просьбы, даже об обычном нейтралитете, остались напрасными. Итак, остается теперь судить о тех делах Вашему величеству и выбирать способы им противостоять самые подходящие и самые надежные, и призываю все клятвы на душу мою, что про войну с Вами и Вашим царством и думать мне несносно. Я отдаю вечной анафеме и божьему суду всякого, который мыслит, как неприятель, по отношению к единоверцам и однородцам, последних остатков в греческой церкви благочестия и древнего апостольского православия, угнетаемого и унижаемого во всем мире магометанством и папством. Но если, Ваше величество, и теперь Вы откажетесь опередить недругов, и допустить их войти в Малороссию со своими армиями, и приневолить меня идти с войсками моими войной на Ваше царство, то извините меня и не осудите, что стану поневоле неприятелем, и на такой случай клянусь перед Богом и целым миром, что буду не повинен в крови единоверных христиан, пролитой за интересы неверных народов. Для отвращения этого зла или, по крайней мере, ради его уменьшения есть надежный способ, то есть объявить полякам войну и ввести сейчас в их земли две армии или два добрых корпуса, один – в Белоруссию и Смоленск, а другой – в Литву. Поляки вынуждены будут оттянуть туда все свои силы, а турецкие и татарские войска я с божьей помощью надеюсь удержать в их границах, придерживаясь оборонной тактики. Если же войска Вашего величества будут счастливы в успехах, так и я в дальнейшем могу принять участие в наступлении. Но все эти положения необходимо утвердить соглашениями и присягами, чтобы не думалось о предательстве, а я всю свою душу открыл перед Вами и свидетель тому бог, что говорю сущую правду».

В ответ на письмо Хмельницкого царь Алексей Михайлович прислал к нему боярина Василия Бутурлина, своего советника, и с ним двух думных бояр, и через них устно и в письме царь сообщал Хмельницкому: «Высокочтимому и славному малороссийскому и казацкому гетману Зиновию Михайловичу Хмельницкому наше царское уважительное слово. Известием Вашим о вражеских помыслах соседних держав и добрыми против них советами мы очень довольны и благодарны вам, предостойный гетман. А войска наши давно стоят на границах своих в хорошем состоянии и благонадежности, но выступить им за границу без доброго приятеля и надежного помощника сомнительно. А если бы ты, гетманушка, соизволил с нами объединиться, то все сомнения были бы отброшены, и мы поручили бы Вам всю свою армию, как человеку разумному и славному воину. А то, что ты пишешь о соглашениях и обязательствах, то мы готовы все исполнить верою и правдою, как закон христианский и совесть повелевают. Однако чтобы в дальнейшем не было разномыслия и колебаний с обеих сторон, то хорошо бы объединиться и укрепиться нам на вечные времена, как единоверным и единокровным, чтоб враги наши не насмехались над нами. А соглашение об этом и давние права малороссийские и казацкие, которые мы за ними укрепим и подпишем за себя и наших наследников, то не будут они нарушены вечно. А что ты предложишь нашим боярам и своими думными людьми для лучшего устройства общих интересов, мы на то будем согласны. И как только соглашение утвердим, то и войска направим на неприятеля немедленно, а между собой воевать нас, храни нас Господь, сам дьявол может на то уговорить, а нам православным и мыслить о таком злом деле, честное слово, грешно. А дума наша есть и будет, чтобы защитить и сберечь народ православный от врагов и мстителей, чего мы и от вас желаем. И видит бог, что в правде и истине и под святою порукой объединиться вечно с Вами и народом Вашим желаем, и Вам о том с уважением пишем».

После прибытия в Чигирин царских послов гетман Хмельницкий созвал чиновников и самых уважаемых казаков от войска и сообщил им о прибытии к нему царских послов, которые приглашают его с войском и народом к единению с Московским царством, и что бывшие ранее у него посланники турецкие, польские, вместе с татарскими, настоятельно требовали у него объединения с их державами и участия в военных действиях против Московского царства за их интересы. При этом он предлагал, чтобы чины и войско, приняв к зрелому рассуждению все эти иностранные требования, решили единогласно, какую из этих держав выбрать и с ней строить свое будущее. Потому что «по нынешним обстоятельствам нам безусловно надо быть на чьей-то стороне, поскольку нейтралитет не принимается, да и на будущее – зависть и интересы соседей не оставят нас в покое и без попыток покорить нас, как я раньше вам об этом говорил, а теперь вы все и сами видите».

Молодые чиновники и казаки высказали снова свое согласие на объединение с турками, убеждая, что «у них военный народ пользуется особым уважением и почетом, для крестьян у них нет еврейский аренды и больших налогов, которые есть в Польше. И, что наиболее важно, у них нет крепостных и людей на продажу, как это имеет место с крестьянством в Московском царстве, и все это видно на примере соседних княжеств – Молдавии и Валахии, которые могут служить за образец. И если, как говорит гетман, нам невозможно быть самими собой без посторонней протекции, то турецкая протекция есть более надежная из других, и, несмотря на их мусульманство, каждый турок, который присягнул своей бородой, никогда уже от этой присяги не отступит и слово свое не сломает. А христианские клятвы и даже присяги бывают только маской, под которой прячется лукавство, предательство и всякого рода неправда, и самые важные свои действия они называют политикой, содержанием которой есть один хитрый обман, и чем тот обман больше и вреднее, тем больше прославляются и возвеличиваются лица, его творящие, как самые первые в государстве и единственные разумные люди и политики».

Гетман и старые казаки возражали молодым разными и многими аргументами против объединения с турками, которых они не знают, доказывая, что «поддаться христианам добровольно под власть неверных или быть с ними в приятельских отношениях и общении – для христианства это смертельный грех и поступок перед всем христианством позорный и, по сути, есть то же самое, что самоубийство, ибо, имея с ними общение, невозможно уберечься, чтобы не сойти с пути христианского и не заразиться паскудством мусульманским. А что есть важнейшее в мире, как не сохранение и уважение веры своих отцов – божественной и единственной в мире? Уважайте, слушайте, что святой Павел, этот избранный апостол Христа, который преодолел и победил мудрецов всего мира своими доказательствами об истинности нашей веры христианской, что сказал он в конце жизни о своей вере в Христа. Он благодарил бога искренне, что „течение жизни скончах и веру соблюдох“. А когда такой великий муж и такой божий ревнитель и его угодник, укрепляемый всегда благодатью свыше, когда он благодарил бога за уважение веры в нем, то нам, грешникам сущим, разве тем более не необходимо всячески думать об уважении веры своей, которой живем и существуем? Но это мы говорим лишь о великой вере нашей, а когда иметь в виду ее в наших народах, то, когда соединимся с неверными и ударим по царству Московскому, этой единственной свободной христианской державе, с нами единоверной, и подчиним ее под власть магометанскую, в которой пребывают наши единоверны Иераршества – Константинопольское, Иерусалимское, Антиохийское и Александрийское, то что мы тогда будем перед лицом мира? Воистину, ни что другое, как только притча во языцех и посмеяния в людях, и будем еще окаяннее от народов содомского и гоморского, уничтоженных божьим правосудием. Да и сами тогда будем, как сломанный корабль в широком море, гонимый со всех сторон бурей и лишенный пристанища и надежды на спасение, и будем теми же, как были после нашествия Батыя под властью татарской, то есть невольниками службы христовой или отступниками и рабами, которые гибнут душой и телом».

Речь гетмана и старых казаков растрогала, наконец, молодых противоборцев до слез. Многие из них говорили и повторяли гетману: «Верно рассуждаете и правильные указания ваши. Да будет по глаголу вашему и мнению!»

Гетман, воспользовавшись смягчением сердец, поручил Самуилу Богдановичу и переяславскому полковнику Павлу Тетере составить договорные статьи с Московским царем и подать их на его рассмотрение и всей Малороссийской Раде.

Составленные статьи, после рассмотрения и одобрения их гетманом и Радой, были оглашены послам царя, которые, согласившись с их содержанием, подтвердили своей присягой от имени царя и Московского царства о вечном и нерушимом уважении согласованных договоренностей. Со своей стороны, послы потребовали взаимной присяги от чинов и народа Малороссии в соблюдении этих договоренностей. Договорные статьи, подписанные гетманом и чинами, 6 января 1654 года были ими подтверждены. Для остальных чинов и войска был назначен город Переяслав, где они также в присутствии послов царских принесли присягу и получили подарки от царя. Но послы требовали при этом, чтобы и Запорожское войско присягнуло соблюдать статьи договора. Однако на это гетман ответил, что «запорожцев у нас немного, и включать их в это соглашение ни к чему, потому что они из нас набираются и к нам возвращаются, и к соблюдению статей они ненадежные, потому что их вольница – для них самое главное, и является средством их существования».

Договорные статьи состояли из многих пунктов, но важными для казаков и народа было только три: первый – чтобы быть им на условиях всех прежних договоров, заключенных с Польшей и Литвой и утвержденных решениями королей Польского и Великого княжества Литовского, и пользоваться всеми преимуществами и свободами вечно без никакой отмены; второй – чтобы собственность всех родов, их усадьбы и приобретения, оставались неизменно при них и их наследниках вечно и под охраною прав давних русских и литовских, и по ним пользоваться всем этим было бы свободно и без ограничений; третий – чтобы в их дела и суды никто другой не вмешивался, а чтобы они сами осуществляли суд, и решать все вопросы между собой должны по своим правилам и своими избранными из самих себя судьями и начальниками. Был и такой пункт: «Если мы, гетман со старшиной и войском, кого за службу выделим или наградим хутором, мельницей или селом, а он будет просить государя подтверждения об этом, то Государь пусть подтвердит».

Добавлена статья о православном польском шляхетстве, которое осталось в Малороссии, чтобы ему быть здесь при своих правах и привилегиях, равных с малороссийской шляхтой и под защитой войска. Но статья эта стала со временем громовым ударом для правительства и самой горькой пилюлей для тех, кто допустили в свою защиту таких злонамеренных людей. Они поблагодарили и отплатили им точно так же, как древние племена хананейские и аморейские отплатили племенам израильским за милость, что те их не погубили, а оставили возле себя. Польское шляхетство всегда было среди первых чинов и должностей в Малороссии и среди ее войск, и тем самым подводило под власть и правительство немало мин своим коварством, откровенным предательством на пользу Польши. А народу Малороссии дало выпить самую горькую чашу продажности и введения его в подозрение о неверности и в тиранские муки, над ним учиненные, ибо весь разброд и побоища, что случились после Хмельницкого, были они причиной.

Отпуская царских послов с договорными статьями, гетман их щедро одарил очень дорогими азиатскими и польскими подарками и с ними отправил своих посланцев – судью Гонзевского и полковника Тетерю с благодарным адресом к царю. В нем он объяснил все, о чем договорились с царскими послами на пользу объединения народов, и просил при этом царя ратифицировать и подтвердить договорные статьи соответствующими своими грамотами, которые от царя незамедлительно через его посланцев и были присланы гетману. Царь, утверждая все то, о чем договорились, проявил откровенную благодарность свою российским чинам и народу, уравняв их личные привилегии с привилегиями бояр и дворян и всеми степенями московскими, чего в договорах не было пояснено, а содержалось в соглашениях с Польшей, где несколько раз узаконено и подтверждено, что объединяемся как равный с равным и вольный с вольным.

Ратифицированные статьи и царские грамоты, после того как их получили, были опубликованы по всей Малороссии с надлежащими почестями, копии из них оставлены в архивах всех местных правительств, а оригиналы отправлены в архив малороссийского трибунала под охрану национального присяжного архивариуса.

Итак, свершилось самое выдающееся событие в истории русского народа: он снова стал единым. Огромная заслуга в этом, в первую очередь, принадлежит Богдану Хмельницкому, чья инициатива и настойчивость сыграли решающую роль. Обладая умом и прозорливостью государственного деятеля и подлинного национального лидера, он прекрасно понимал, что народ Малороссии, как часть русского народа, может сохранить себя только в единстве с народами Московского царства – единоверными и единокровными.

Объединение Малороссии с Московским царством обеспокоило почти все Дворы Европы. Система равновесия государств уже тогда начала зарождаться. Московское царство, хотя само по себе и не имело еще у соседей большого веса, как разрушенное и ослабленное недавними ужасами самозванцев и междоусобиц, однако зависть соседей, которые были хорошо осведомлены о его огромных просторах в сумме с Малороссией и ее многочисленным народом, с ее храбрым воинством, не оставалась без своей реакции. И хотя Польша уже всем соседям надоела со своими тревогами и неустойчивым правлением, однако все желали иметь дело с этим государством, обреченным на постоянные перемены, чем видеть Россию могучим государством, неожиданно вознесенным до царств могучих и страшных, притом без всяких потерь и ущерба, и как будто бы с небес таким бесценным даром усиленным. И поэтому гетман Хмельницкий был со всех сторон атакован жалобами и угрозами за свою протекцию, и от многих дворов были требования, чтобы он вернулся к нейтральному состоянию, а со стороны Турции, Польши и крымского хана ему была объявлена война вместе с Московским царством, и Хмельницкий вынужден был несколько раз произнести с грустью слова царя Давида: «Тесно мне везде!» Однако великодушие его, здравый рассудок и ум с широкими и глубокими знаниями политики преодолели и ничуть не поколебали его приверженность царю и Московскому царству, и он, начав готовиться к новой войне, сообщил царю о своих распоряжениях относительно ее, которые царь одобрил и сразу же приступил со своей стороны к действиям.

Армия объединенной России была поделена на четыре больших корпуса, и их действия начались 15 апреля 1655 года. Гетман с тридцатью тысячами своих войск, выступив к польским и турецким границам, разместился возле города Заслава для отражения польских и турецких войск, которые собирались как раз там нападать. Боярин князь Бутурлин с тридцатитысячным великоросским войском и пятью тысячами малороссийских казаков разместился в дельте реки Ворсклы, рядом с Кодаком, чтобы отражать татарские набеги. Князь Хованский с тридцатитысячным корпусом великоросских войск был отправлен в Белоруссию, к реке Сож, чтоб отражать польские войска на случай их прихода к Смоленску. К этому городу отправлен и Наказной гетман малороссийский Иван Золотаренко, назначенный гетманом из нежинских полковников. Под его командованием были полки Нежинский, Черниговский и Стародубский и семь других полков численностью 20 тысяч реестровых казаков и 5 тысяч охочекомонных. В корпусе Золотаренка служил урядником и младший сын гетмана Юрий Хмельницкий, посланный отцом для освоения военного искусства и опыта. Наказному гетману было поручено гетманом и царем взять город Смоленск. Он организовал осаду города со всех сторон 27 мая. Осада была встречена поляками частыми и жестокими вылазками и перестрелками, но Золотаренко всегда их отбивал с большим успехом и потерями для поляков. Наконец, укрепив осаду шанцами и редутами, начал обстрел города из пушек и мортир. Ведя его несколько недель, одновременно увеличивал высоту насыпей для поднятия батарей, чтобы стрелять непосредственно в сам город. Такой стрельбой он разбил и сжег много магазинов, казарм и других строений, было убито много польских солдат и жителей города.

Царь Алексей Михайлович из-за чумы, которая разразилась в том году, переехал из Москвы в Вязьму и часто наведывался к Смоленску в табор, который осаждал город. Гарнизон смоленский, соорудив на возвышенности рядом с соборной церковью наблюдательный пункт, наблюдал с него, что делается в шанцах и казацком таборе. И, однажды, приметив въезд в табор царя, дождались ночи 27 июля и неожиданно совершили из города мощную вылазку двумя отрядами, из которых один напал на шанцы, а другой нацелился на табор. Золотаренко, имея каждой ночью для подкрепления шанцевых войск отдельные резервы за пределами шанцев, которые осажденные ночью видеть не могли, окружил оба отряда резервами и шанцевыми войсками и после первых выстрелов по ним из пушек и мушкетов, ударил пиками. Поляки, отстрелявшись из своих мушкетов и пистолей, не успевали заряжать их снова и оборонялись саблями, но против пик они не устояли, а, сбившись в кучи, начали отступать в город с огромными потерями. Но, оказавшись окруженными со всех сторон, пробиться в город не могли и, бросая мушкеты, просили пощады, что им и было предоставлено. Их разоружили и отогнали до рассвета за табор, а утром они были представлены царю в количестве 2389 человек с 33 начальниками. Убитых похоронено 4 623 тела.

Царь, будучи очень довольным рассудительностью и мужеством Золотаренко, храбростью его войск, очень тепло поблагодарил его и уговаривал начать генеральный приступ на город и взять его штурмом. Но Золотаренко доказывал царю, что по правилам опытного воина только тогда необходимо прибегать к напряжению всех сил и допускать чрезмерные потери войска, когда этого нельзя достичь искусством и сама необходимость вынудит идти на такую крайность, а он надеется достичь желаемого результата без дальнейших потерь. Царь, выразив на рассудительность Золотаренко свое удовлетворение, велел действовать в соответствии с его расчетами. И Золотаренко заметил, что городской вал от реки Днепр построен без земляных насыпей, так как монастырские валы строились в надежде, что разбить их ядрами пушек с низкого места невозможно. Ночью он велел рыть под этот вал подкоп и установить мину. Когда все было подготовлено и мина начинена порохом, то в середине августа Золотаренко отдал приказ войску быть готовому к генеральному штурму. Подкоп взорвался на рассвете во вторник, и мощный взрыв подорванную землю разбросал по городу с большим грохотом, нанеся гарнизону и гражданам много потерь, вселив большой ужас. В ту же минуту подготовленные войска ворвались через пролом в город и устроили пальбу из мушкетов и полевых пушек, которые тоже были втянуты в город.

Польские войска, которые были размещены по разным бастионам и на городских валах и которые уже наполовину уменьшились во время вылазок и перестрелок, начали было собираться и строиться против казаков, но казаки, не давая им на это время, поражали их своими выстрелами, и особенно пиками, и устроили страшное смертоубийство и кровопролитие, отчего те начали убегать, кто в город, кто в городские дома и церкви. Золотаренко пожалел город, его дома, и не велел их штурмовать и уничтожать, но приказал войсковым музыкантам играть на трубах и сурмах, а войску кричать о мире и согласии. Услышав это, поляки и горожане, выходя на улицу, бросали от себя оружие и вставали на колени, целуя каждый крест, сложенный из своих пальцев.

Итак, город Смоленск был взят силой оружия. После очистки его от трупов и разрушений и создания полиции и охраны, в город въехал царь Алексей Михайлович с полным триумфом и праздновал здесь победу свою в соборной церкви благодарственным молебном, который состоялся тогда же и по всем церквям. После этого был дан банкет урядникам и войску, которых царь лично поблагодарил за их к нему верность и воинское мужество, одарил их разными подарками и деньгами в зависимости от заслуг и отличия каждого. Самым видным урядникам подарил золотые и серебряные коряки на лентах, которые носились через плечо. Другим были подарены дорогие сабли, пистоли и разные уборы. Наказному гетману и Хмельницкому оказаны особые почести и преподнесены подарки, а для всего воинства малороссийского царь подарил грамоту 16 сентября 1655 года, в которой, кроме всего прочего, было написано: «В соответствии с природным нашим человеколюбием и великодушием к нашим верноподданным, а особенно видя искреннее к нам отношение малороссийского войска, которое при взятии города Смоленска не щадило жизни, чему мы сами свидетели, поэтому мы, со вниманием к такому его подвигу относясь и обнадежив себя и далее в его службе нам с той же верностью и тщательностью с его Наказным гетманом Золотаренком, обдариваем отныне и на грядущие времена это малороссийское войско от высшей до низшей старшины с их наследниками, которые были в этом с нами походе, честью и достоинством наших российских дворян. И по этой жалованной нашей грамоте никто не должен из наших российских дворян во всех случаях принижать их относительно себя, как заслуживших это своей жизнью и здоровьем, и непорочной верностью против нашего неспокойного и обманного неприятеля. И такой нашей наимилостивейшей грамотой разрешаем им везде тешиться и веселиться и, как гарантию своей заслуги, каждому при себе иметь».

От Смоленска Золотаренко отправили с корпусом в Беларусь и Литву. Подойдя к речке Сож и переправившись через нее без всякого сопротивления с польской стороны, в ноябре 1655 года он окружил город Гомель, принадлежавший Малороссии, но отобранный поляками после уничтожения в нем казацкого гарнизона с их командиром сотником гомельским Опанасом Зинченко. Осада этого города и сопротивление сильного польского гарнизона были жестокими. Золотаренко, взяв город штурмом, приступил к замку, который был как будто бы полуостров, окруженный рекой Сож и природными валами, которые возвышали замок и делали его почти неприступным. Осада замка и стрельба по нему продолжались несколько дней без всякого успеха. Штурмовать его без больших потерь казалось невозможным. Поэтому Золотаренко выбрал из неизбежных зол меньшее. Он повелел вытащить на Спасскую церковь и звонницу мортиры и пушки и стрелять из них вовнутрь замка, бросая при этом туда и бомбы. Такой прием принес желаемый успех. Бомбами в замке подожгли строения во многих местах, и весь замок наполнился пламенем. Тушить его было невозможно из-за пушечных ядер. Поляки ради собственного спасения решили сделать вылазку с намерением поджечь Спасскую звонницу и церковь или при неудаче спасаться бегством. Открыв ворота замка, двинулись они большой колонной из города. Золотаренко, увидя это, дал возможность пройти колонне подальше и тогда ударил по ней с трех сторон, и после выстрела с обеих сторон началась сеча саблями и убийство пиками. Вскоре врага одолели, уничтожив его почти поголовно. Замок с городом и со всеми запасами достался победителям.

Из Гомеля Золотаренко с корпусом выступил к городу Новый Быхов, который также принадлежал Малороссии и, окружив его блокадой, расположенной в близлежащих селах по причине зимней поры и больших холодов, совершал по городу из квартир частые атаки пехотой. Наконец, во время польского праздника Трех королей, когда польские войска после молитвы занимались банкетом, а случившаяся оттепель ослабила холод, ночью Золотаренко подступил с пехотой под Быховский замок и с помощью лестниц ворвался в него при небольшом сопротивлении врага. Овладев замком, казаки открыли из него огонь из пушек по городу и городским бастионам. Польские войска, которых выбили из замка и которые собрались в городе, сколько ни пробовали атаковать замок с намерением его вернуть себе, но каждый раз казаки атаки эти отражали с большими потерями для поляков. Наконец они решили покинуть город и пробираться пешком в Литву или до ближайшего города. Но казаки, которые квартировали по селам, по приказу Золотаренко окружили их в лесу на Минской дороге, и они, после небольшого сопротивления, вынуждены были сдаться в плен. Этих пленных вместе с гомельскими пленными в количестве до 3000 человек Золотаренко отправил со своим конвоем царю в Смоленск с сообщением об успехах своего войска. Царь благодарил Золотаренка за большие подвиги и военные успехи и прислал ему много подарков и Почетный лист с особенной благодарностью Юрию Хмельницкому за примерную службу, которого Золотаренко высоко аттестовал царю в своем письме.